Книга 3. Код вины. Скрытый код

Ночь. Он крадется по коридору, босиком, в больничной пижаме. Не знает, зачем идет. Просто чувствует: там, в конце, что-то важное.

За одной из дверей – голоса. Он приникает к щели.

– Объект «Катя» показывает стабильные результаты, – говорит мужской голос. – Эмпатический отклик на 40% выше нормы. Но есть побочка: она помнит. Несмотря на все стирания, базовые эмоциональные привязки сохраняются.

– Усилить дозировку, – отвечает другой, начальственный. – Если не поможет – гиппокамп под коррекцию. Мы не можем позволить, чтобы у нее оставались личные привязанности. Особенно к этому мальчишке.

– К Матвею?

– К нему. Они были рядом в момент активации дара. Возможна резонансная связь. Если она сохранится, оба объекта будут нестабильны. Либо стираем ее начисто, либо…

– Что?

– Либо убираем его. Но он слишком ценен. Так что работаем с ней.

Матвей отшатывается от двери. Сердце колотится где-то в горле. Катя жива. Она здесь. И они хотят стереть ее память о нем.

Он бежит дальше по коридору, заглядывает в двери. В одной – люди в креслах с электродами на головах, глаза открыты, но взгляд отсутствует. В другой – пусто. В третьей…

Он находит ее.

Катя лежит на койке, привязанная ремнями. Глаза закрыты, на лице – маска спокойствия. Рядом с койкой – монитор, на котором бегут волны энцефалограммы. И цифры: «УРОВЕНЬ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ПАМЯТИ: 78%. ЦЕЛЕВОЙ УРОВЕНЬ: 15%».

– Катя, – шепчет он, подходя ближе. – Катя, проснись.

Она не реагирует. Веки даже не дрожат.

Он трясет ее за плечо – бесполезно. Тогда он замечает шприц на тумбочке. Полный, нетронутый. Рядом – инструкция: «Вводить при признаках пробуждения».

Он не знает, что в шприце. Но догадывается: то же, чем пичкают его самого. То, от чего мысли становятся ватными, а сомнения затихают.

Он выдергивает шприц из катетера, вставленного в ее руку. Капля крови выступает на месте укола.

– Я вернусь, – шепчет он. – Я обещаю. Я найду способ тебя вытащить.

Он выскальзывает в коридор. Бежит обратно в свою палату. Падает на кровать, закрывает глаза.

И проваливается в сон без сновидений.

Фрагмент четвертый. Пробуждение.

Он открывает глаза. Над ним – знакомое лицо. Доктор с добрыми глазами.

– С добрым утром, Матвей. Вы сегодня отлично поспали. Как самочувствие?

– Нормально, – отвечает он, и замечает, что на душе удивительно легко. Будто сбросил тяжелый груз.

– Сны видели?

– Нет… кажется, нет. – Он пытается вспомнить, что снилось, но не может. Только обрывки: белый коридор, чье-то лицо, шприц…

– Не беспокойтесь, это нормально. Процесс адаптации иногда временно блокирует сновидения. Зато вы помните, кто вы и откуда?

– Да. Я Матвей. Я из «Рассвета». Я… – он замолкает, пытаясь ухватить ускользающую мысль. – Я был в бою. Там погибла девушка. Картограф. Мы… мы были близки? – Он морщит лоб. – Странно, я не помню ее лица. Только чувство… вины?

– Это нормальная реакция на травму, – мягко говорит доктор. – Со временем память восстановится. Или не восстановится – и это тоже нормально. Главное, что вы живы и здоровы. Сегодня вы вернетесь домой.

– Домой, – повторяет Матвей, и в груди разливается тепло. Он скучал по семье. По отцу, по матери, по Милане. Они, наверное, с ума сходили от беспокойства.

Он встает, одевается. На тумбочке лежит его старый рюкзак с вещами. Он берет его и выходит в коридор. Провожатый – молодой человек в белом халате – ведет его к выходу.

Они проходят мимо закрытых дверей. За одной из них Матвей на секунду задерживается. Ему кажется, что оттуда доносится… голос? Или плач?

– Не отставайте, – говорит провожатый. – Выход здесь.

Матвей идет дальше. И забывает.

Фрагмент пятый. Лес.

Он стоит на опушке, рядом с телом Кати. Оно уже холодное. Милана плачет у него на плече. Отец что-то говорит, но он не слышит.

