Я системная заплатка Эхо II

— Дети, — тихо сказала Эхона. — Дети находят друг друга.

Выпрямившись, я повернулся к Ариэлле. Она все так же сидела у ствола. Свет, пробивавшийся сквозь обугленные кроны, ложился ей на лицо неровными пятнами, глаза казались светлее, прозрачнее.

Жумбик.

Я уставился на него, и мысль вернулась, тяжёлая, тёплая. Он привёл Ариэллу. Семьдесят килограммов водяного желе, потерявшего свечение, пропустившего через себя молнию, нашли силы дотащиться до раненой магички и привести её ко мне. Он продолжал лежать расплывшейся лужей, три тусклых свечения пульсировали через силу. При всём этом он сделал больше, чем я заслуживал.

— Папа, — булькнул Жумбик с земли, тихо, и это прозвучало как «пожалуйста».

— Ты лечила меня? — обернулся я к Ариелле.

Она покачала головой.

— Это не потребовалось. Физически ты цел. Ожоги поверхностные, мышечный спазм, удар по нервной системе. Ты был просто... выключен. Как масляная лампа, в которую перестали подавать масло. Тело на месте, фитиль на месте, огня нет.

— И ты решила не будить меня?

— Я не знала, стоит ли, — честно сказала она. — Выводить человека из такого состояния, когда не понимаешь, что именно его вырубило... можно навредить. Можно сделать хуже. Я решила ждать. Если через час не очнёшься, попробую.

«Она права,» мысленно подтвердила Эхона. «Тебя вырубил электрический разряд, прошедший через Жумбика. Магия жизни тут бесполезна. Нужно было просто подождать, пока нервная система перезагрузится, и ты сам придешь в сознание.»

Кивнул, и в затылке стрельнуло, лицо скривилось. Ариэлла заметила гримасу, в её глазах мелькнуло профессиональное, оценивающее, взгляд хилера, который считывает повреждения по мимике.

— Голова? — спросила она.

— Терпимо.

Эхона стояла в трёх шагах, и крутила гигантский шприц в пальцах. Белый халат облегал её фигуру так, что у спецформы, похоже, были собственные представления о том, где заканчивается медицина, а где начинается что-то совершенно другое. Подол едва доходил до середины бедра, ткань натягивалась при каждом повороте в тех местах, на которые я старался не смотреть. Чулки, белые, с тонкой полоской кружева по верхнему краю, уходили вверх, терялись под халатом. Воображение услужливо дорисовывало остальное, кровь приливала к лицу. Нечестно. Я минуту назад чуть не умер, имел полное право на мысли посерьёзнее.

«Перестань пялиться,» мысленно рявкнул я сам на себя. «Ты на поляне с трупом, двумя котятами и раненой магичкой. Соберись.»

«А я что?» невинно отозвалась Эхона. По связи дошло, что она улыбается, широко, по-кошачьи. «Я просто стою. В рабочей одежде. Медицинской. Для оказания первой помощи между прочим. Ты сам всё остальное додумываешь, а это просто забота. Поблагодарил бы.»

«Убери шприц. Надень что-нибудь нормальное.»

«Тебе не нравится?»

«Мне...» Я запнулся мысленно. Эхона почувствовала, улыбка на её лице стала шире, зелёные глаза блеснули. Раунд был проигран ещё до того, как начался.

«Я всё-таки мужчина,» сдался я. «Мне двадцать четыре года, я полтора дня в мире, где единственная женщина рядом со мной, системный спутник, одевается как персонаж из моих подростковых фантазий. Что ты от меня хочешь?»

«Честности,» промурлыкала Эхона. «И ты только что её дал. Спасибо. Запомню.»

«Ненавижу тебя.»

«Знаю. Мне тепло от этого.»

Магичка наблюдала за мной, и я понял, что снова замер с пустым взглядом, уставившись в точку, и что со стороны это выглядит как человек, у которого мысли зависли на полдороге.

— Нам нужно найти укрытие, — сказала она деловым хилерским тоном. — Тело привлечёт падальщиков. Крупных. Я знаю пещеры в часе ходьбы на север.

