Красная Грива. Две души
Я улыбаюсь его наивности. Перестать общаться с Никой? Этот живой фейерверк найдёт тебя даже в самой глухой тайге и заставит полюбить воздушные шарики. А если не заставит — будет подкалывать до ста лет.
За окном проплывают последние однообразные поля, и их сменяет частокол высоких, тёмных елей. Они встают по обе стороны дороги, как молчаливая стража, встречающая своих. В отражении на стекле, рядом со мной проявляется Дара. Её широкие голубые глаза жадно впитывают мелькающие стволы. Она кажется взволнованной — не тревожно, а как бывает, когда после долгой разлуки видишь что-то бесконечно родное.
Я наблюдаю за её отражением, за тем, как тени от проносящихся деревьев скользят по её лицу, и не могу сдержать улыбки.
На улице уже совсем темно, хоть и только половина девятого. Глубокая ночь чувствуется за окнами, когда автобус наконец вползает в Гриву. Он останавливается у Дома творчества на Главной, и оставшиеся пассажиры медленно тянутся к выходу. Юля, будто забыв о нашем присутствии, выскальзывает первой. Даже не взглянув, растворяется в темноте за дверью. Мы же не спешим, пропуская всех вперёд.
Медленно проходя по опустевшему салону к выходу, я разглядываю заледеневшее окно. Контур знакомой фигуры за стеклом заставляет сердце замереть. Катерина Петровна. Стоит под фонарём, неподвижная, и смотрит прямо на автобус, встречая дочь.
Только бы она меня не увидела, не узнала и не стала ничего говорить. Но меня бросает в жар от волнения. Дара тут же становится тревожной, её взгляд метается по фигурам, толпящимся у автобуса в промёрзлом свете фонарей.
Выходя из автобуса, я вижу из-за плеча Артёма, как Юля что-то шепчет матери. И, конечно, они говорят обо мне — в ту же секунду взгляд Петровны, цепкий и налитый холодной злобой, находит меня в тени. Я в ответ лишь слегка поднимаю подбородок. Так бы сейчас сделала бабушка. Не прятаться, а занять своё пространство. Молча.
К моему облегчению, Петровна не говорит мне ни слова. Она лишь демонстративно, с неприкрытой брезгливостью, подталкивает Юлю вперёд, прочь от остановки, подальше от нас.
— Всё нормально, — тихо роняет Артём. — Трезвая она не настолько отчаянная, чтобы начать скандал.
К счастью, им нужно на Кузнечную, поэтому нам не по пути. Мы же сворачиваем на Заповедную и медленно бредём по заснеженной улице. Воздух потихоньку начинает отпускать ледяную хватку тревоги.
— Удивительно, — вырывается у меня, когда я вижу настоящее море огней. В каждом окне — гирлянды, на крышах — светящиеся фигуры, а заборы увиты мерцающими лентами, будто вся Заповедная готовится не к Новому году, а к соревнованиям по украшательству домов.
— Ага, — Артём с лёгкой ухмылкой окидывает взглядом ряды домов. — В Гриве любят выделываться.
— И вправду, — я фыркаю, указывая на крышу одного из домов, где красуются огромные светящиеся сани, запряжённые парой оленей с горящими носами. — Выглядит так, будто они вот-вот сорвутся и умчатся в звёздное небо.
В конце улицы, у последнего дома, я наконец вижу бабушку. Стоит на крыльце, обняв себя за плечи, и её лицо, освещённое золотым светом из окна, такое счастливое, что от одного взгляда душа согревается изнутри.
— Встретимся позже? — тихо шепчет мне на ухо Артём, уже отступая к тропинке, ведущей к его дому напротив. Я киваю, не отрывая взгляда от бабушки.
Бегу по утоптанной снежной тропинке, а она навстречу. И снова эти объятия, как полгода назад, но на этот раз в родной запах белого шалфея врезается зимний холод от нашей одежды.
— Ох и скучала я, Шурочка! — её голос звучит прямо над ухом.
— Я тоже, бабуль.
Я зарываюсь лицом в её плечо и едва сдерживая глупую, щемящую слезу.
— Дедушку увидеть можно? — спрашиваю, уже вглядываясь в даль двора, к старому забору.
— Можно, только недолго, — отзывается бабушка, хлопая калиткой. — Мороз вон какой стоит! Замёрзнуть можно за два счёта.
— Бабуль, — смеюсь я, — забыла, что я мороза не боюсь?