Он смотрит на лицо мертвой девушки, и внутри – пустота. Ни слез, ни боли, ни вины. Только легкое недоумение: Кто она? Я должен ее помнить?

– Ты как? – спрашивает отец.

– Нормально, – отвечает он. – Просто устал.

Он отворачивается и идет прочь. И не видит, как за его спиной, в мертвых глазах Кати, на миг вспыхивает искра.

Искра жизни. Или проклятия.

Матвей вынырнул из черноты с криком.

Он стоял на коленях перед Ядром, вцепившись пальцами в его холодную поверхность. Лицо было мокрым от слез, хотя он не помнил, когда начал плакать. Грудь раздирала боль – та самая, настоящая, живая, которую он носил в себе пятнадцать лет. Но теперь к ней примешалось нечто новое.

Ярость.

– Они… они забрали меня, – прохрипел он. – Забрали и стерли. А я… я ничего не помнил. Я думал, она мертва. А она была там. Все это время. И я… я ушел. Я не вернулся.

– Ты не мог вернуться, – голос Проповедника раздался откуда-то сбоку. – Ты не помнил, куда идти. Они сделали это профессионально. Ты жертва, Матвей, не преступник.

– Жертва? – Матвей поднял голову, и в его глазах горел такой огонь, что Проповедник на миг отступил на шаг. – Я оставил ее там. Я обещал вернуться и не вернулся. Не потому что забыл – потому что позволил им себя вылечить! Я принял их «лекарство»! Я хотел забыть! Я…

Он замолчал, потому что следующая мысль была невыносима.

Я хотел забыть ее. Потому что так было легче.

– Да, – тихо сказал Проповедник, будто прочитав его мысли. – Ты хотел. Это человечно. Люди не созданы для вечной боли. Они ищут облегчения. И нет ничего стыдного в том, чтобы принять его.

– Но она не приняла, – Матвей встал, пошатываясь. – Она помнила. Все пятнадцать лет. И звала меня. А я не слышал.

– Ты услышал сейчас.

– Сейчас слишком поздно.

– Никогда не поздно, – Проповедник приблизился, положил руку ему на плечо. Легкую, почти невесомую. – Она здесь, Матвей. В Саду. Она ждет тебя. Ты можешь поговорить с ней. Узнать, что было. Можешь попросить прощения. И можешь, наконец, отпустить эту боль. Я помогу.

Матвей смотрел на него. В глазах Проповедника была такая бездна покоя, такое абсолютное отсутствие сомнений, что на миг захотелось просто утонуть в этом взгляде. Перестать думать. Перестать чувствовать. Отдаться.

– Нет, – сказал он. – Сначала я поговорю с ней. Потом решу.

Проповедник кивнул, и в его улыбке мелькнуло что-то, чему Матвей не нашел названия. Уважение? Разочарование? Или предвкушение?

– Хорошо. Иди. Она в восточном крыле, комната двенадцать. Я распоряжусь, чтобы вас не беспокоили.

Матвей шел по белым коридорам Сада, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Воспоминания, которые показало Ядро, не уходили – они встраивались в его личную историю, меняя ее, перекраивая, заставляя сомневаться в каждом дне прожитых пятнадцати лет.

Я помнил ее смерть. Я носил эту вину. А она все это время была жива. И ждала.

Он остановился у двери с номером двенадцать. Простая деревянная дверь, ничем не отличающаяся от других. За ней – тишина.

Он постучал.

– Войдите, – раздался голос. Тот самый, из записи. Из снов. Из самого сердца его кошмаров.

Он вошел.

Комната оказалась маленькой, почти аскетичной. Кровать, стол, стул. На стене – репродукция Ван Гога. «Звездная ночь». Та же, что была в его палате пятнадцать лет назад. У окна, спиной к нему, стояла женщина.

– Ты пришел, – сказала она, не оборачиваясь. – Я знала, что придешь. Я видела это. Тысячу раз. Во сне, в бреду, в те редкие минуты, когда лекарства отпускали.

– Катя…

Она повернулась.

Он смотрел на нее и не мог поверить, что это та самая девушка, которую он помнил (или думал, что помнил). Та была юной, почти девочкой, с глазами, полными жизни и страха. Эта женщина выглядела на сорок, хотя по возрасту должна быть чуть за тридцать. Лицо изрезано морщинами – не столько возраста, сколько боли. Волосы, когда-то темные, теперь были густо пересыпаны сединой. Но глаза… глаза остались теми же. Та же глубина. Та же тоска. Та же любовь, которую ничто не смогло убить.