— Есть вариант ближе. Руины. В нескольких сотнях метров отсюда. Может, меньше. Я там уже был. Туда никто не подходит. Ни твари, ни... — я замялся, подбирая слово. — Ничего живого.

Она замерла. Лицо изменилось, по нему прошла тень, быстрая, как облако, закрывшее солнце.

— Руины? — переспросила она, голос стал тише, настороженнее, пальцы на повязке сжались. — Какие руины? Те, что на холмах? С серыми стенами?

— Серые стены, обрушенная крыша, камень такой... странный, — я описал то, что помнил. — Внутри пусто. Тихо. Мне показалось, что даже насекомые туда не залетают.

— Проклятое место, — выдохнула Ариэлла, и от этих слов по спине прошёл знакомый холод, который появлялся каждый раз, когда этот мир решал напомнить, что я ничего о нём не знаю. — Туда даже мы не ходим. Охотники обходят стороной. Там Эхо неправильное, оно... — она поискала слово, — вытягивает. Из тебя. Как будто руины пьют силу. Маг зайдёт туда на час, выйдет слабее, чем вошёл. Плетения рассыпаются, потоки глохнут. Мёртвая зона.

«Слышала?» подумал я.

«Слышала,» ответила Эхона, и в её мысленном голосе я уловил что-то, похожее на щелчок, как будто деталь встала на место. «Руины пожирают Эхо. Высасывают из магов энергию, разрушают плетения. Поэтому туда никто не ходит. Поэтому там пусто и тихо. Поэтому ни одна тварь не подходит близко.»

«А для нулевого уровня...»

«А для нулевого уровня там нечего пожирать. Ноль Эхо. Ноль маны. Ноль плетений. Руины будут тянуть из тебя силу, ничего не найдут, и ты будешь сидеть внутри как в крепости, потому что всё, что сильнее тебя, то есть вообще всё в этом мире, побоится зайти.»

«Мой нулевой уровень, из-за которого я не получил опыта за кошку сто двадцать пятого уровня, внезапно стал преимуществом.»

«Ирония, Леон. Этот мир любит иронию.»

— Я догадывался, что с тем местом что-то не так, — сказал я Ариэлле. — Я там был. Но со мной ничего не случилось, потому что мне нечего терять. У меня... — я замолчал, подбирая слова, которые не выдадут слишком многого. — У меня нет того, что руины могут забрать. Я пустой.

Она смотрела на меня, взгляд хилерский, расчётливый. Взвешивала: пещеры в часе ходьбы через лес, полный тварей, с раненым боком, с нулёвкой, который еле стоит, с двумя котятами и полудохлым слаймом. Или руины в нескольких сотнях метров, проклятые, мёртвые, зато близко и туда никто не полезет.

— Ты убил Искражор, — проговорила она медленно. — Кошку двенадцатого ранга…

— Сто двадцать пятого уровня, — поправил я. Слова вылетели раньше, чем я успел их поймать. От собственной оговорки я прикусил язык, физически, привкус меди проступил снова.

— Уровня? — Ариэлла подняла бровь. — Ранга. Она двенадцатого ранга. Что за «уровни»?

— Не обращай внимания, — я потёр висок, поморщившись. Головная боль в этом мире становилась моим универсальным алиби. — Помутнение. Мне пока я был в отключке, снилась всякая дрянь.

— Какая дрянь?

— Рыжая помощница, — ляпнул я, и от этого «ляпнул» Эхона в моей голове издала звук, который я перевёл как подавленный визг. — Такая... рыжая. Зелёные глаза. Зовут Эхона. Она постоянно переодевалась в какие-то сексуальные наряды и раздражала меня.

— Тебе снилась рыжая женщина в сексуальных нарядах, — повторила Ариэлла, и на её лице проступило выражение «мне нужно знать, с кем я связалась, и каждый ответ делает картину страннее».

— Она была очень назойливая, — добавил я.

«Я тебя убью,» пообещала Эхона мысленно. «Медленно. Шприцем.»

