Истинная для шестерых. Продолжение следует...

Он шел по лесу один.

Высокий, стройный, с распущенными волосами, которые развевались на ветру как серебряный плащ. Он шел медленно, касаясь пальцами стволов деревьев, и они, казалось, тянулись к нему, благословляя его. Птицы — или не птицы — слетались к нему на плечи, и он гладил их, что-то шептал, и они понимали. Звери выходили из чащи и садились у его ног, подставляя головы, чтобы он их погладил.

Но на его лице было такое одиночество, что у меня защемило сердце.

Он был среди всех — и он был один. Деревья его любили, звери ему доверяли, звезды шептали его имя. Но не было никого, кто был бы равен ему. Никого, кто мог бы взять его за руку и сказать: «Я здесь. Я с тобой. Я не уйду».

Таким одиноким может быть только тот, кто живет слишком долго. Кто видел слишком много смертей. Кто знает, что все, кого он полюбит, умрут раньше него, а он останется. И будет смотреть на звезды, и вспоминать их лица, и плакать — в тишине, чтобы никто не видел.

— Ты всегда был одинок? — спросила я.

Я не знала, слышит ли он меня здесь, в этом серебряном тумане. Но вопрос вырвался сам собой, потому что сердце не могло молчать.

— Очень долго, — ответил его голос.

Он звучал отовсюду и ниоткуда — из самого воздуха и звезд на небе, из земли под ногами, из воды в реках. Он был повсюду, и я чувствовала, как он обволакивает меня, как теплая волна, как материнское объятие.

— Пока не встретил стаю. А потом и тебя, — добавил он.

И в этих словах было все. Все тысячи лет ожидания. Все рассыпавшиеся надежды. Все ночи, когда он смотрел на звезды и просил их послать ему кого-то, кто поймет. Все дни, когда он просыпался и понимал, что снова один.

Я почувствовала, как он касается меня.

Не руками — нет, не в том смысле. Это было нечто более глубокое, чем физическое прикосновение. Его магия проникала в каждую клетку, каждую молекулу, каждый атом моего тела. Она переплеталась с моей собственной энергией — с моей душой, с тем, что я считала собой, с той невидимой субстанцией, которая делает человека человеком, — и я не сопротивлялась. Не могла, да и не хотела.

Это было похоже на возвращение домой после долгого, долгого путешествия. На то, как если бы ты шел по пустыне много лет и наконец увидел оазис. На то, как если бы ты звал кого-то всю жизнь и наконец услышал ответ.

Мы оказались в центре серебряного тумана — обнаженные, но без стыда, потому что здесь, в этом пространстве, не было понятий «стыдно» или «не стыдно», «правильно» или «неправильно». Было только то, что есть. Только мы. Только звезды. Только бесконечность, простирающаяся во все стороны до самого края мироздания.

Он обвил меня руками — невесомыми, почти призрачными, но при этом твердыми и реальными, как если бы его тело было соткано из света и льда. Я чувствовала, как его пальцы скользят по моей спине, не касаясь кожи — касаясь чего-то за ней, чего-то, что находится глубже, там, где не достать ни одному прикосновению.

— Не бойся, — прошептал он, и его голос звучал прямо в моей голове, точно мысль, ставшая осязаемой. — Я не причиню тебе боли.

— Я знаю, — ответила я.

Это было не похоже на секс с остальными. Не было резких движений, громких стонов, потери контроля. Не было страсти, исступления, животной силы, которая заставляла меня вцепляться в его плечи и шептать проклятия. Вместо этого — медленное, бесконечное погружение, растворение границ между мной и ним, между прошлым и будущим, между тем, что было, и тем, что будет.

Он был повсюду. Внутри меня и снаружи. Он заполнял меня — не физически, а как-то иначе, на уровне, для которого в человеческом языке нет слов, потому что человеческий язык не создан для таких вещей. Человеческий язык создан для того, чтобы сказать «я хочу пить» или «дай мне хлеб», а не для того, чтобы описать то, как две души переплетаются в серебряном тумане под взглядами древних звезд.

Это было похоже на то, как если бы две реки сливались в одну. Они не теряют себя, не исчезают, не перестают быть реками — но становятся чем-то большим, чем каждая по отдельности. Они текут вместе, и их воды смешиваются, и уже нельзя понять, где кончается одна и начинается другая.