– Здравствуй, Матвей, – сказала она. – Я так долго ждала.

Он шагнул к ней, остановился в нерешительности. Что говорить? «Прости»? Смешно. Пятнадцать лет мучений не искупаются одним словом.

– Я не помнил, – выдохнул он. – Они стерли. Я думал, ты умерла в том бою. Я… я носил траур. Я винил себя. Но я не знал.

– Я знаю, – Катя кивнула. – Я видела тебя. В Ядре. Много раз. Я могла бы прийти раньше, но… – она запнулась. – Боялась.

– Чего?

– Что ты не захочешь вспоминать. Что ты счастлив без меня. Что я для тебя – только боль, от которой ты избавился.

– Я не избавился, – Матвей шагнул ближе, взял ее за руку. Рука была холодной, сухой, с выступающими венами – рука человека, прошедшего через ад. – Я носил тебя в себе все эти годы. Не помня, кто ты, но чувствуя пустоту. Ты была дырой во мне, Катя. Дырой в форме человека. И только сейчас я понял, что это была ты.

Она смотрела на него, и по ее щекам текли слезы. Первые слезы за многие годы – он видел это по тому, как неуверенно, как болезненно мышцы лица вспоминали забытое движение.

– Я тоже… я тоже носила тебя, – прошептала она. – Все эти годы. Они стирали меня снова и снова, но ты возвращался. Во снах, в видениях, в тех обрывках памяти, которые Ядро не могло уничтожить. Ты был моим якорем. Моим безумием. Моим спасением.

Она упала ему на грудь, и он обнял ее, чувствуя, как худое тело сотрясают рыдания. Пятнадцать лет одиночества, пятнадцать лет боли, пятнадцать лет ожидания выплеснулись в этом объятии.

– Я здесь, – шептал он, гладя ее по седым волосам. – Я больше не уйду. Я обещаю.

– Ты уже обещал, – всхлипнула она. – Тогда, в коридоре. Ты сказал: «Я вернусь». И я поверила. И ждала. Пятнадцать лет.

– Прости.

– Не надо, – она подняла голову, посмотрела ему в глаза. – Ты вернулся. Это главное.

Они стояли так, обнявшись, посреди белой стерильной комнаты, и мир за окнами Сада медленно клонился к закату. Впервые за много лет Катя чувствовала тепло. Живое, человеческое тепло. И это тепло было страшнее любой боли, потому что заставляло надеяться. А надежда в Саду была самым опасным чувством.

Они проговорили всю ночь.

Катя рассказывала – о том, что было после того, как его увели. О бесконечных экспериментах, о попытках стереть память, о том, как она сопротивлялась, цепляясь за образ Матвея как за единственную реальность в мире лжи. О побеге, когда «Курчатовец-1» начал тотальную санацию, и в хаосе ей удалось выскользнуть. О годах скитаний, о встрече с Проповедником, о том, как он предложил ей покой.

– Я отказалась, – сказала она. – Потому что поняла: покой без боли – это смерть при жизни. Я видела этих людей, – она кивнула в сторону окна, за которым в саду сидели пациенты с пустыми лицами. – Они улыбаются, но за улыбкой – ничего. А я хотела чувствовать. Даже если это боль.

– И ты осталась здесь? Добровольно?

– Да. Проповедник позволил. Я стала… кем-то вроде смотрителя. Присматриваю за новыми. Рассказываю им правду. А если они все равно хотят процедуры – не мешаю. Это их выбор.

– А ты? – Матвей смотрел на нее в упор. – Ты сделала выбор?

– Я сделала его пятнадцать лет назад, когда решила помнить. И каждый день с тех пор подтверждаю его заново. – Она улыбнулась. – Знаешь, в этом есть своя ирония. Они хотели сделать из меня пустышку, а сделали самым живым человеком в этом мертвом саду.

Матвей молчал, переваривая услышанное. Потом спросил:

– А что с нами? Теперь, когда мы встретились?

Катя долго смотрела на него. В ее глазах боролись надежда и страх.

– Не знаю, – призналась она. – Я столько лет мечтала об этом моменте, что теперь, когда он настал, боюсь поверить. Боюсь, что это сон. Что я проснусь в своей белой комнате, и тебя не будет.