Рядом, как в доказательство, возникает моя тихая, невесомая спутница.
— Здравствуй, Дара, — бабушка оборачивается, и её лицо озаряется мягкой улыбкой. У меня внутри вдруг тает что-то колкое, и становится так тепло, так спокойно, будто я только что познакомила свою дочь с её прабабушкой.
Дара, будто поймав эту мысль, делает почтительный, старомодный реверанс, от чего бабушка заливается звонким, беззаботным смехом.
— Ну, ладно, вы заходите, а я к дедуле, поздороваться! — кричу им, уже выскальзывая в тёмный двор.
Через несколько секунд сквозь тишину и морозный воздух доносится знакомый хрипловатый голос:
— Ооох ты, кто пожаловал!
Дедушки не было здесь ещё мгновение назад, но едва я дохожу по сугробам к его месту у забора — он уже тут как тут, вырастает из самой тени.
— Говорил ведь, не отпустит тебя Грива, всё звать будет в свои места.
— Привет, дедуль, — говорю я, и от слов стелется морозный пар.
— Совсем уже взрослая ты стала, погляди-ка! — в его голосе, как всегда, смешиваются радость и лёгкая печаль. — Лицом в мать пошла, а вот глаза… Вера, моя Вера, прямо глядит. Не замёрзла ты?
— Нет, — улыбаюсь я, опираясь на деревянный забор.
— То-то, — он одобрительно кивает. — А то зима нынче… недобрая. Тихая. Такой тишиной иной раз только покойники да духи довольны. Всё слышно. Летом трава, листва шелестит, душу прячет. А сейчас — каждый шорох на снегу, как на чистом листе прописан.
Он замолкает, смотрит куда-то мимо меня, в чёрную прорубь между елями. Я впервые вижу его таким… совсем неживым — как статуя, но потом он машет рукой, отгоняя свои мысли, и снова смотрит на меня уже просто тёплым, почти живым взглядом.
— Ладно, чего это я. Заходи-ка в дом скорее! Вера, небось, тебе уже пирогов напекла!
— А ты… Ты не можешь с нами? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. Если бы мог, он бывал бы у нас каждый вечер.
— Не могу, Сашка, — его голос звучит тихо, но без печали, как констатация простого закона. — У бабули в доме обереги крепкие. Если б я мог за порог переступить, то и всякая другая не́жить смогла бы. Так что уж лучше мне здесь, на своём дворе.
Я это понимаю, но спросить стоило — просто чтобы ещё раз услышать его голос, такой живой и одновременно далёкий. Помахав дедуле на прощание, поворачиваюсь к дому. Переступаю порог, и тёплый воздух, пахнущий выпечкой, обволакивает меня, смывая с кожи колючий холод.
Видеть Дару за бабушкиным столом всё ещё странно — она не ест, не пьёт, сидит с прямой спиной и ловит каждое бабушкино слово, впитывая не звуки, а само тепло голоса. Мясной пирог смывает последние следы усталости от дороги, а позади меня, у входа в зал, мигает огоньками наряженная ёлочка. Её свет, отражаясь в тёмном окне, наполняет комнату тихим, домашним праздником.
— Бабуль, а Матвей… он тебя больше не достаёт? — осторожно спрашиваю, стараясь, чтобы голос прозвучал будто между делом. Иначе она сразу замкнётся в своём вечном «всё хорошо, родная».
— Ну, его «подарков» на крыльце я больше не находила, — бабушка откладывает вилку, и в её глазах мелькает усталая снисходительность. — Пьёт, конечно, но уже не до чертиков, как прежде. — Она переводит взгляд на Дару и вдруг подмигивает ей, будто делится секретом. — Дело-то ваших рук, верно?
Вопрос, конечно, риторический.
— Я сегодня Петровну видела, — продолжаю, следя за её реакцией. — Юлю с автобуса встречала.
— Юленька? — Лицо бабушки вдруг озаряется неподдельной, мягкой радостью. — Ой, вернулась? Давненько её не было… Максимка-то всё спрашивал, когда она уже приедет. Очень он по ней скучает.
— Он у тебя спрашивал? — вырывается у меня, и я сама чувствую, как брови ползут вверх. Максим — тихий мальчик из самой проблемной семьи — общается с моей бабушкой. А, значит, и Юля, его старшая сестра, скорее всего, тоже. Это осознание накрывает тихой волной.