— А тебе... нравятся сексуальные наряды? — осторожно спросила Ариэлла, и вопрос прозвучал так, будто она проводила медицинскую диагностику, и ответ определял, к какой категории пациентов меня отнести.

— Я мужчина, — сказал я, разведя руками. От жеста рёбра стрельнули, я зашипел. — Мне двадцать четыре. Сны я не выбираю.

Ариэлла кивнула. Я узнал этот кивок: врач, который записал симптомы и пока отложил диагноз.

— А «уровни»? Это откуда?

— Из снов, наверное. Что-то из игр. Мне кажется, я... — я замялся, и замялся по-настоящему, потому что каждое следующее слово было минным полем. — Я мало что помню. Очнулся здесь. В Серых землях. Знаю, что меня зовут Леон. Знаю, что у меня есть палка и вот этот кинжал, — я коснулся рукояти за поясом. — Твой кинжал, кстати. Спасибо.

Блондинка моргнула. Медленно, один раз, и за этим морганием стояла пересборка. Она разбирала и собирала заново всё, что знала обо мне, новая картинка не совпадала со старой.

— Ты попаданец, — сказала она. Прозвучало полувопросом-полуутверждением, и от слова «попаданец» у меня дёрнулось что-то в груди. В этом мире, оказывается, было слово для таких, как я. Звучало обыденно, привычно, как «охотник» или «магичка».

— Может быть, — сказал я. — Я не знаю, как сюда попал. Знаю, что я тут. Знаю, что хочу выжить. Знаю, что убил Искражор, и мне от этого ни жарко, ни... — я осёкся и поправился, — мне от этого ничего, кроме головной боли и двух котят.

Молчание тянулось. По глазам читалось: пересматривает условия. Думает. Считает. Взвешивает. Хилер, который потерял группу, раненый, одна в Серых землях, и рядом попаданец нулевого ранга, который добил Искражор, разговаривал сам с собой и видел во сне рыжих женщин в сексуальных нарядах.

— Руины, — сказала она наконец. — Пошли к ним.

Кивнув, развернулся к Жумбику, и тут взгляд зацепился за белое пятно на груди мёртвой кошки. Трещины расходились от центра, как паутина, и внутри, под растрескавшейся шерстью и тканью, тускло мерцало что-то, еле заметное, как угасающий светлячок.

Источник. Ядро двенадцатого ранга. Эхона сказала «потом», но «потом» в Серых землях означало «никогда», потому что через час сюда набегут падальщики, о чем меня уже предупредили, и от Искражор останутся кости. Источник сожрут вместе с мясом. Двенадцатый ранг, ядро существа, которое стоило мне четвёртого свечения Жумбика, кинжала в глазу и посмертного разряда, сгинет в брюхе какой-нибудь ящерицы.

Взгляд прошёлся по котёнку у ног. По второму, лежащему рядом с Жумбиком. По мёртвой кошке.

«Эхона.»

«Знаю, о чём ты думаешь. И нет.»

«Я не буду потрошить их мать у них на глазах.»

Пауза. Короткая, удивлённая.

«Леон... Это разумно.»

«Это по-человечески.»

Присев, взял котёнка с земли. Тёплый, мягкий, он мяукнул, дёрнув лапками, когти прошли по тыльной стороне ладони, тонкие царапины, жгучие. Протянул его Ариэлле.

— Подержи. Я сейчас вернусь.

Она приняла рыжий комок обеими руками. Котёнок мяукнул, упёрся лапками ей в грудь, и что-то в её лице дрогнуло на мгновение. Материнское. Быстро спрятанное под маской. Но пальцы легли на шерсть осторожно, привычно, так кладут руки люди, которые знают, как держать маленьких хрупких существ.

— Что ты собрался делать? — спросила она, хотя по глазам было ясно: догадалась.

— Источник, — сказал я коротко.

Развернулся и пошёл обратно к телу. Тяжело. Мышцы тянули, колени гудели. Земля под ногами пружинила чужой мягкостью, влажная от тёмной крови, натёкшей из-под тела. Запах крепчал с каждым шагом, густой, звериный, электрический, горло перехватывало, рот наполнялся слюной, той, которая приходит перед рвотой.