– Я здесь, – Матвей взял ее за руку. – Реальный. Ты чувствуешь?

– Чувствую.

– Тогда верь.

Она кивнула, и впервые за ночь в ее глазах зажегся свет.

Утром, когда они вышли в сад, их уже ждали.

Проповедник стоял у центральной аллеи, окруженный группой людей в белых одеждах. Рядом с ним замерла молодая женщина с пустым лицом и механической улыбкой.

– Доброе утро, – сказал Проповедник, и его голос был таким же ровным, как всегда. – Я рад, что вы нашли друг друга. Это прекрасно. Но время идет, и каждому из вас предстоит сделать выбор.

– Я уже сделала, – твердо сказала Катя. – Пятнадцать лет назад.

– Ты сделала выбор помнить. Но помнить – не значит жить, – Проповедник шагнул ближе, и его глаза, прозрачные, как вода, остановились на Матвее. – А ты, Матвей? Ты увидел правду. Ты вспомнил. Теперь ты знаешь, что носил в себе пустоту, а не вину. Что чувствуешь?

– Я чувствую… – Матвей замолчал, прислушиваясь к себе. – Я чувствую злость. На них, на «Курчатовцев». И благодарность – тебе, за то, что показал. И… – он посмотрел на Катю. – Любовь. Которая никуда не делась за эти годы.

– Любовь, – повторил Проповедник, и в его голосе впервые прорезалась странная нотка – не то презрение, не то зависть. – Любовь – это самый сильный якорь боли. Она привязывает к прошлому, не дает двигаться дальше. Ты хочешь освободиться от этого груза?

– Нет, – ответил Матвей. – Я хочу нести его. Вместе с ней.

Проповедник долго смотрел на них. Потом кивнул женщине с пустым лицом. Та подошла ближе, и Матвей увидел, что в ее руках – небольшая шкатулка из черного дерева.

– Это Марина, – сказал Проповедник. – Она пришла к нам два года назад. Потеряла сына. Не могла жить с этой болью. Мы помогли ей. Теперь она не помнит его лица. Не помнит, как он смеялся, как плакал, как звал ее по ночам. Но она счастлива. Посмотри на нее.

Матвей смотрел. Женщина улыбалась. Улыбка была идеальной – ни одной фальшивой ноты. Но глаза… глаза были мертвы. Абсолютно, бесповоротно мертвы.

– Ты предлагаешь мне то же самое? – спросил он тихо.

– Я предлагаю тебе выбор, – Проповедник открыл шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежал небольшой кристалл – точная копия Ядра, только в миниатюре. – Ты можешь уйти с ней, – он кивнул на Катю, – и нести свою боль дальше. Мучиться, страдать, любить, терять. А можешь остаться. Принять процедуру. И забыть. Не факты – факты останутся. Но боль уйдет. Ты будешь помнить Катю, но не будешь страдать от разлуки. Ты будешь помнить прошлое, но оно перестанет жечь. Ты станешь свободным.

– Свободным, как она? – Матвей кивнул на Марину.

– Да. Свободным, как она.

Катя сжала его руку. Ее пальцы дрожали.

– Не надо, – прошептала она. – Пожалуйста. Не надо. Я не вынесу, если ты станешь таким. Если посмотришь на меня и не почувствуешь ничего.

Матвей смотрел на кристалл. Черный, манящий, обещающий покой. Всего одно касание – и груз, который он носил пятнадцать лет, исчезнет. Вина за смерть (не-смерть) Кати, боль от разлуки, страх будущего – все уйдет. Останется только чистое, стерильное знание.

А она? Что останется у нее?

Он посмотрел на Катю. В ее глазах стояли слезы – те самые, живые, настоящие, которые она так долго училась чувствовать заново. Ради него. Ради этого момента.

– Я не возьму, – сказал он.

Проповедник не удивился. Он лишь кивнул, закрыл шкатулку и передал ее Марине. Та улыбнулась своей пустой улыбкой и отошла.

– Я знал, что ты откажешься, – сказал Проповедник. – Ты слишком… цепляешься за жизнь. Это редкое качество. И опасное.

– Почему опасное?

– Потому что жизнь, за которую цепляются, всегда причиняет боль. А боль имеет свойство накапливаться. Рано или поздно она станет невыносимой. И тогда ты вернешься. Они все возвращаются.

– Не все, – тихо сказала Катя. – Я не вернулась.