Бабушка медлит с ответом, отпивает чаю и только потом говорит:
— Юле я помогала с её судьбой нелёгкой, Шурочка. Как и многим в деревне. Только Петровна с Матвеем, конечно, не знают об этом.
— Вот как… — только это и могу выдавить, обдумывая, что же у неё за судьба такая, что бабушке пришлось вмешаться.
— А её нелёгкая судьба как-то связана с тем, что она видела Дару? — спрашиваю я, чувствуя, как голос слегка дрожит. Тянусь за следующим куском пирога, делая вид, что вопрос не задел меня за живое. Когда кладу его на тарелку, вижу, как бабушка смотрит на Дару — с тихой, давней грустью.
— Многое она видит, Шурочка. Да не только Дару.
Глава 3. Ветер, слухи и печенье.
— Многое она видит, Шурочка. Да не только Дару.
— А кого же? — Любопытство берёт верх над волнением, внутри что-то ёкает.
— Нечисть разную. Ту, что в доме их обитала, пока вы с Дарой её оттуда огнём Сварога не выжгли. — Бабушка произносит это спокойно, как факт, который не требует лишних эмоций.
Я прокручиваю услышанное в голове, не произнося ни звука. Если это правда, почему они до сих пор злятся? У них новый дом, чистое место, никакой нечисти — а я всё ещё враг народа, будто вот-вот заберу последнее. Внутри поднимается глухое, горькое негодование от несправедливости. От той холодной, колючей злобы, которую я так отчётливо ощутила сегодня при встрече с Юлей.
— Матвей не видит никаких теней в их доме, как и мать его, — продолжает бабушка, не глядя на меня. — Только Юля видела. А кроме меня, никто ей не верил. — Она смотрит в окно, будто ждёт кого-то, и молчит с минуту, давая мне время обдумать.
— Значит, она… тоже ведьма?
— Тоже.
— И у какой стихии силу берёт? — Осторожно спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Только бы не у Сварога. Почему-то эта мысль пугает меня больше всего. Вдруг она окажется сильнее? Опытнее?
— Когда она впервые пришла ко мне и рассказала всё как есть, я сразу поняла: Стрибог её покровитель. Ветер даёт ей силу. Как тебе — Огонь.
Дара, до этого почти недвижимая, вдруг оживляется. Её взгляд притягивается к чему-то за окном. А через несколько секунд на пороге, отряхивая ноги от снега, уже стоит Ника. Как яркий солнечный луч, она врывается, заполняя дом теплом и своей лучезарной улыбкой.
Я вскакиваю и влетаю в её объятия. В нос сразу бьёт запах кокоса — конечно, она выбрала самый сладкий аромат из всех возможных.
— Я уж думала, не дождусь вашего приезда! Чуть с ума не сошла от скуки! — восклицает Ника, скидывая с плеч фиолетовую куртку.
Приглядываюсь. Волосы отросли, в лице появилась какая-то новая чёткость — повзрослела. И за полгода, кажется, стала только красивее. А вместо привычных ярко-жёлтых вещей — нежно-лимонный джемпер и серые джинсы. Смотрю и не могу отвести взгляд. Неужели так быстро меняются?
— Ты… похорошела, — вырывается у меня.
— Ой, спасибо, Саш, — Ника слегка розовеет и проходит к столу.
Бабушка с улыбкой указывает ей на свободный стул — тот, что ближе ко мне, занят Дарой. Моя тихая спутница тоже осматривает Нику, подмечая изменения — не сверлит, а скорее изучает, с детским любопытством.
— Чуть не забыла! У меня же печенье овсяное стынет! Собственного приготовления! — бабушка подскакивает к шкафчику, достаёт вазочку, прикрытую вязаной салфеткой. Ставит на стол — и в воздухе повисает тёплый, мягкий шлейф корицы.
— Повод ещё чайку поставить, — заключает она, щёлкает кнопку чайника и возвращается к столу.
Вот и собрались. Бабушка, её внучка, соседка, которая за полгода превратилась почти в незнакомку, да прислужница ведьмы — невидимая для одной из нас, но для двоих самая настоящая, сидящая с нами за одним столом. Компания выходит интересная.
Снова пар от чая, бряканье ложек, запах выпечки.
— Так, девочки, — бабушка ставит свою чашку с лёгким стуком. — Завтра уже тридцать первое. И у нас в Доме творчества для всей деревни — праздник.