Мы были такими реками.

Я чувствовала, как его магия течет по моим венам, смешиваясь с кровью, с теплом, с той неведомой субстанцией, которая, наверное, и есть жизнь. Я чувствовала, как его мысли — полные тысяч лет воспоминаний — проникают в мою голову, и я не отгораживалась, не защищалась. Я принимала все. Каждую боль. Каждую потерю. Каждую надежду.

Мы двигались вместе — в такт, в унисон, без слов, без звуков, в полной тишине этого серебряного пространства. Иногда он замедлялся, и тогда я чувствовала, как его пульс бьется в ритме с моим — медленно, спокойно, точно шелест листьев в безветренную погоду. Иногда он ускорялся, и тогда звезды вокруг начинали кружиться, и я теряла ощущение верха и низа, прошлого и будущего, оставалось только настоящее — здесь и сейчас, он и я.

Я не знаю, сколько это длилось. Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, вечность. В этом пространстве время не имело значения.

Он показывал мне свою жизнь.

Я видела его маленьким — серебряные глаза на детском лице, волосы еще светлее, почти белые. Он сидел на коленях у женщины с такими же серебряными глазами, и она пела ему песню на незнакомом языке, и в ее голосе было столько любви, что у меня перехватило дыхание.

Потом она исчезла. Все исчезали. Он хоронил своих родителей и своих друзей. Он стоял у могил и смотрел на звезды, и его лицо было спокойным, но внутри него разрывалась какая-то пружина, и я чувствовала эту боль как свою.

Я видела, как он бродит по пустынным планетам — красным, фиолетовым, черным, — где нет ничего, кроме песка и ветра. Он искал что-то — не знаю что, и он сам, кажется, не знал. Может быть, смысл. Может быть, покой. Может быть, ответ на вопрос, зачем он живет так долго.

Я видела, как он медитирует на вершинах гор — там, где воздух такой разреженный, что человек не может дышать, но ему было все равно. Он сидел, скрестив ноги, и его серебряная магия поднималась к небу тонкими нитями, и я чувствовала, как эти нити тянутся к звездам, и звезды отвечают.

Я видела, как он разговаривает с духами древних лесов — теми самыми, полупрозрачными существами, которых я не могла описать. Он знал их имена, а они знали его. Они говорили на языке, которого я не понимала, но смысл доходил до меня без слов: «Ты не один. Мы с тобой. Но мы не такие, как ты».

Я чувствовала его боль и его усталость.

Но под всей этой усталостью и болью, под всеми потерями — я чувствовала его веру. Странную, нерациональную, почти детскую веру в то, что когда-нибудь появится кто-то, кто поймет. Кто придет и не испугается. Кто посмотрит в его серебряные глаза и не отведет взгляд.

Я поняла. Всем своим существом — каждой клеткой, каждой молекулой, каждой частицей, из которой я состояла.

Он ждал меня.

И я пришла.

Пусть не по своей воле — меня привезли, засунули в симуляцию, поставили перед выбором. Но я пришла. И я здесь, с ним, в этом серебряном тумане, под этими живыми звездами. И это не случайность. И не совпадение.

Это судьба.

Или магия.

Или просто череда событий, которые привели меня в нужное место в нужное время.

Я не знала, как это называется. Но я знала, что не хочу отсюда уходить. Не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Не хочу возвращаться в холодный металлический корабль, в пижаму с дурацким принтом, в реальность, где меня ждут еще четверо мужчин и правительственный крейсер.

Я хотела остаться здесь — с ним, в этой серебряной бесконечности, где нет времени, где нет боли, где есть только мы и звезды.

Но связь требовала завершения.

Я почувствовала это — как внутри меня, где-то в самой глубине, где-то там, где спала эта дурацкая связь, начинается что-то новое. Что-то, чему нет названия. Что-то похожее на цветок, который распускается из бутона. На волну, которая поднимается в океане. На свет, который просачивается сквозь тучи.

Он замедлился. И ускорился. И снова замедлился. Наши движения стали мягче и глубже. Я не знаю, как это описать. Это было как музыка, где нет нот, но есть ритм, и ты чувствуешь его всем телом. Как танец, в котором нет правильных движений, но ты знаешь, куда поставить ногу, потому что партнер ведет тебя.