Присел на корточки у груди Искражор. Белое пятно на рёбрах, размером с ладонь. Потрескавшееся, похожее на высохшее озеро со спутника. Под трещинами угадывалось слабое свечение, розоватое, пульсирующее так медленно, что можно было принять за игру света.

Источник лежал глубоко. Под шерстью, под кожей, под мышечной тканью. Вросший в грудную клетку, в рёбра, в то место, которое у кошек, наверное, тоже считается сердцем. Кинжалом тут не обойтись. Нужны были руки.

«Эхона. Как его доставать?»

«Режь вокруг пятна. Потом руками. Он вросший, привязан к рёбрам хрящами, но после смерти связки ослабевают. Вырвешь.»

Вытащив кинжал, приложил лезвие к краю белого пятна. Повёл, надавливая. Мёртвая кожа сопротивлялась, плотная, толстая даже после смерти. Из-под лезвия потекло тёмное, густое, холодное. На перчатки, на запястья. Пальцы свело.

Вырезал полукруг вокруг пятна. Потом второй. Кинжал скрежетнул по ребру, вибрация прошла от лезвия по рукояти, по ладони, по запястью, до локтя, и зубы сжались сами. Убрал кинжал, отложил на шерсть рядом. Засунул руки внутрь.

Тёплое. Мёртвое, но тёплое. Руки по запястья погрузились в грудную клетку электрической кошки двенадцатого ранга. Желудок подпрыгнул. Сглотнул, загоняя тошноту обратно. Пальцы нащупали что-то твёрдое, гладкое, размером с мужской кулак, горячее, ощутимо горячее окружающей ткани. От него шла вибрация, ровная, глубокая, как сердцебиение, которое ещё не поняло, что хозяин мёртв.

Потянул. Источник не поддался. Хрящи, Эхона говорила про хрящи, и я чувствовал их, плотные, скользкие, обхватившие ядро, как пальцы, которые не хотят отпускать.

Вцепился крепче. Перчатки скользили по гладкой поверхности, упёршись коленом в ребро кошки, рванул, ребро хрустнуло, по телу прошла волна дрожи, чужая, как будто мёртвое тело вздрогнуло в последний раз.

Рванул.

Хрящи лопнули с мокрым треском, руки дёрнулись на себя, и я чуть не упал на спину, но удержался, и в ладонях у меня лежал источник Искражор.

Гладкий. Тяжёлый. Размером с кулак, бело-розовый, по поверхности молочная сетка трещин, похожий на камень, выточенный из перламутра. Внутри пульсировало мерцание, тёплое, живое, совершенно не подходящее мёртвому телу, из которого его вырвали. Грел ладони сквозь перчатки ровным сухим жаром, пальцы расслабились, мышцы рук чуть отпустило, как будто камень делился теплом с тем, кто его держит.

Поднявшись, осмотрел себя. Руки по локоть в крови. Тёмная, густая, чуть темнее человеческой. Перчатки пропитались насквозь, на футболке прибавилось мокрых пятен, несло звериным, электрическим, как от мясника после смены. Источник сунул за пазуху, к груди. Тепло растеклось по рёбрам, похожее на уют, неуместный, странный посреди выжженной поляны с трупом.

Подобрал кинжал, вытер о шерсть ещё раз, спрятал за пояс. Вернулся к остальным.

Ариэлла стояла, прижимая котёнка к груди. Второй сидел рядом с Жумбиком, мордочкой в голубое желе. Магичка смотрела на меня, на мои руки, на кровь на куртке, на тёмные разводы на лице, которые я, видимо, оставил, когда вытирал пот.

— Всё-таки, — проговорила она тихо, и на лице проступило что-то неожиданное. — Какое-то сердце в тебе есть.

Моргнув, уставился на свои окровавленные руки, потом на неё. Связь между этими двумя вещами дошла до меня секунды через три, и когда дошла, горло сжалось.