Она делает паузу, давая словам просочиться в сознание, как чайному пару.
— Все идут на ёлку. И вам нужно. — Её взгляд становится целенаправленным, почти деловым. — Тебе, Шурочка, особенно.
Внутри что-то тихо ёкает, настораживается.
— Местные жители, — продолжает бабушка, и в её голосе появляется знакомая, ироничная нотка, — особенно некоторые, должны наконец познакомиться с тобой. Кое-кто об этом вообще мечтает. Все месяцы спрашивали.
Сначала я просто слышу слова. Потом их смысл медленной, тяжёлой волной накрывает с головой.
Я знала, что рано или поздно так случится. Что местные захотят разглядеть внучку Веры Михайловны поближе. Может, попросить о помощи, а может — просто потрогать, чтобы убедиться, что я настоящая. Но чтобы мечтали познакомиться? Чтобы все месяцы спрашивали?
Пальцы холодеют, хотя в комнате тепло. В голове проскальзывают мысли: а до чего разрослись местные слухи за полгода? Что они там нашептали друг другу про меня, про Дару, про тот пожар и про Гриву? И насколько их мечты о знакомстве совпадают с моими представлениями о тихом деревенском отдыхе?
Прикусываю губу и киваю бабушке — коротко, один раз. Теперь ясно: моё присутствие на празднике — не прихоть. Это первый, чётко обозначенный ход в игре, в которую я вступила полгода назад. Знак для деревни: ко мне теперь можно обращаться. Не только как к внучке Веры Михайловны. А как к…
Мысль обрываю, не договаривая даже про себя. Но бабушка ловит этот недосказанный вопрос в моих глазах и отвечает едва заметным кивком. Да. Именно так.
— Заодно с нашим старостой познакомишься, с дядей Мишей. Он у нас теперь деревней управляет, — заключает она, возвращаясь к деловому тону.
— Точно! — встревает Ника. — Помнишь, он на Ивана Купалу на баяне играл? Ну такой, с усами?
— Ага. Так он тоже будет?
— Будет, — подтверждает бабушка и тут же понижает голос до конспиративного шёпота, от которого по спине бегут мурашки. — Кстати, он-то мне и рассказал кое-что про прежнюю хозяйку твоей спутницы. — Она делает лёгкое движение подбородком в сторону стула — пустого для Ники.
Ника слегка сжимается, её взгляд скользит по спинке стула. А Дара теперь не обращает внимания на Нику — всё её внимание устремлено к бабушкиным губам.
— Его семья раньше на Кузнечной жила, по соседству с домом Анны и её отца, Еремея. Прадед его рассказывал… — Бабушка делает паузу, и в кухне повисает такая тишина, что слышно, как снежинки бьются о стекло. — Анна в лес ушла после. Когда и Еремея не стало, и самой Гривы. Подальше от людей. Да только люди к ней всё равно дорогу находили. Несли добро за помощь.
— Она им помогала? Ну… как ведьма? — голос звучит тише, чем хотелось бы. Ответ я знаю, но сейчас важно другое: бабушка может рассказать то, чего нет в сухих фактах. Чего я не видела сама.
— Помогала. Да не только. — Она отпивает чай, и этот бытовой звук кажется сейчас оглушительным.
— А что ещё?
— К ней и ведьмы разные приходили. Не только наши местные. — Бабушка бросает взгляд в окно, будто проверяет, не притаился ли кто под ним. За стеклом уже гуляет метель, огни соседних домов почти не видны. — Слышали тогда в лесу и видели… всякое.
— Всякое? — Ника не выдерживает. Её любопытство всегда сильнее страха.
— Крики нечеловеческие. Костры, от которых небо алым окрашивалось. Песни на языках, которых в наших краях не водилось. Поговаривают, у Ведьминого камня целые сборища устраивали. — Бабушка переводит взгляд на Дару. — Вот тогда-то мне и стало понятно, откуда Анна, отшельница, могла такие тайные ритуалы знать. Смогла создать настоящее чудо.
Я чувствую, как у меня слегка сводит челюсть. Видения. Пожар. Сила Сварога, льющаяся через Дару. И она. Анна. В темноте старого зеркала в лесной избушке. Её лицо — моё отражение.
— А Дара так и не заговорила? — Ника осторожно, будто боясь спугнуть, возвращает нас в настоящий вечер.
