Алхимия выбора

Мне восемь. Учитель проходит мимо, отвлекая меня от раздумий. Микаэлис сидит рядом, погруженный в чтение книги. Я тоже читаю. Учитель любит задавать вопросы. Мы должны, не теряя смысл прочитанного, отвечать на них.

– Столица северного округа, Микаэлис?

– Город Во́расбург, второй по размерам город после столицы.

– Именно. Город, где мы живем. Чем наш округ отличается от остальных?

– Исторически здесь больше военных частей и закрытых военных городов. Именно из северного вышли все самые известные политики, включая и нашего президента, – чеканил Микаэлис.

– Холодный климат, суровые зимы, – договорил учитель, – теперь ты. Столица южного округа?

«Ты» – это он мне. Я давно привык, что по имени меня не зовут.

– Но́тосбург, главный город южного округа, также носит звание города миллионеров, – мой голос слегка хрипнет. Вновь холодеет внутри. Если учитель будет недоволен, то отец снова накажет. А учитель недоволен мной всегда.

– Отличительные черты округа? – учитель встал напротив меня. Я, продолжая читать, отвечаю:

– Славится плодородными полями, прекрасным побережьем. Самая богатая область, после центральной.

– Побережье какого моря?

– Море Ноэла́ни, – чеканю я, – название переводят как «небесный туман».

Учитель отходит, и я выдыхаю внутренне. Перечитываю последний абзац. Сердце колотится. Не понял прочитанное. А ведь он спросит.

– Был я в Нотосбурге, прекрасный город, – это учитель говорит Микаэлису, и голос его теплеет, – В городах подобных ему, улицы горят электрическим светом фонарей, озаряя бульвары Театры, магазины дышат роскошью. Парки упираются в мосты, перекинувшиеся через реки, словно серебряные нити, сплетающие берега в единое целое.

«Да ты поэт, чтоб тебя», – думаю я и в который раз мечтаю сбежать. Куда угодно, хоть на юг, хоть на луну. Это лучше, чем здесь.

– Микаэлис, что с западом?

– Западный округ известен своими шахтами, заводами, фабриками и передовыми технологиями. Областной центр располагается в городе Дисаполь.

– Прекрасно. Именно там недавно появилась первая машина на электрическом двигателе. Когда-нибудь они заменят конный транспорт. Прогресс не стоит на месте. Восток, Микаэлис?

– Областной центр – город Ана́толи. Он должен был стать городом «возможностей», объединяющий в себе лучшие черты трех округов.

– Верно, – учитель расхаживает между нашими столами, и я завидую, ведь хвалят вновь его, а не меня.

– Однако, не стал, – учитель вынул книгу у меня из рук и продолжил, – Покамест, Анатоли успешно объединяет в себе лишь неудачное. ЦОГА все еще ожидает расцвета восточного округа.

«Ну да, – думаю я, – наверно поэтому восточный получает ничтожные дотации из центра, как правило, в самую последнюю очередь».

Учитель продолжает, смотря на меня:

– Именно в восточном округе большинство инакомыслящих и тех, кто не находит себе места в других частях страны, обретают пристанище.

Он намекает на что-то? Я не дурак, отнюдь. Мне всего восемь, но я уловил ассоциацию.

– Suum cuique – произносит учитель, отходя от меня.

Он прав. «Каждому свое». Хороший принцип, многое говорит о справедливости.

Я получил неплохое образование. Чего только стоят бесчисленные фразы на мертвом языке. Зачем он вдалбливал их в нас? Фразы эти осели в моей голове, словно семена редких трав, что не взошли в полную силу, но пустили тонкие корни в почву памяти.

Память. Воспоминания. Когда моя жизнь стала такой безрадостной? Я мог бы дать ответ.

Я всегда знал, что брат меня не любит, как и отец. Мать – спасибо за ее редкие порывы нежности. Мы словно были разделены: отец и Микаэлис, мать и я. Суровые и деспотичные они. Тихие, запуганные мы.

В этой странной нелюбви, причины которой я пока не мог понять, мне казалось, я вспоминал порой, как брат играл со мной, а отец катал на шее. Такие странные воспоминания, были ли они реальны? Я не знаю, но мне кажется в самом начале всё было иначе. Мне кажется, я помню, как улыбался мне брат, и отец.

