Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

— И ты смог поступить в МГУ? — спросил Гоша. — С твоим-то строительным прошлым?

— Смог, — ответил Гриша. — Экстерном всё сдал. За год. Ночью учился, днём работал.

Он закончил. И замолчал.

Никто не смеялся. Никто не шутил. Даже Диоген отставил чачу и смотрел на Гришу странно — тем взглядом, каким старые мастера смотрят на молодых, в которых узнают себя.

— Ты мне напомнил меня, — он усмехнулся.— Только я, в отличие от тебя, без МГУ обошёлся. Да и без экстерна. Просто сидел на площади и рассуждал. Люди сами тянулись.

— И что, никто не гнал? — спросил Гошан.

— Гнали по началу, — вздохнул Диоген. — Ещё как. Но я быстрый.

Он налил себе ещё чачи, поднял стопку.

Диоген поднял стакан.

— За тех, кто не боится начинать сначала. Даже если сначала — это просто бочка.

Гриша не пил. Но кивнул.

— За тех, кто не боится, — тихо повторил он.

Посмотрел на свою руку — розовую, чистую, без единого шрама.

— Слушай, — подал голос Гера. — Я тоже был простым художником. И не думал, что мои рисунки будут сдерживать враждебную магию. Я хотел просто передавать на бумагу красоту мира. Но если так вышло, если в нас что-то есть и без нас никак значит, и нам деваться некуда.

— Мы все понимаем, тебе трудно, — сказал Гоша. — Ты новенький в этом мире. Это очень трудно осознать. Но ты же психолог. Ты сам знаешь, как там эти стадии у людей проходят. Правда, тебе их надо в сжатые сроки уложиться.

Гриша открыл рот, чтобы ответить — и не успел.

Потому что из часов на руке у Андрея с тихим шипением выросла голограмма.

Маленькая эльфийка с огненно-рыжими волосами и прозрачными крыльями. В деловом костюме, с галстуком-бабочкой. Шурочка.

Она поправила воротник, обвела всех мерцающим взглядом.

— Если можно, я скажу, — произнесла она ровным, чуть синтетическим голосом.

Все замолчали.

Голограмма посмотрела на Гришу. Уши её чуть заметно дёрнулись — оранжевый сменился тёплым жёлтым.

— Григорий Владимирович. Я нейросеть. У меня нет души. Нет чувств. Нет детских травм. Меня не били в школе и не бросали парни.

Она помолчала.

— Но я анализирую миллионы диалогов каждый день. И знаю одну важную вещь.

— Какую? — спросил Гриша.

— Страх перед тем, что ты не тот, кем себя считал, — это самый распространённый страх среди людей, которые находятся на пороге перемен.

Она чуть наклонила голову.

— Вы боитесь, что не справитесь. Что вы не герой. Что вы просто человек, которого затащили в историю, где ему не место. Но это и есть главное условие. И потом ты же хотел помогать людям. Разве не для этого ты стал психологом? Вот тебе клиент. Весь мир.

Гриша молчал.

— Я не могу сказать вам, что всё будет хорошо, — продолжила Шурочка. — Потому что я не знаю. Но я могу сказать, что вы уже сделали первый шаг.

— Какой? — спросил Гриша.

— Пришли сюда. И не сбежали. — Она улыбнулась — уголками губ, без тепла, но с чем-то похожим на одобрение. — Это больше, чем делают многие.

Андрей посмотрел на свои часы. Шурочка дёрнула ухом и добавила:

— И ещё. У меня к вам просьба.

— Какая?

— Когда будете спасать мир постарайтесь, чтобы Андрей не пострадал. Он у меня единственный.

Голограмма моргнула и исчезла.

На столе остался только остывший чай, дымящиеся хинкали и тишина.

Никто не сказал ни слова.

— Она права, — сказал Гриша. — У меня нет времени на истерику.

— Это самое главное, — кивнул Диоген.

Гриша взял стакан.

— За тех, кто не боится начинать сначала, — повторил он и выпил.

— Даже если сначала — это рваный рукав и целый мир на плечах.— добавил Нарэк.

Внутри разлилось тепло. Не от коньяка. От того, что он наконец перестал все обдумывать и дал событиям идти своим ходом, не анализируя их.

***

Женщины зашли в малый зал.

Он был меньше большого — уютный, с низкими диванами и круглым столом, накрытым на шестерых. Белая скатерть, тяжёлые приборы, в центре — небольшая ваза с живыми розами. Окна выходили во внутренний дворик — тихо, ни души.

За столом, сложив руки на груди, с самым хмурым видом, какой только можно себе представить, сидела Наталья — хозяйка кафе «Каджа». Женщина, которую невозможно было вывести из себя — но сегодня явно был особый случай.

— Ну наконец-то, — сказала она, не вставая. — Садитесь уже.

Хумай, Хозяйка перекрёстков, Хозяйка Медной горы, Сирин и Алконост расселись кто куда — быстро, без церемоний. Гамаюн опустилась последней, поправив подол.