Я качаю головой, поджимая губы. Взгляд мой встречается с Дарой, и в её голубых глазах я вижу отражение собственной, уже непоколебимой уверенности. Она заговорит. Потому что мы пришли туда, где началось её молчание — здесь ему и конец.
Глава 4. Сестринство.
Анна
Избу Алексей достроил перед самыми заморозками. Сруб плотный, печь сложил так, что одного полена хватает, чтобы до утра тепло держалось. Я ему говорю: «Не благодать ли это — такая избушка в глуши?» А он только топор поправляет в руках, смотрит на работу свою и молвит: «Будет тебе где силу копить. Людям потом отдавать».
Умный он. Понял, зачем я просила строить не у дороги, а в глухом лесу, у старой сосны. Тут и вода близёхонько, ключ из-под камня бьёт, и земля тихая. Не пустая — чувствую, как дремлют в ней старые духи, — но не суетливая. Не мешают.
Лошадей отпустила на волю, как и думала. Гривин жеребёнок, медногривый, дольше всех у ворот стоял, в сторону деревни смотрел. Потом фыркнул, тряхнул гривой — и за другими побежал, в чащу. Пусть бегают. Свободным и место найдётся.
Люди, конечно, скоро дорогу протопчут. Не для разговоров, нет. Вчера уже стучалась Матрёна, с покрасневшими глазами: ребёнок в лихорадке бьётся, знахарка руками разводит. Пошла, положила руку на лобик, прошептала то, что с вечера мне огонь нашептал. Сегодня на пороге горшочек с топлёным молоком стоял — без слов, без поклонов. Так — правильно. Так и должно быть.
Алексей раз в неделю приходит. Дров приволочёт, глянет, не течёт ли крыша. О деле говорит. То забор поправить надо, то дорожку к ключу. Ни разу не спросил: «Не страшно ли одной? Не тоскуешь ли?» Видит, что мне здесь — как рыбе в воде. Иногда сидим на брёвнышке у порога, молчим. Он — про своё думает, я — про своё.
Только вечерами, когда Стрибог затягивает свою нескончаемую песню, чувствую, как старые стены деревни во мне потихоньку рушатся. Не больно. Наоборот — просторно становится внутри. Будто место расчищаю для чего-то нового, что должно прийти. Или для кого-то.
И пришли.
Первой была Злата — с лицом, измотанным бессилием. С бедой пришла, что мужчинам не по зубам была.
— Колодец у нас грязный, Анна, — сказала она без предисловий. — Чистили мужики, и не раз. А он снова тиной заплывает, вода железом да горечью пахнет, скотина пить не хочет. Чувствую я — дело нечисто. А толку? Не даётся оно мне.
Мы пошли к тому колодцу. Смотрели в воду, не мигая, да по запаху мне понятно стало: порча не природная. На дне что-то лежит, чужое, притягивает к себе всю окрестную грязь и дурные мысли.
Выловили. Оказался на дне амулет старинный, костяной, в чёрных восковых наплывах — видно, для обрядов тёмных использовали. То ли по незнанию скинули, то ли со злым умыслом.
Мы его, конечно, от людей подальше унесли. Но огнём такую силу не уничтожить — он только скверну в мир выпустить может. Закопали в глухом месте у речного поворота, да такими словами окружили, чтобы спал вечным сном да силу свою в Землю-Матушку вернул. И колодец в ту же ночь очистился. Вода светлая стала, как слеза.
После этого по земле пошёл иной слух. Не просто про лесную ведунью — про мастерицу, что берётся за то, что другим не под силу. И ко мне стали стекаться тропинки — не только местные с бедой. Потянулись и другие, ведуньи. Раз в сезон, а то и в год. Но шли верно, как по стрелке компаса.
После Златы пришла Ульяна, травница да зверица. Сам Велес за руку её привёл. Та с медведицей раненой разговаривала как с сестрой, а из подорожника и болиголова такие зелья варила, что сама жизнь в них клубилась. Она научила меня слышать не только землю, но и то, что по ней ходит, дышит, болеет.
Каждая ведунья — со своим даром, со своим богом за плечом. И каждая находила здесь, у моего порога, не только помощь, но и родственный отклик.
Но чаще других, всегда нежданно, приходила Ярина. Лет на двадцать меня старше, волосы — седая грива, а в глазах — ровный, вечный жар, что и в моей груди. В ней Сварог говорил не очищающей вспышкой, как во мне, а мудрым, размеренным горением.
