Схемы судьбы (2). Замкнутый контур

Я содрогнулась.

Нужен план. Нужно думать. Но мозг отказывался работать. Он был как перегретый процессор, зацикленный на одной ошибке: FATAL ERROR. UNKNOWN ENERGY SIGNATURE.

Я просто лежала, глядя в темноту, и чувствовала, как холод постепенно пробирается сквозь тонкую ткань платья, через солому, добирается до кожи, до костей. Может, просто заснуть. А проснуться… ну, где-нибудь в другом месте. В лучшем.

Но сон не приходил. Приходили только образы. И тихий, настойчивый шепот инстинкта, говоривший, что бежать надо было не от деревни, а от того давящего, изучающего взгляда из-за деревьев. Что самое страшное было не в том, что я сделала, а в том, что кто-то это видел.

И что этот кто-то, возможно, все еще наблюдает.

Серое, мутное утро пробилось сквозь щели в моем укрытии. Я не спала. Я пролежала всю ночь в оцепенении, время от времени впадая в короткие, тревожные забытья, где мне снились искры и гудящие трансформаторы.

Тело болело везде. Каждая мышца, каждый сустав. Последствия удара током, бега по лесу и ночи на твердой, холодной земле. Я выбралась из стога, отряхивая с себя солому. Мир вокруг был сырым, пропитанным туманом. Поле, лес на горизонте, и далеко в стороне – тонкая струйка дыма из труб той самой деревни.

Кичкино.

Она была единственной точкой на карте этого незнакомого мира. Единственным местом, где были люди. Пусть странные, пусть пугливые. Но люди. У меня не было еды, не было теплой одежды, не было понимания, куда идти. Оставаться в лесу – означало замерзнуть, заблудиться или стать добычей тех самых «волков», о которых говорил мужик с телеги.

Нужна была информация. Хоть какая-то.

Я побрела обратно, к деревне, двигаясь медленно, будто сквозь густой сироп. Каждый шаг давался с усилием. Я вошла в деревню с другой стороны, не через ту площадь, где было… то самое. Но деревенские тропинки все вели к центру, к колодцу.

У «журавля» уже стояли несколько женщин. Они наполняли тяжелые деревянные ведра, их лица были сосредоточенны, усталы. Увидев меня, они не замолчали, как вчера. Они просто приостановились, и в их глазах я прочла то же самое: настороженное любопытство, смешанное с усталой жалостью. Я была для них событием. Неприятным, но не неожиданным.

Я подошла, остановившись в паре метров. Вчерашняя пожилая женщина была среди них. Она узнала меня, кивнула едва заметно.

– Выжила, значит, – сказала она не мне, а словно констатируя факт для всех. – Ночь-то была студёная.

– Да, – выдавила я. Голос был хриплым от холода и неиспользования. – Спасибо за хлеб.

Она махнула рукой.

– Не за что. Голод – не тётка. Пить дашь?

Она снова зачерпнула из своего ведра и протянула мне ту же деревянную кружку. Я взяла её дрожащими руками. Вода была еще холоднее, чем вчера, и от этого еще вкуснее. Я выпила залпом, чувствуя, как холодная влага разливается по желудку, ненадолго прогоняя внутреннюю дрожь.

– Слушай, дитятко, – начала женщина, понизив голос. Остальные притихли, делая вид, что заняты своими вёдрами, но уши, казалось, навострились. – Ты вчера… не одна сюда пришла.

У меня похолодело внутри.

– Что? – спросила я, слишком резко.

– Мужики сказывают. По краю леса, на закате, кто-то ходил. Не местный. Не похож. Как тень. Искал что-то. Или кого-то.

Взгляд той самой острой, худой женщины вонзился в меня.

– А утром Гришку-пьяницу нашли. Возле избы Власовой. Жив, слава богам, но сам не свой. Трясёт всего, мычит, говорить не может. Говорят, русалка его поцеловала. Или молния с ясного неба ударила.

Она смотрела прямо на меня, и в её глазах не было страха суеверий. Был холодный, расчётливый интерес. Она что-то подозревала.

– Может, и молния, – сказала я, опуская глаза. – Гроза же была.

– Какая гроза? – фыркнула другая. – Ни грому, ни ветру. Тихо было.