– Ты особый случай, – Проповедник посмотрел на нее с чем-то вроде уважения. – Ты научилась жить с болью. Но ты – исключение, подтверждающее правило. Большинство не выдерживает.

– Мы выдержим, – сказал Матвей. – Вместе.

– Посмотрим, – Проповедник улыбнулся, и в его улыбке было что-то, от чего у Матвея по спине пробежал холодок. – Но прежде чем вы уйдете, я хочу показать тебе кое-что, Матвей. Только тебе. Катя подождет здесь.

– Я не оставлю ее.

– Это не займет много времени. И это важно. Для тебя. Для нее. Для вашего будущего. – Проповедник сделал приглашающий жест. – Пойдем. Это рядом.

Катя кивнула, отпуская его руку.

– Иди. Я подожду.

Матвей пошел за Проповедником.

Они вошли в другое здание – такое же белое, но без окон. Внутри было темно, только тусклые светильники на стенах обозначали путь.

– Куда мы идем? – спросил Матвей.

– В Зеркальный Зал, – ответил Проповедник. – Это место, где каждый видит свою истинную природу. Свои страхи. Свои желания. Свою смерть.

– Смерть?

– Самую вероятную. Ту, что ждет тебя, если ты продолжишь свой путь. Ядро показывает прошлое. Зеркальный Зал показывает будущее. Хочешь увидеть?

Матвей остановился. Сердце колотилось где-то в горле.

– Зачем?

– Чтобы знать, – Проповедник обернулся, и в его глазах, впервые за все время, Матвей увидел не покой, а… азарт. – Чтобы выбирать осознанно. Ты отверг мой дар. Хорошо. Но прежде чем уйти, ты должен увидеть, что ждет тебя там, куда ты идешь. С ней. С этой болью. С этой любовью. Увидеть – и решить, готов ли ты к этому.

Он толкнул дверь, и они вошли.

Зал был огромен. Круглый, с высоким куполом, стены которого были покрыты зеркалами. Тысячи зеркал, отражающих друг друга, создающих бесконечные коридоры отражений. В центре зала стояло единственное кресло, обращенное к стене.

– Сядь, – сказал Проповедник. – Смотри в центральное зеркало. И ничего не бойся. Это просто отражение. Оно не может причинить вреда.

Матвей сел. Сердце колотилось где-то в ушах. Он смотрел в зеркало напротив и видел себя – усталого, с красными глазами, с въевшейся в пальцы графитовой пылью.

– Смотри глубже, – голос Проповедника доносился отовсюду и ниоткуда. – Смотри за отражение.

Зеркало потемнело. Поверхность заволокло туманом. А потом туман рассеялся, и Матвей увидел…

Он увидел себя. Старого. Лет на тридцать старше. С седыми волосами, с глубокими морщинами, с глазами, полными такой бездонной усталости, что на миг захотелось отвернуться.

Старый Матвей сидел на крыльце какого-то дома. Рядом никого не было. Вокруг – степь, выжженная, пустая. На горизонте – зарево пожара.

Он смотрел прямо на Матвея – сквозь зеркало, сквозь время – и губы его шевелились, беззвучно повторяя одно слово:

«Поздно… поздно… поздно…»

Картина сменилась.

Матвей увидел Катю. Такую же старую, сгорбленную, одну. Она сидела у могилы – маленького холмика с простым деревянным крестом. На кресте – имя, которое он не мог разобрать, но знал: это его имя.

Она плакала. Беззвучно, страшно, как плачут люди, потерявшие всё.

А потом – еще одна картина.

Он сам, молодой, стоит у Ядра в Зале Тишины. Рядом – Проповедник. Он протягивает ему черный кристалл, и Матвей берет его. Касается. И лицо его становится пустым, спокойным, идеальным.

– Нет, – выдохнул Матвей. – Я не буду этого делать.

– Это не предсказание, – голос Проповедника звучал мягко, почти ласково. – Это вероятность. Одна из многих. Ты можешь изменить ее. Но для этого нужно знать, что ты меняешь.

Картины замелькали быстрее. Он видел себя и Катю вместе – старых, счастливых, окруженных детьми. Видел «Рассвет», разрушенный пожаром. Видел Алису, взрослую, с кристаллом в руке, говорящую с Ульем. Видел что-то огромное, черное, падающее с неба.

А потом – последняя картина.