В первый раз она просто вошла, будто всегда тут жила, повесила на гвоздь плащ и сказала: «Думала, одна я такая на всю округу. А вот и нет. По духу ты родная мне».
Она приносила с собой не только знания. Она приносила видения. То, что другим снилось, ей являлось наяву, чётко, как картина в луже после дождя. Она видела нити судеб, узлы на них. И однажды, после долгого молчания у костра, вынула из-за пазухи тетрадь в кожаном переплёте, потёртом до мягкости.
— Это тебе, — сказала просто. — Тут не всякое слово прочитаешь, когда захочешь. Оно само откроется, когда придёт пора. Когда вопрос в тебе созреет правильный.
Книга лежала у меня на ладонях — тяжёлая не по весу, а по смыслу. Это не были записи гадалок или знахарок. Это была летопись Огня. Говорилось о том, как отлить из свечного воска стражника для сна. Как вплести искру в узор на одежде, чтобы та жгла завистливый взгляд. Как разжечь внутренний очаг так, чтобы холод души не смог к тебе подступиться.
Ярина приходила ещё много раз. Мы могли просто молча сидеть у огня, и в этом молчании наши силы сливались воедино. Она видела во мне ровню, идущую своей, ещё не протоптанной тропой. И я чувствовала, как простор внутри меня, расчищенный когда-то от обломков прошлого, наполняется. Тихо, как наполняется светом горница на рассвете. Он состоял из тихого напева Ульяны, из твёрдой уверенности Златы. И из мудрого, всевидящего тепла Ярины, которая знала, что мы уже не просто ведуньи с разных деревень.
Мы стали сестринством.
Собирались у реки, неподалёку от камня, когда нужно было общее знание или совет. Разжигали костёр, пели старые песни. И в этих песнях, в этом общем тепле, рождалось то, чего ни одна из нас не смогла бы создать в одиночку: понимание. Как не бороться со злом, а перенаправлять его силу. Как слышать голоса стихий и договариваться с духами. Как сохранять связь между мирами.
В один такой вечер у костра, когда пламя уже лизало ночное небо, Ярина придвинулась и сказала тихо — так, чтобы слышала только я.
— Скоро не будешь ты одна оставаться, когда мы будем уходить.
Не сразу я поняла, о чём она. Но на следующий день Алексей пришёл с охапкой алых маков. Оказалось, цветы эти выросли густо на пепелище моего старого дома, что сгорел вскоре после моего ухода. Цвели там всё лето, будто сама земля пыталась залечить ожог яркой красотой.
— Для тебя, — сказал он, глядя куда-то поверх моих глаз.
И в тот момент до меня дошло. И про цветы на родном пепелище, и про тихие слова Ярины у костра. Всё сошлось в одну точку, ясную и неотвратимую.
Простора внутри было уже столько, что хватило бы и на силу, и на знание, и на ту тихую, тёплую тишину, что была между мной и Алексеем. А значит, хватило бы — и на кого-то ещё.
Кажется, я всегда его любила. И кажется, он отвечал тем же. А зрело во мне теперь не просто продолжение рода. Зрела нить. Самая прочная из всех, что мне доводилось плести — нить, что должна была связать два берега одного и того же потока. Чтобы то, что мы здесь начали, не кануло в Лету вместе с нами.
Ярина, конечно, знала это с самого начала.
Глава 5. Тетрадь Ярины.
Саша
— Так, девочки, — говорит бабушка, отодвигая от себя пустую чашку, — вам наверняка пошептаться о своём охота, а мне как раз кое-куда сходить надо.
Она встаёт и шустро накидывает пуховик.
— А не поздно, бабуль?
— А я тут, неподалёку, соседка просила зайти. — Бабушка ловко зашнуровывает ботинки и выскальзывает в сени, впустив в кухню порцию колючего, свежего воздуха.
Вздохнув, я поворачиваюсь к Нике.
— Хочешь секрет?
— Зачем спрашивать, Сашка? Знаешь же!
Смеюсь в ответ, а она уже округлила свои карие глаза-блюдца, предвкушая какую-нибудь магическую тайну. Но я выдаю лишь:
— У Артёма сегодня день рождения.
— Фу ты, ну ты! — Ника фыркает, разочарованно откидываясь на спинку стула, но тут же в её взгляде вспыхивает азарт. — Козерог?
— Не знаю, не вникала. Но, пожалуйста, не поздравляй его сегодня, а то он перестанет мне доверять секреты.