Вскоре я узнал причину. Любовь к книгам подвела меня или любопытство Нет уже разницы. Я много раз видел, как мама зачитывалась одной толстенной книжкой. Необычным было то, как менялось ее лицо, когда она ее открывала. Мне был интересно, что так меняло ее, но я никогда не видел эту книгу где-либо, кроме ее рук. Где она хранила ее? Лучше мне было не знать. Но я выведал. Искал эту книгу как сокровище. Нашел. Внутри было несколько сложенных писем. Прочитав их, я обрел знание, стоившее мне слишком дорого. Лицо ее менялось потому, что она читала письма. Любовные письма, полные тоски и боли. Письма не от отца.

Гриффин, я узнал его подчерк. Личный телохранитель отца. Всегда с ним или с нами. Гриффин должен был защищать нас, но он явно делал больше.

Я молчал две недели. Вообще перестал говорить. Боялся что-то сказать, обдумывая, что последует за моими словами.

Стал замечать многое: взгляды матери, взгляды Гриффина. Я был посвящен в тайну слишком опасную и слишком интимную.

Мама не выдержала первая. Однажды, когда генерал был на сборах в столице, она пришла ко мне и рассказала всё. Я не просил, но слова текли из нее, словно полноводные реки после таянья снегов. Я знал, она сделала это ради себя. Ей нужно было выговорится. А мне? Что было мне делать с ее признанием?

«Мы ошиблись с Гриффином, один лишь раз и всю жизнь жалеем об этой ошибке. Всю жизнь мы скрываем чувства, потому что не можем, не должны любить друг друга Эти несколько писем – все, что осталось у меня от него. Почи всё» – так говорила она. Чуть позже я понял смысл слова «почти».

Мне почти девять. Одним осенним вечером отец наказал меня очень сурово. Не помню даже за что, возможно, за то, что я вновь был в синяках. Микаэлис с дружками любили издеваться. Зато помню, как в тот вечер бились деревья о стекло в моей комнате. Я тогда сидел у себя. Помню четко, мать решила успокоить меня. Принесла лёд. Помню, как я сорвался. Кинул лед ей со словами, что все из-за нее. Я был просто зол на жизнь. Не на нее, но я не мог остановиться. Мать молчала. Я сказал что-то про Гриффина, и она замерла. Потом подошла к двери и плотнее заперла ее.

– Не говори ничего о нем, – прошептала она, – Гриффин, он ведь твой

Она остановилась. Потом подошла ко мне и обняла. Я тяжело дышал и потом, немного успокоившись, спросил, уткнувшись в ее шею:

– Почему они ненавидят меня? Отец, Микаэлис?

– Твой отец любит тебя.

Я вспоминал эти ее слова много раз: «Отец любит тебя». Но генерал ненавидел меня. А значит... Спустя пару дней я подошел к ней вечером и спросил:

– Мама, Гриффин – мой отец?

Это была догадка, и я хотел бы, чтобы она опровергла ее. Я чувствовал. Я все понял. Она вздрогнула и так посмотрела Как она посмотрела на меня!

Гриффин – мой отец.

Каждая новая правда, открывшаяся мне, приносила все больше вопросов. Все больше сомнений. Генерал Мэдлтон и его родной сын Микаэлис. А второй, я – бастард. И от кого? От его же телохранителя. Вот та ошибка, вот то, чего они боялись всю жизнь, вот то, что скрывали. Письма – почти всё, что у нее осталось. Письма и я.

Мать уверяла меня, что никто ничего не знает. Может и так, но они чувствовали – это точно. Как генерал Мэдлтон, так и мой брат, кожей чувствовали, что я другой.

Гриффин. Знал ли он сам, кто я? Сейчас я думаю, что да. Может, не сразу, а может, и с самого начала. Он был человеком армии. Он пожертвовал ради карьеры всем. Вскоре Гриффин стал странно смотреть на меня. С сочувствием.

Однажды, мне было около десяти, я вернулся со школы, а мать была вся в синяках. Дом замер в молчании. Я понял – генерал узнал. Липкий страх сковал меня. Не спал всю ночь. Со мной не разговаривал никто. Это хуже пыток. Я маялся в безызвестности. Что будет с мамой? Что будет с Гриффином? Что будет со мной?

Генерал Мэдлтон решил оставить все как есть. Когда дни сложились в недели, я понял, что он ничего не меняет. Образ идеальной семьи был для него слишком дорог. Он тогда начал карьеру в политике. Развод, сын – бастард, – это все похоронило бы его. С тех пор я спустился на последний круг ада.