Он стоит у черного кристалла. Но не в Зале Тишины – где-то в другом месте. Вокруг – руины, пепел, пустота. Рядом с ним – Катя. Она держит его за руку и улыбается. Улыбка у нее спокойная, светлая.

– Ты обещал вернуться, – говорит она. – И ты вернулся.

– Я всегда возвращаюсь, – отвечает он.

И в этот момент кристалл за их спинами взрывается светом. Белым, ослепительным, абсолютным.

Матвей зажмурился. А когда открыл глаза – сидел в кресле, в пустом зале, и рядом не было никого.

– Что это было? – прошептал он.

– Это было твое будущее, – ответил Проповедник, появляясь из-за спины. – Одно из многих. Самое вероятное, если ты выберешь путь с ней. – Он помолчал. – Ты видел смерть. Дважды. Свою и ее. Ты видел одиночество. Ты видел разрушение. Ты готов к этому?

Матвей молчал долго. Потом встал, пошатываясь.

– Я готов, – сказал он. – Потому что в этом будущем мы вместе. Даже когда умираем – вместе. А в том, другом, где я беру твой кристалл, я один. Всегда один. Я выбираю вместе.

Проповедник смотрел на него с непроницаемым лицом.

– Ты уверен?

– Да.

– Тогда иди. Она ждет.

Матвей пошел к выходу. На пороге остановился, обернулся.

– Спасибо, – сказал он. – За правду.

– Не за что, – ответил Проповедник. – Правда – это единственное, что у меня есть. И единственное, что я даю.

Матвей вышел.

Он нашел Катю там же, где оставил. Она сидела на скамейке в саду, глядя на закат. Рядом с ней стояла Марина с пустым лицом и держала шкатулку. Катя что-то тихо говорила ей, и Марина слушала, улыбаясь своей механической улыбкой.

– Что ты ей говоришь? – спросил Матвей, подходя.

– Рассказываю про своего сына, – ответила Катя. – Того, которого она забыла. Она не помнит, но слушает. И мне кажется… где-то глубоко, там, где ничего не стерто, она слышит.

Марина повернулась, посмотрела на Матвея пустыми глазами, и вдруг на миг в них мелькнуло что-то. Искра. Боль. Жизнь.

А потом исчезло.

– Пойдем, – сказал Матвей, беря Катю за руку. – Пойдем домой.

– Домой, – повторила она, и в ее голосе было столько надежды, что у него защемило сердце.

Они пошли по белой дорожке к выходу из Сада. Мимо них проплывали люди с пустыми лицами, сидящие на скамейках, гуляющие по аллеям, поливающие цветы. Все они улыбались. Все были спокойны. Все были мертвы.

У самых ворот их догнал юноша в белой рубахе – тот самый, что приходил в «Рассвет».

– Проповедник просил передать, – сказал он, протягивая Матвею небольшой сверток. – На память. И на случай, если передумаете.

Матвей развернул. Внутри лежал черный кристалл – точная копия того, что был в шкатулке.

– Спасибо, – сказал Матвей. – Передай, что я не передумаю.

– Он знает, – юноша улыбнулся той же светлой, пустой улыбкой, что и все обитатели Сада. – Но он сказал: «Выбор должен быть всегда. Даже когда кажется, что его нет».

Он поклонился и исчез за воротами.

Матвей спрятал кристалл в карман. Не потому что собирался использовать – просто чтобы помнить. Чтобы знать, что такой путь существует. И что они его отвергли.

Они вышли из Сада, и в тот же миг Матвей почувствовал, как давление в голове исчезло. Фоновый гул Улья, отсутствовавший все эти дни, вернулся. Тихий, родной, живой.

Катя вздрогнула, прижалась к нему.

– Я забыла, каково это, – прошептала она. – Быть частью чего-то большого. Не только себя.

– Привыкнешь, – сказал Матвей. – У нас будет время.

Они пошли по степи, на север, туда, где за горизонтом ждал «Рассвет». Солнце садилось, окрашивая ковыль в золото и багрянец. Ветер шелестел, пахло полынью и свободой.

– Матвей, – сказала Катя, когда они отошли достаточно далеко. – То, что ты видел в Зеркальном Зале… это правда? Мы умрем?

– Все умрут, – ответил он. – Рано или поздно. Главное – как мы проживем то время, что у нас есть.

– А если это время – короткое?

– Значит, будем жить быстро.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько жизни, что степь вокруг, казалось, расцвела.