Он вошел в меня глубже — не физически, а на том уровне, где не было физики. И я почувствовала, как мое тело — то, настоящее, которое осталось где-то там, на камбузе, — выгибается, точно лук перед выстрелом. Как мышцы напрягаются и расслабляются без моей команды. Как дыхание становится глубже и чаще.

Я отдалась этому ощущению. Отдалась ему. Отдалась магии.

То, что я испытала казалось было для меня совершенно непривычным. Это было похоже на то, как если бы я всю жизнь стояла на берегу, смотрела на океан и вдруг шагнула в воду. И вода оказалась теплой, приятной, обволакивающей. И я поплыла, и мне было легко, и я не хотела останавливаться.

Меня накрыло медленно — как теплая волна, как мягкое одеяло, как мамины руки. Я почувствовала, как все мое тело — буквально каждая его клеточка — наполняется светом. Серебряным, мягким, теплым. Он шел откуда-то изнутри, из самой глубины, и разливался по мне, как вода по сухой земле.

Я замерла — не дыша, не двигаясь, не думая.

И в этот момент, в этой полной тишине, в этой полной неподвижности, я почувствовала, как метка проступает на моей коже. На внутренней стороне бедра — холодная, серебряная, изящная. Как снежинка. Как морозный узор на стекле. Как кружево, сотканное из света.

Она пульсировала в такт моему сердцу — медленно, спокойно, умиротворенно.

Я открыла глаза.

Проснулась я на холодном полу камбуза. Лежала на боку, поджав колени к груди, и щекой чувствовала рифленую поверхность металлических плит. Руки дрожали. Все тело дрожало — мелкой, неуправляемой дрожью, как после долгой болезни, когда температура наконец спадает.

Шейд сидел рядом, скрестив ноги. Его серебряные глаза смотрели на меня — не сверху вниз, не с высоты его мудрости, а прямо, как равный на равного. В них не было ни превосходства, ни жалости, только тихая, глубокая благодарность. И еще что-то, похожее на удивление — будто он сам не верил, что это произошло.

Метка горела на внутренней стороне бедра. Я не видела ее, но чувствовала — холодный, серебряный узор, который пульсировал в такт сердцу. Он был очень красивым.

А потом я плакала. Сама не знала, почему. Слезы текли по щекам, капали на холодный металлический пол, и я не вытирала их — просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как каждая слезинка уносит с собой что-то, что мешало мне жить.

— Это нормально, — сказал Шейд. — Магия часто вызывает слезы. Это очищение.

— Я не из-за магии, — прошептала я. Голос сорвался, сломался где-то на середине, превратился в хрип. — Я из-за тебя.

Он не ответил. Просто погладил меня по голове — легко, почти невесомо, как прикосновение легкого ветерка в жаркий день. И в этом жесте было столько нежности, что я снова заплакала.

Я позволила себе минуту слабости — просто лежать и плакать, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы, как его спокойствие передается мне, как в груди становится тише и светлее. Потом я села, вытерла лицо рукавом и посмотрела на него.

— Спасибо, — сказала я.

— Тебе спасибо, — ответил он.

Я не стала спрашивать, за что. Я и так знала.

Я поднялась на ноги. Тело все еще дрожало, но теперь это была не слабость — скорее, переизбыток чего-то нового, чему я еще не научилась управлять. Метка пульсировала спокойно, ровно, напоминая о том, что только что произошло.

— Мне нужно идти к Блэйду, — спокойно сказала я.

Я кивнула и пошла к двери. У выхода остановилась, обернулась.

Шейд все так же сидел на полу, скрестив ноги. Серебряные глаза светились в полумраке камбуза.

— Мы обязательно повторим это, — сказала я. — После всего.

— Я знаю, — ответил он.

Я вышла в коридор и пошла к тренировочному залу — туда, где меня ждал Блэйд. Наверное, закрепить связь с ним будет сложнее всего.

Метка на бедре пульсировала в такт шагам, и в этой пульсации было что-то успокаивающее. Что-то, что говорило: ты не одна. Даже когда идешь по пустому коридору босиком. Даже когда не знаешь, что будет дальше.

Я не одна.

И это, кажется, самое главное.