Все всё знали. Все оставались на прежних местах и играли свои роли. Мать напоминала собственную тень. Генерал строил карьеру, а когда был дома, то ледяными приказами общался с женой, продолжал лелеять Микаэлиса, игнорировал меня и работал с Гриффином.

Я думаю, что Микаэлис узнал все от отца. И если раньше брат не любил меня, то теперь просто ненавидел. Но мы должны были быть все время вместе. Рядом. Его издевательства стали изощреннее. Каждый день он придумывал для меня новую пытку. Отец дал ему индульгенцию на все. Он мог делать что угодно. Единственное условие – чтобы я был жив. И то, не факт.

Полгода ада. Однажды я пришел к тени своей матери и тихо произнес:

– Давай уйдем?

Она ничего не ответила мне. Ничего.

В этом аду лучом надежды стал Гриффин. Он видел, как мне жилось. Он стал говорить со мной. Сначала совсем немного, потом чаще. Если он видел, как меня избивает Микаэлис с друзьями, вмешивался. Я был рад хоть какому-то участию. И я ненавидел его. Однажды я спросил:

– Гриффин, почему ты не уйдешь? Взял бы мать, меня, и мы бы просто ушли из этого дома.

Он чуть улыбнулся:

– Я не могу уйти.

– Почему? – не унимался я.

– Я дал присягу. Дал клятву.

– Как ты можешь? Ты же защищаешь его! Того, кого ненавидишь!

– Это моя работа, – он потрепал меня по волосам, а я смахнул его руку, – моя служба – это вся моя жизнь. Если я уйду – то стану дезертиром. Генерал Мэдлтон – мой командир. Я обязан выполнять все его приказы.

– Но это глупо!

– Это государственная армия. Я предан ей до конца жизни, или я предатель. Иного не дано.

Мы много раз говорили об этом. Как бы тяжело мне не было, он всегда повторял одно: «Это моя работа», «Я выполняю приказы», «Я предан данной клятве».

Он нравился мне, Гриффин. Он был утешением. И в то же время, я презирал его. Работа, армия, долг – все эти слова стали мне ненавистны. Все эти слова были выше, важнее меня.

Гриффин старался мне помочь. Он же и дал мне первую книгу по алхимии. Он сказал: «Попробуй. Если хватит мозгов и если у тебя есть способности, то это твой билет на свободу. Эта семья не отпустит тебя. А вот если ты обладаешь даром к алхимии, то иного выхода, как отправить тебя в академию, у них не будет».

Я проглатывал книгу за книгой. Теория давалась мне без труда. Практика Что ж, скоро я возненавидел сам себя. Я рисовал круги каждый день, они снились мне в кошмарах, но не мог произвести ни одного преобразования. Видимо, не судьба. Нет во мне этого чертова дара.

Мне одиннадцать. Я лелеял надежду на побег. В книгах я прочел, что способности к алхимии чаще всего проявляются в возрасте созревания. С десяти до шестнадцати, именно в этот период. У меня было еще пять лет. Я не терял надежды.

Живя в аду, ты либо погибаешь, либо сам становишься дьяволом. В двенадцать лет я погиб.

Это было зимой. Микаэлис с дружками пошли на пруд. Они хотели повзрывать лед. К пруду надо было идти через небольшой лесопарк. Я читал книги у себя, как и всегда. Они ворвались ко мне в комнату и заставили идти с ними. Майклу было уже четырнадцать, его дружкам тоже. Они были сильные, уверенные в своей безнаказанности. Я же походил скорее на десятилетку. Я знал, за эти годы понял, что быстрее и легче – сделать, как они хотят. Иначе можно лежать с отбитыми почками несколько недель. А я должен быть здоров, на сколько это возможно. Алхимия требует сил.

Я поплелся за ними. Они свалили на меня весь реквизит. Спустя полчаса мы уже шли через лесок. Я тащил сумку с какими-то вещами, взрывными самодельными бомбами и еще хрен знает с чем.

Зимний лес – вот молчаливый свидетель моей смерти. Трое парней во главе с Микаэлисом ломились через сугробы к замёрзшему пруду. За ними, отставая, брел я – худой, сгорбленный, с глазами, привыкшими смотреть в землю.

Они не разговаривали – только перебрасывались короткими, ядовитыми репликами. Один из них пнул подвернувшийся сук. Второй, замедлившись и оказавшись сзади, пнул в спину меня.

– Живей, шестерка.

Да, именно так они звали меня. Я – их шестерка. Это Микаэлис придумал. Мне казалось, он и имя мое забыл. Микаэлис смотрел, ухмыляясь. Ему достаточно было знать, что он часть этого.

