Олдониум

Внизу, у бобровой плотины, на самом краю обрыва, ребята в панике связывали листья агавы вокруг небольших брёвен. Кабал, с напряженным лицом, высматривал оленя – того самого, что не давал им покоя. А Пиерон, сквозь весь этот ужас, находил силы заигрывать с малышкой, и каждая улыбка давалась ему с болью, ведь он знал, что скоро придётся её отпустить.

—Плот готов, – прозвучал голос Кабала, словно вынося окончательный вердикт. —Отдай ребенка, ее нужно закрепить.

Пиерон не мог. Не хотел. Мысль об этом причиняла невыносимую боль, сжимала сердце в тисках. Холодный, липкий страх сковал его, заставляя дрожать всем телом.

—Отдай ребенка, – повторил брат, и в его голосе уже не осталось места для колебаний.

Младший брат протянул малышку, его руки дрожали, будто он расставался с собственной жизнью. Это было не просто отдавать ребенка, это было отрывать кусок души. Невыносимая боль пронзала его насквозь. Он даже не знал ее имени, всего несколько часов назад она ворвалась в его мир, но уже успела стать такой родной, такой неотъемлемой частью его самого. Слеза, горячая и горькая, невольно скатилась по его щеке.