В воздухе повисло напряженное молчание. Я чувствовала, как на меня смотрят. Как оценивают. Лохмотья, бледное лицо, дрожь. Или не дрожь, а… что-то другое? Видят ли они во мне угрозу? Или просто несчастную дуру, на которую свалились все беды?

Пожилая женщина вздохнула, разрывая паузу.

– Ладно, не трави душу. Ты, милаха, отсюда вали. Пока цела. Охотники эти… они к полудню могут нагрянуть, разнюхают. Ступай по дороге на восток, к переправе. Может, караван какой купеческий встретишь. С ними безопасней.

Она сунула мне в руку еще один кусок хлеба, на этот раз завернутый в чистую тряпицу. В её движении была окончательность. Она помогала, но и отстранялась. Я стала опасной. Не из-за того, что сделала, а из-за внимания, которое на себя навлекла.

Я кивнула, не в силах вымолвить еще одно «спасибо». Повернулась и пошла прочь, чувствуя на спине их взгляды. Шёпот возобновился сразу же, как только я отошла на несколько шагов.

– …точно нечисть…

– …глаза горят…

– …старосту предупредить надо…

Я ускорила шаг, свернула за первый же угол и прислонилась к холодному бревну избы, закрыв глаза. Охотники. Значит, были правы. За «необычным» тут действительно охотятся. Как за зверем. И они уже здесь. Где-то рядом.

Информация, которую я хотела, обернулась против меня. Теперь я знала слишком много. Значит, и они, эти охотники, могли знать. Про «молнию». Про странную девчонку.

Нужно было уходить. Сейчас. Но куда? На восток, к переправе? А что там? Больше людей. Больше глаз. Больше шансов, что меня заметят, вычислят, поймают.

Одиночество в лесу пугало. Но перспектива быть пойманной кем-то вроде тех «охотников» пугала в тысячу раз больше.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Хлеб в тряпице казался невероятно тяжелым. План. Нужен был хоть какой-то план. Дойти до переправы. Оценить обстановку. Может, там будет что-то вроде постоялого двора, где можно будет затеряться. Или… или просто украсть лодку и перебраться на другой берег. Там, может, всё будет по-другому.

Это была хлипкая, почти безумная надежда. Но другой у меня не было.

Я оттолкнулась от стены и, не оглядываясь, зашагала прочь из деревни, на восток, туда, где сквозь утренний туман едва угадывалась колея большой дороги.

Дорога оказалась не такой уж и большой. Просто более наезженной глинистой колеёй, петляющей между полей и перелесков. Я шла, стараясь держаться края, в тени редких деревьев. Каждый шорох в кустах заставлял меня вздрагивать и замирать. Каждая птица, вспархивающая с ветки, отдавалась в сердце коротким ударом.

Я чувствовала себя загнанным зверем. Прозрачным. Казалось, меня видно за версту. Эта дрожь, это бледное лицо, эти нелепые лохмотья – всё кричало: «Смотрите, вот она! Диковинка!»

Солнце – то самое, желтое – поднялось выше, но не принесло тепла. Оно светило холодным, безжизненным светом. Второе, оранжевое, пряталось где-то за облаками, напоминая о себе лишь смутным свечением на горизонте.

Я дошла до развилки, где дорога расходилась на три направления. Никаких указателей, конечно. Я замерла в нерешительности. Восток – это какая из них? Я посмотрела на солнце. Оно было… там. Значит, нужно идти от него? Или к нему? В голове всплыли обрывки школьного курса географии, но они тонули в панике. Я не могла думать.

– Сомневаешься?

Голос прозвучал прямо за моей спиной.

Я вскрикнула – коротко, глухо – и отпрыгнула в сторону, спотыкаясь о кочку. Сердце вжалось в горло, готовое выпрыгнуть.

На дороге, в двух шагах от того места, где я только что стояла, стоял мужчина.

Он появился бесшумно. Как будто возник из воздуха. Он был невысок, плотно сложен, одет в потертую, но крепкую дорожную одежду темно-зелёного и коричневого цветов – не броскую, сливающуюся с лесом. На плече – небольшой котомка. Лицо… обычное. Не молодое, не старое. Загорелое, обветренное, с короткой, аккуратной щетиной. Ничего примечательного. Кроме глаз. Они были серыми, как речная галька, и абсолютно спокойными. В них не было ни угрозы, ни дружелюбия. Была только внимательная, отстраненная наблюдательность. Как у ученого, рассматривающего редкий вид жука.