У пруда лёд играл бликами. Один из парней попробовал его носком ботинка. Потом сделал пару шагов и после этого послышался тихий треск. Зима в том году выдалась непривычно мягкая.

– Ну что, шестерка, бери бомбу и тащи ее в середину пруда, – бросил тот, не глядя на меня.

– А сам-то, ссышь? – Микаэлис смеялся.

– Не хочу мочить новые ботинки. Шестерка нам зачем?

Кидаю сумку на землю. «Я легкий. Лед выдержит». Я привык себя успокаивать.

– Какую? – спросил я и взял один из взрывателей.

– Вон ту бери.

Подошел к краю пруда. Сделал шаг. Тишина. Только их смешки за спиной.

– Живей, шестерка! – скомандовал Микаэлис и его голос был так похож на голос генерала. Ненавижу.

– Не ссы. Там не глубоко.

– Только холодно, – опять смеялись они.

Я отдалился и лед казался стабильным. Еще один шаг. Я почти на месте.

Я положил бомбу на лед и в тот момент послышался треск. Лед сломался подо мной. Черная ледяная вода хватала за ноги. Я цеплялся за кромку, но пальцы скользили по острому краю. Я молчал, карабкался, но все равно ушел под воду. Глубоко. Может это я был мелкий, но только когда я оказался под обжигающе холодной водой, мои ноги нащупали дно.

Парни на берегу замерли, а после разразились хохотом. Один швырнул снежок в мою сторону. Микаэлис молчал. Когда я показался над водой, сразу увидел его. Что-то странное промелькнуло на его лице. Мне показалось, на мгновение, что он ждал, что я попрошу помощи. Я молчал. Первый шок прошел. Холод уже не жег. Я выбрался. Он резко повернулся и пошел прочь. Не уверен, но мне кажется, я слышал его пожелание замерзнуть мне в этом лесу. Остальные последовали за ним. Я остался один.

Тяжело упал на берег. Дыхание пришло в норму. Одежда мгновенно превратилась в ледяной панцирь. Необходимо было идти. Собрав все силы, я встал. Преодолеть парк. И как на зло – никого.

Я брел и уже не чувствовал ни пальцев ног, ни своих рук. Меня трясло. Этот небольшой парк казался мне огромным лесом. Каждый шаг – как через наждак. Ветер резал кожу, дыхание стало рваным, хриплым. В голове гудело, а в глазах стоял туман.

Я и не заметил, как упал. Мне вдруг стало так тепло. И очень захотелось спать. Тишина поглощала мое дыхание. Ничего не болело. Я знал, если засну – мне конец. Я обернулся. Чего мне это стоило! Я лежал у куста вереска. Взял отломанную ветку. Нарисовал на снегу круг. Никогда не выходило. Способностей нет. Но я уже плохо соображал. Круг преобразования пламени. Огонь. Теплый. Вот что мне бы пригодилось. Моё сознание путалось. Вот бы согреться у огня. Тепло Когда она гладила мои волосы, ее руки были теплыми

Тьма поглотила меня.

Я не знаю, но мне кажется, я умер тогда. И в тот момент родился вновь.

Сначала я услышал звук. Потрескивание. Потом ощутил тепло. Разлепив тяжелые веки, увидел вспышки пламени. Когда ясность сознания вернулась ко мне, я понял, что нахожусь на том же месте, в середине выгоревшей земли, а вокруг меня полыхает кольцо пламени. Куст вереска за спиной тоже окутывали языки огня. Пламя! Я вызвал пламя!

С тех пор я стал другим.

Вернувшись домой, я ничего никому не сказал. Микаэлис, ожидаемо, молчал, только кидал взгляды, полные ненависти.

Я рисовал круги, и у меня получалось. Сначала с трудом. Потом лучше.

Мне было не просто. Единственное, что выходило просто – так это вызов огня. С ним у меня проблем не было.

Я рассказал Гриффину первым. Я видел, как он был рад. Он хотел, чтобы я вырвался отсюда. Он доложил генералу. Тот, как мне показалось, тоже вздохнул с облегчением. Наконец появилась возможность избавиться от меня, не навредив собственной репутации. Алхимики всегда учились отдельно. Мать молчала.

До моего отъезда оставалось пара дней, и Микаэлис, видимо, поняв, что я наконец освобождаюсь от его тирании, решил устроить мне проводы. Это случилось на заднем дворе дома.