Она говорила про котят. Я не стал потрошить их мать у них на глазах. Отнёс подальше, сделал грязную работу сам, вернулся. Для неё это было... чем? Добротой? Заботой? Или просто базовой человечностью, которую она не ожидала увидеть в попаданце нулевого ранга, который бормочет себе под нос и видит во снах рыжих женщин?

— Слушай, — сказал я, вытирая руки о штанины, и кровь оставляла на ткани бурые мазки, от которых ткань промокала и липла к коже. — Я тебе говорил, что у меня есть кто-то с клыками и когтями?

Ариэлла нахмурилась, вспоминая. Мотнула головой.

— Ну вот, — я развёл грязными руками, и от жеста с пальцев упала капля, шлёпнулась о камень у моих ног. — А сейчас у меня теперь целых два с клыками и когтями. Электрических. Двенадцатого ранга, если дорастут до мамки. Мне есть прямой смысл их выращивать.

Котёнок у неё на руках мяукнул, выгнул спинку, потянулся и ткнулся мордочкой Ариэлле под подбородок. Она вздрогнула, губы дёрнулись, давя улыбку. Не додавила. Уголок рта поехал вверх, на секунду, и тут же вернулся на место.

— Ну ты и воспитатель, — сказала она, и голос прозвучал суше, чем лицо. — Выращивать собрался. А кормить их ты чем будешь? Это дети, их нужно кормить причем каждый день. Мясом. Свежим. Ты хоть раз кормил кого-то, кроме себя?

— У меня слайм, — ответил я. — Его я кормлю.

— Ты кормишь слайм, — повторила Ариэлла, и в голосе проступила интонация, знакомая мне по всем разговорам с Эхоной. Интонация женщины, которая разговаривает с человеком, чей план настолько абсурден, что спорить с ним бессмысленно, и единственное, что остаётся, это наблюдать, как он сам убедится в собственном идиотизме. — Чем?

— Он сам находит, — сказал я. — Он жрёт... разное.

«Технически правда,» подтвердила Эхона мысленно. «Жумбик жрёт всё, что угрожает тебе. Включая огненных белок пятнадцатого уровня. Кормление организовано отлично. По принципу самообслуживания.»

— Котята, — сказала Ариэлла, глядя на меня тем взглядом, которым смотрят на человека, собирающегося заплыть через реку с кирпичами в рюкзаке, — не жрут «разное». Им нужно молоко. Потом мясо. Мелко нарезанное или разорванное. Тёплое и регулярное. У тебя есть молоко, Леон? Или мелко нарезанное тёплое мясо?

Я опустил взгляд на свои руки, покрытые кровью по запястья. Перевёл на Искражор, лежащую в пяти метрах с развороченной грудиной. На Ариэллу.

— Мясо у меня есть, — сказал я. — Много. Свежее. Тёплое. Лежит прямо вон там.

Ариэлла проследила за моим взглядом. Лицо её поехало, медленно, неумолимо, от профессиональной маски к выражению, в котором ясно читалось «ты серьёзно предлагаешь кормить котят мясом их собственной матери». Потом закрыла глаза, выдохнула, открыла, и во взгляде была та самая усталость, которую я уже видел у Эхоны, у Жумбика, у всех, кто проводил рядом со мной больше получаса, усталость от человека, который воспринимает мир как набор ресурсов с числовыми значениями.

— Нет, — сказала она. Одно слово, тихое, окончательное.

— Я пошутил.

— Нет, не пошутил.

— Ладно, не пошутил. Но идея рабочая. С точки зрения выживания...

— Нет, Леон. Нет. Мы это обсудим позже. Много позже. В другом месте. Когда я буду в состоянии объяснить тебе, почему нельзя кормить детей их собственной матерью, на уровне, который дойдёт до твоего... помутнения.

«Мне она нравится,» прокомментировала Эхона. «Серьёзно. Она мне нравится.»

Поднял руки. Жест капитуляции, ладони вперёд, бурая кровь на перчатках.

— Хорошо. Обсудим позже. Идём к руинам.