– Прости, если напугал, – сказал он. Голос у него был ровным, нейтральным, без деревенского акцента. – Вижу, путник заплутал. Не часто тут таких встретишь.

Я отступила еще на шаг, инстинктивно прижимая к груди сверток с хлебом.

– Я… я не заплутала, – солгала я, и ложь прозвучала настолько жалко, что мне самой стало стыдно.

Он не улыбнулся. Только слегка склонил голову набок.

– Понимаю. Тогда, может, просто устала? Дорога до переправы неблизкая. А вокруг, – он обвел рукой окрестности, – не самый безопасный край. Одной идти… неразумно.

В его словах не было открытой угрозы. Была констатация факта. И предложение. Очень чёткое.

– Кто вы? – спросила я, стараясь вложить в голос твердость. Получилось скрипуче.

– Ланс, – представился он просто. – Странствующий торговец. Редкостями. – Он потрогал свою котомку. – Иногда информация – самая ценная редкость. А у тебя, судя по всему, её избыток. Или наоборот – острая нехватка.

Он смотрел прямо на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на потрескавшихся губах, на синяках под глазами, на мокрых, грязных волосах. Он видел всё. Видел панику. Видел истощение. Видел тот самый вопрос «что делать?», который, казалось, был выжжен у меня на лбу.

– Мне нечего продавать, – прошептала я.

– Не всегда продают за монеты, – парировал он. – Иногда – за историю. За… объяснение. Что привело тебя на этот тракт в таком виде? И главное – что случилось в деревне позавчера вечером? Слухи ходят любопытные. Про молнию без грома.

Внутри всё похолодело. Он знал. Не просто подозревал. Он знал.

– Я не знаю, о чем вы, – сказала я, и голос предательски задрожал. – Меня… сбросил конь. Я заблудилась.

Он помолчал, изучая меня. Потом медленно кивнул.

– Хорошо. Допустим. Тогда давай заключим сделку. Я предлагаю тебе еду, защиту в пути и знание дороги. А ты… расскажешь мне свою историю. Настоящую. Когда будешь готова. Без принуждения. – Он сделал небольшую паузу. – Альтернатива – идти одной. И встретить тех, кто не будет ждать, пока ты «будешь готова». Они просто возьмут. И разберут на части, чтобы понять, как ты устроена.

Он сказал это так же спокойно, как говорил о погоде. И от этого было в тысячу раз страшнее.

Мой разум, наконец, заработал. Быстро, почти истерично, взвешивая варианты. Идти одной – значит стать лёгкой добычей для тех «охотников» или умереть от голода и холода в лесу. Идти с ним… С незнакомцем, который явно знал больше, чем говорил. Который выглядел как самый опасный хищник из всех возможных – потому что был умным и расчетливым.

Но в его предложении была логика. И даже какая-то… честность. Он не притворялся добрым самаритянином. Он предлагал сделку. Я – информация. Он – выживание.

Я была в ловушке. И эта ловушка казалась единственным выходом.

Я посмотрела на его спокойное, невозмутимое лицо. На эти серые, всё видящие глаза. И кивнула. Один раз. Коротко.

– Хорошо, – выдохнула я.

– Разумный выбор, – сказал Ланс, и впервые в уголке его глаза что-то дрогнуло. Не улыбка. Скорее, удовлетворение от правильно решенной задачи. – Тогда пошли. Первый привал сделаем у ручья, в лесу. Там можно будет отдохнуть и… поговорить.

Лесной ручей оказался нешироким, с холодной, прозрачной водой, стремительно бегущей по камням. Ланс выбрал место под разлапистой елью, где земля была сухой, а низкие ветви создавали нечто вроде естественного навеса. Он сбросил котомку, развел костер с пугающей быстротой и ловкостью – несколько сухих веток, щепотка какого-то трута из кармана, пара точных ударов кресалом, и яркие, почти бездымные язычки пламени заплясали.

Я сидела на другом берегу ручья, на выступе мшистого камня, и наблюдала за ним, стараясь не дрожать. От костра пахло дымом и хвоей. Запах был удивительно приятным, домашним, и от этого становилось еще страшнее. Потому что это был обман. Уютная ловушка.

– Ешь, – сказал он, не глядя на меня, и протянул через ручей на длинной ветке что-то вроде лепешки и полоску вяленого мяса. – Пока горячо.