– Думаешь, ты теперь крутой, раз алхимик? – зло выплюнул он, задев меня за плечо.

Я остановился и посмотрел на него.

– Ты все та же шестерка! – бросил он.

– Не смей называть меня шестеркой, – слова вылетели сами собой.

– Что ты сказал? – он подошёл и опустил тяжелую руку на мою шею, сжал ее, и лицо его оказалось так близко к моему.

– Стал слишком смелый?

– Отвали, Микаэлис!

– Вот даже так? – он усмехнулся, и рука сильнее сжала мою шею. – Да будь ты хоть кем, для меня ты навсегда останешься шестеркой!

Он оттолкнул меня. Я упал на землю.

– Не смей меня так называть! – процедил я тихо, но уверенно. – Я твой брат!

Глаза Микаэлиса налились кровью. Он сделал пару шагов и прошипел:

– Ты никогда не был моим братом, шестерка. Ты – ошибка. Бастард. Сын слуги.

– Прекрати!

– Сын шлюхи!

Я вскочил:

– Тогда и ты ее сын!

Я был готов убить его сейчас. Но он вдруг рассмеялся.

– Это меня и бесит, шестерка. Это и бесит.

Он отвернулся, собираясь уйти. Во мне бурлила ярость.

– Стой! – крикнул я. – Мы не закончили!

– Я закончил с тобой, шестерка.

Жар наполнил меня без остатка. Взорвать весь мир, спалить Микаэлиса – вот то, что я желал с неистовой силой.

– Ненавижу!

С этим моим воплем воздух пронзило кольцо пламени. Оно сожгло все. Я чувствовал себя этим пламенем. Я был им. Я горел, сжигая все вокруг.

Опав на колени, я увидел вдали фигуру Микаэлиса. Я поднялся и медленно подошел. На выжженной земле лежал он. Я видел – жив, без сознания. Он закрыл лицо руками, и те были опалены, как и вся верхняя часть тела. К нам уже бежал Гриффин. Он так посмотрел на меня тогда. Я повернулся и пошел прочь.

Микаэлис выжил. Ожоги были серьезными, но он не погиб. А я Я понял, что могу преобразовывать без круга. Я вызвал пламя. Его оказалось недостаточно в первый раз, но я чувствовал, что это только начало.

Лишь в академии я узнал, что могу нарушать законы алхимии. Я скрывал это. Учился отлично. Годы учебы были самыми счастливыми в моей жизни. Никого семьи я не видел. Никто меня не навещал. Только Гриффин.

Я верил ему. Мне казалось, он мой человек. Наверное, я даже любил его. Про себя стал звать его отцом. Мы много говорили. Я доверил ему свой секрет. Он радовался моим успехам. Я был лучшим на курсе. Счастье. Это лишь сон. Счастье – яд, отравляющий душу.

В год выпуска меня арестовали. Потом, уже сидя в камере, с ошейником Коэна на шее, я понял почему. Гриффин. Он приходил ко мне не просто так. Он докладывал генералу всё. И когда он понял, на что я становлюсь способен, он сдал меня. Выполнил долг.

В камере я провел несколько лет. И знаете, какое имя мне дали? Верно. Узник номер Шесть. Тонко, братец, тонко. Ненавижу.

В камере я узнал о том, что мой брат выбран новым президентом. После этого меня перевели в закрытую гос. лабораторию. Я понял – теперь мне конец. Братишка на троне. Он навещал меня пару раз. В самом начале. Первый раз чтобы сообщить, что мать умерла. Воспоминания о ее теплых руках еще жили в моей памяти. Но вскоре и они были стерты второй новостью от Микаэлиса. Он казнил Гриффина. Теперь я остался один. Вот так, отец, обошлась с тобой твоя служба. «Это моя работа» звучали его слова в моей голове «Это мой долг». «Присяга».

В лаборатории они стали ставить эксперименты. Подопытный номер Шесть.

Мысль, что я убью Микаэлиса своими руками, поддерживала меня. Я смог вытерпеть достаточное количество боли. Вся жизнь моя – боль. Любыми средствами, per fas et nefas, любыми путями: не важно, кем и чем я пожертвую, но я убью тебя, братец. Спалю тебя заживо.

Эта мысль – моя альфа и омега. Я сбежал. Пять лет, и я возродил «сопротивление». Я создал Девида и Кайла. Теперь у меня есть семья. И я иду за тобой, братец. Я иду за тобой!