Наклонившись к Жумбику, протянул руку. Жумбик выпустил щупальце. Слабое, тонкое, бледнее обычного, оно обвило кисть еле-еле. Подтянул его вверх, плечо просело под весом, привычно, тяжело. Тепла от него не шло. Холодный Жумбик пробирал глубже, чем любой ветер в этом лесу.

Ариэлла передала мне котёнка. Рыжий комок запрыгнул с её рук мне на свободное плечо, точно делал это всю жизнь. Когти вцепились в ткань куртки, тёплое пушистое мурчащее устроилось у шеи. По коже побежали электрические мурашки.

Его брат вернулся к телу матери и смотрел на нас.

— Иди, — позвал я. — Пожалуйста.

Котёнок прижался носом к мёртвой шерсти. На секунду, на две, по его телу прошла дрожь, мелкая, быстрая. Потом развернулся, шагнул, один шаг, маленький, на мягких лапках. По спине прошло тепло, которого не должно было быть.

Он пошёл за нами. Я чувствовал его шаги за спиной, лёгкие, мягкие. Просто следом, в трёх шагах, молча.

Мы уходили от тела Искражор. Геймер нулевого уровня с нулём опыта, слайм, потерявший четвёртое свечение, раненая магичка, и два котёнка электрической кошки, мать которых лежала посреди выжженной поляны с развороченной грудиной и погасшими полосками.

Оглянувшись на ходу, увидел бабочек, кружащихся над телом, десятки золотистых крыльев, мерцание угасало, медленно, по одной, как свечи, которые догорают на поминальном столе.

Ариэлла шла рядом, чуть прихрамывая, рука на боку, лицо закрытое. Котёнок на плече мурчал тихо, ровно, мурчание вибрировало в ключице, тёплое, щекочущее. Эхона держалась слева, в своём халатике, перекинув шприц-багет через плечо, как оружие. Тень от шприца ложилась мне на ноги, длинная, тонкая, похожая на копьё.

Никто не говорил. Лес трещал где-то в стороне, ветка упала, глухо, далеко, котёнок на плече прижал уши от звука, вцепился когтями крепче, и от когтей кожу кольнуло сквозь куртку.

— Эхона.

Я сказал это тихо. Вслух, но так, чтобы Ариэлла не расслышала, почти выдохнул, шевельнув губами.

Она повернула голову. Рыжие волосы качнулись, зелёные глаза нашли мои. В них не было игры, подколки, костюма медсестры. Просто Эхона, которая кричала моё имя, когда разряд ударил мне в грудь.

— Спасибо, что жива, — сказал я одними губами.

Она сбилась с шага. На полсекунды, не больше, пальцы на шприце сжались крепче. Я видел, как горло дёрнулось, как будто она сглотнула, хотя системным спутникам нечего глотать.

Потом она отвернулась. Посмотрела вперёд, на дорогу, на серые стены руин, проступающие сквозь обугленные стволы. Подбородок чуть поднялся. Рыжие пряди упали на плечо, последний луч, пробившийся сквозь кроны, скользнул по одной из них, и прядь вспыхнула медью, ярко, на секунду, как будто волосы загорелись.

— Спасибо, что очнулся, — ответила она, тоже вслух, тоже тихо, голосом, в котором не было ни грамма иронии.

Просто слова. Тёплые. Настоящие. Как источник за пазухой, который грел грудь ровным сухим жаром, напоминая, что в этом мире можно убить чудовище, вырвать у него сердце, забрать его детей, покрыться кровью по локти и при этом чувствовать тепло. Настоящее, живое. Идущее от слов существа, которое не должно уметь чувствовать.

Мы шли к руинам. Лес расступался перед нами, обугленный, мёртвый, тихий. Где-то впереди серели стены, которые пожирали Эхо и боялись все, кроме нулёвки, которому нечего было терять.

Кроме источника за пазухой, слайма на плече, двух котят и рыжей в белом халате, которая шла слева, молчала и улыбалась так, что я видел уголок губ, поднятый на миллиметр, и этого миллиметра хватало.