Я взяла еду. Лепешка была твердой, безвкусной, но теплой. Мясо – соленым и жестким. Я ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по замерзшему телу, а голод, которого я почти не замечала, просыпается с волчьей силой. Я старалась не подавать вида, но, кажется, съела всё за считанные секунды.

Ланс ел свою порцию неторопливо, методично, его движения были экономны и точны. Закончив, он вытер руки о траву, достал из котомки небольшой бурдюк, отпил и снова протянул мне. Вода внутри пахла кожей и чем-то травяным, но была чистой.

– Итак, – начал он, когда я сделала глоток. Его голос снова стал ровным, деловым. – Начнем с простого. Как тебя зовут?

– Варя, – ответила я почти автоматически. Не было смысла врать в мелочах.

– Варя. Хорошо. Откуда ты, Варя? Не «где тебя конь сбросил». Откуда ты родом? Твой выговор… он не здешний. И одежда. И манера держаться.

Он задавал вопросы не как следователь, а как коллекционер, заполняющий карточку экспоната. Это бесило и пугало одновременно.

– Из далеких краев, – сказала я, глядя в костер. – Вы бы не знали.

– Попробуй. Я много странствовал.

– За горами. За лесами. – Я цитировала сказку, и это звучало глупо. Но другого ответа у меня не было. Я не могла сказать «из Москвы».

– За горами, за лесами, – повторил он, и в его голосе послышалась едва уловимая насмешка. – И в этих краях все ходят в таких платьях и говорят на языке Ардинии, но с твоим странным акцентом?

Я промолчала.

– Ладно. Оставим происхождение. Перейдем к событиям. Ты была в Кичкино позавчера вечером.

Это было не вопросом.

– Да.

– И там произошел… инцидент. С местным жителем. Гришкой.

Мое сердце снова заколотилось. Я сжала кулаки, чувствуя, как под ногтями впивается ладонь.

– Он напал на меня. Я защищалась.

– Как именно? – спросил Ланс, и его голос стал еще тише, еще внимательнее. – Он был больше тебя, сильнее. Пьян и агрессивен. Как девушка в лохмотьях смогла его остановить? Причем так, что у него до сих пор трясутся руки и он не может связать двух слов?

Я подняла на него глаза. Он сидел неподвижно, его лицо было обращено ко мне, но выражение оставалось непроницаемым. Он ждал. Ждал подтверждения.

– Я… – голос снова подвел меня. – Я испугалась.

– Испуг обычно заставляет бежать или кричать. Иногда – бить. Но не оставляет таких последствий. – Он наклонился чуть вперед. – Расскажи, что ты чувствовала в тот момент. Что было в голове? В теле?

Его вопросы были точными. Они били в цель. Он не спрашивал «что ты сделала?». Он спрашивал о процессе. О механизме.

И я не выдержала. Правда, полуправда, отчаяние – всё смешалось и вырвалось наружу тихим, срывающимся потоком.

– Я хотела, чтобы он отстал! Просто… чтобы исчез! У меня в голове был… шум. Белый шум. И вспышка. Как тогда, когда меня током ударило. И из меня… что-то вырвалось. Я даже не поняла что. Просто… синее. И треск. И запах гари.

Я замолчала, переводя дух. Ланс не перебивал. Он слушал, и в его глазах наконец-то появилось что-то, кроме холодной оценки. Интерес. Глубокий, профессиональный, алчный интерес.

– «Что-то вырвалось», – повторил он за мной. – И это «что-то» имело форму? Цвет? Ты его направляла?

– Нет! Я ничего не направляла! Оно просто… вышло. Из рук. Из всего тела. Я не контролировала это!

– Но ты вызвала это. Своим желанием. Своим страхом. – Он сделал паузу, как бы взвешивая слова. – Это очень важно, Варя. Ты излучаешь силу. Силу, которой здесь не место. Которую не понимают. Которую боятся.

Он сказал это так, будто констатировал диагноз смертельной, но интересной болезни.

– Что это? – прошептала я. – Что со мной?

– Я не знаю, – честно ответил он. – Но за тебя уже могут дать хорошую награду. Люди, у которых есть власть и любопытство. Гильдии. Маги. Или просто… устранить. Как опасную, непонятную аномалию.

Его слова повисли в воздухе, холоднее воды в ручье. Он не угрожал. Он предупреждал. И в этом предупреждении была страшная правда. Я видела её в глазах той худой женщины у колодца. В страхе деревенских. Я была чужой. И не только из-за другого мира. Из-за того, что было у меня внутри.

– И что мне делать? – спросила я, и в голосе прозвучала детская, беспомощная нота.

Ланс посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом встал.

– Пока что – идти со мной. Я довезу тебя до места, где твою… особенность… смогут оценить по достоинству. Или хотя бы понять. Это лучше, чем быть пойманной первым встречным охотником за головами. – Он потянулся за своей котомкой. – Но для этого нам нужны гарантии.

– Какие гарантии? – спросила я, поднимаясь. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

Ланс не ответил. Он вынул из котомки не оружие, а два тонких металлических браслета. Они были темными, матовыми, без каких-либо украшений, только с едва заметными мелкими насечками. Он взял один в правую руку.

– Это наручники подавления, – сказал он тем же ровным, инструктивным тоном. – Они гасят неконтролируемые выбросы энергии. И не дают тебе отойти далеко.

Я отступила на шаг, наткнувшись на камень.

– Нет. Я не надену это.

– Это не вопрос желания, – парировал он. – Это вопрос безопасности. Твоей и моей. Один неконтролируемый разряд в неподходящем месте – и нас обоих могут найти. Или ты убьешь нас случайно, как того пьяницу.

– Я не убивала его! – выкрикнула я.

– Пока что, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталость. Не злость, не жестокость. Просто усталость от необходимости объяснять очевидное. – Но ты могла. И можешь снова. Эти браслеты – не наказание. Это предохранитель.

Он сделал шаг ко мне. Я отпрыгнула назад, к самому краю ручья. Вода хлестнула мне по щиколоткам, ледяная.

– Не подходи!

– Варя, – его голос стал тверже. – Ты сама только что сказала, что не контролируешь это. Я предлагаю тебе шанс дойти до места, где тебе, возможно, помогут научиться контролю. Без этих браслетов ты – ходячая катастрофа. И первая же сильная эмоция – страх, гнев, паника – может эту катастрофу запустить. Ты хочешь этого?

Я стояла, дрожа, глядя на эти безликие металлические обручи. Они выглядели как оковы. Потому что они ими и были. Но в его словах была своя, извращенная логика. Я боялась самой себя. Боялась того, что может вырваться наружу снова.

Он видел мою нерешительность. И воспользовался ею.

Его движение было быстрым, плавным и невероятно точным. Он не бросился на меня. Он просто сделал два стремительных шага, его рука мелькнула в воздухе. Я инстинктивно подняла руки, чтобы защититься.

Холодный металл коснулся моего левого запястья. Раздался тихий, но отчетливый щелчок – будто закрылся сложный замок. Браслет обхватил мою руку, плотно, но не болезненно. Он был легким и… тёплым. Не от тела. От едва уловимой внутренней вибрации.

В тот же миг Ланс нацепил второй браслет себе на правое запястье.

Между браслетами вспыхнула тонкая, почти невидимая нить бледно-голубоватого света. Она была тугая, эластичная, длиной не больше метра. Я потянула руку на себя – нить растянулась, но не порвалась, а в месте соединения с браслетом почувствовалось легкое, предупредительное покалывание.

– Что это? – прошептала я, с ужасом глядя на эту сияющую цепь.

– Связующее поле, – объяснил Ланс, как будто говорил о погоде. – Оно не даст тебе отойти дальше, чем на длину нити. И если ты попробуешь разорвать её силой, или если в тебе произойдет мощный энергетический выброс, браслеты ответят подавляющим импульсом. Болезненным. Мне тоже, кстати, так что я не заинтересован в твоих экспериментах.

Он потянул свою руку в сторону – моя рука дёрнулась за ним. Физическая близость стала вынужденной, неотвратимой. Метр. Всего метр разделял нас.

Я почувствовала приступ чистой, белой ярости. Меня поймали. Купили за лепешку и воду и поймали, как животное. Я рванулась назад изо всех сил, пытаясь разорвать эту мерзкую светящуюся нить.

Боль ударила по запястью, острая, жгучая, как удар раскаленной иглой. Я вскрикнула и отпустила руку. Ланс вздрогнул, его лицо исказила гримаса – он тоже почувствовал это. Он резко дернул свою руку, и меня потянуло вперед, я едва удержалась на ногах.

– Я же предупреждал, – сказал он, и в его голосе наконец прозвучало раздражение. – Это не цепь, которую можно порвать. Это контур. Ты – часть схемы. Попробуешь сломать схему – схема тебя накажет.

Он посмотрел на меня, и в его серых глазах не было ни капли сочувствия. Только холодная решимость и усталость. Усталость от необходимости возиться с опасным, непредсказуемым грузом.

– Успокойся, – сказал он уже более ровно. – Чем спокойнее ты, тем меньше шансов, что тебе снова будет больно. Идём. До наступления темноты нужно отойти от этого места подальше.

Он повернулся и, не глядя на меня, пошел вдоль ручья, вглубь леса. Нить натянулась, и моя рука снова дёрнулась за ним.

Я стояла еще секунду, глядя на его спину, на этот туго натянутый сияющий поводок, соединяющий меня с моим тюремщиком. В груди клокотала ненависть, унижение, страх. Но больше всего – леденящее осознание. Я была в клетке. Самой совершенной из возможных. Клетке, которая была пристегнута ко мне.

Я сделала шаг. Потом еще. И пошла за ним, чувствуя, как каждый мой шаг отзывается легким сопротивлением этой невидимой, но неразрывной связи. Лес сомкнулся над нами, поглощая последние следы дневного света. Наше путешествие началось. Я была не попутчицей. Я была пленницей. А он – моим охотником, конвоиром и, как он сказал, единственным шансом.

Самый худший из всех возможных вариантов. И единственный, который у меня остался.

ГЛАВА 3. НАПРЯЖЕНИЕ В ДОРОГЕ

Мы шли. Молча. Лесной воздух был холодным и влажным, каждый вздох обжигал лёгкие. Я шла на полшага сзади, вынужденная подстраивать свой темп под его широкий, неторопливый шаг. Сияющая нить между нашими запястьями была туго натянута, вибрируя от каждого движения. Она не тянула, но постоянно напоминала о себе лёгким, упругим сопротивлением, как резинка.

Мои мысли были мутными, тяжёлыми, словно пропитанными той же лесной сыростью. Я смотрела на его спину – на потертый плащ, на котомку, ритмично покачивающуюся на ремне, на затылок, где темные волосы были коротко стрижены. Он был спокоен. Абсолютно. Его дыхание ровное, шаги размеренные. Он вёл меня, как ведут лошадь на поводу, не оглядываясь, не проверяя. Просто знал, что я здесь, на расстоянии вытянутой руки, пристёгнутая.

Унижение горело у меня в горле кислым комком. Я была не человеком, не попутчицей. Я была грузом. Опасным грузом, который необходимо доставить в целости и сохранности. Всё, что он говорил у ручья – про «оценку», про «понимание» – было ложью. Красивой обёрткой для простого факта: меня поймали.

– Так и будешь тащить меня на этой… верёвке? – моё собственное голос прозвучало хрипло, ядовито. Я не планировала говорить, но тишина давила сильнее, чем эта нить.

Ланс не обернулся. Не замедлил шаг.

– Это не верёвка. Это поле ограничения. И да, буду. До места.

– А если я захочу… ну, знаешь, по нужде? – я вложила в вопрос всю возможную язвительность.

Он на секунду замер, потом слегка повернул голову, бросив на меня быстрый, безразличный взгляд через плечо.

– Предупредишь. Отойдём в кусты. Длина связи позволяет.

И снова пошёл. Как будто обсудили погоду.

Я стиснула зубы. Злость, беспомощная и горячая, подкатила к горлу. Я хотела ударить его. Чем угодно. Но чем? У меня не было ничего. Только эти дурацкие тряпки на теле и хлеб в кармане. И эта сила внутри, которую теперь сдерживали браслеты. Я инстинктивно попыталась сосредоточиться, почувствовать её – то жужжание, ту сжатость в груди, что была в момент удара. Ничего. Только лёгкое, едва уловимое покалывание в месте, где браслет касался кожи. Как будто что-то усыпили.

– Ты что, вообще не устаёшь болтать? – спросила я, не в силах остановиться. Мне нужно было его раскачать. Вывести из этого проклятого спокойствия. – Или тебе платят за молчание тоже?