Хумай тут же потянулась к тарелке с долмой. Хозяйка перекрёстков налила себе воду. Хозяйка Медной горы отодвинула приборы, освобождая место для телефона. Сирин накладывала салат. Алконост поправляла причёску. А Гамаюн смотрела на хозяйку кафе с лёгкой, понимающей усмешкой.

— Ну, чего за секретность? — спросила Сирин, не поднимая головы. — У нас конец света на носу. А мы сидим тут, как на светском рауте.

— Да, — подхватила Хозяйка перекрёстков, не глядя на Наталью. — Ты всё прекрасно подслушивала. Мы же знаем.

— Или ты опять связалась не с тем мужчиной? — добавила Алконост, с сочувствием глядя на хозяйку.

Наталья поморщилась.

— Сейчас не до наших личных жизней, — отрезала она. — Вы хоть в курсе, кого вы сюда притащили?

Все замолчали.

— Конечно в курсе, — Гамаюн подняла бровь. — У нас ещё нет маразма.

— Богатырей вообще-то, — добавила Сирин, жуя салат.

— Вы притащили Гришу Нечаева, — уточнила хозяйка кафе. — Вы что, эту фамилию не помните?

— Почему мы должны помнить фамилии смертных? — пожала плечами Алконост.

— Вы серьёзно не помните эту фамилию?

— Подожди, — вмешалась Хозяйка Медной горы, откладывая телефон. — Скажи конкретно.

Наталья выдохнула, помолчала секунду, глядя на каждую по очереди.

— Это сын Алены.

— Какой Алены? — автоматом спросила Алконост, прожёвывая долму.

— Нашей этой катастрофы, — Хозяйка перекрёстков потеряла дар речи. Рот открыла, закрыла, снова открыла.

И тут до всех дошло.

Сирин подавилась салатом — закашлялась так, что из глаз брызнули слёзы. Алконост поперхнулась водой и замахала рукой, отказываясь от помощи. Хумай замерла с долмой на полпути ко рту — так и не донесла. Гамаюн медленно опустила вилку, уставилась в стену невидящим взглядом. Хозяйка Медной горы выронила телефон — тот глухо стукнулся о ковёр.

А Хозяйка перекрёстков так и замерла с открытым ртом.

— Сын Алены? — переспросила она осипшим голосом.

— Господи, а всё ты! — зашипела Хозяйка Медной горы, поворачиваясь к Сирин. — Это ты её притащила к нам тогда!

И у Елены Владимировны перед глазами всплыло прошлое.

***

Санкт-Петербург, лето 1789 года.

Елена Владимировна — птица Сирин, принявшая человеческий облик — шла по набережной Мойки. В руке она несла маленький саквояж с вышитыми васильками, а в голове прокручивала предстоящий визит к герцогине Голицыной.

«Дочка, — думала она. — Мне нужна дочка. Без неё не пустят».

Ей нужна была девочка. Лет шести. Чистенькая. С приличными манерами. Хотя бы на первый взгляд.

И она нашла её.

На скамейке у Каменного моста сидела девочка. Одна. В светло-голубом платьице, чуть пыльном, но опрятном. Русые волосы заплетены в косу. Глаза — васильковые, ясные, смотрят спокойно и чуть насмешливо.

Сирин остановилась.

— Ты что тут делаешь? — спросила она.

— Сижу, — ответила девочка.

— А родители? Где они?

— Нету.

— Как нету?

— А никак. Нету и всё.

Сирин прищурилась. Присмотрелась. Аура чистая. Не воровка, не беглая крестьянка. По виду из обедневших дворян. Такие часто терялись в больших городах.Про остальное вещее око молчало, что не удивительно. Детям до семи лет оно мало что вещало о их прошлом и будущем — слишком зыбко всё, слишком неоформленно. Только аура, только общее впечатление или то, что уже проявилось. А у этой девочки не проявилось ещё ничего.

— Хочешь пойти со мной? — спросила Елена Владимировна.

Девочка пожала плечами.

— А пряники будут?

— Будут.

— А рубль?

— И рубль будет.

— Тогда пойду.

Сирин вздохнула. Легко, оказывается, детей покупать. Даже не поспорила.

— Только условие, — строго сказала она. — Будешь называть меня мама. Ничего не говори. Только кивай. И делай, что я скажу.

— Поняла, — кивнула девочка.

В ближайшей лавке Елена Владимировна купила новое платье из серого сукна, с кружевным воротником. Туфельки. Ленту в косу. Девочка терпеливо вертелась, не капризничала, не просила игрушек. Только спросила:

— А как меня звать?

— Алёной будешь.

— Хорошее имя, — согласилась девочка. И больше ничего не сказала.

Особняк герцогини Голицыной утопал в огнях. Гостиная была полна дам в кринолинах и кружевах, девочек в накрахмаленных платьях, лакеев с подносами, на которых позвякивал фарфор.

Сирин вошла, ведя Алёну за руку. Та шла ровно, не оглядывалась, не дёргалась. Как маленькая солдатка.

— Ах, Елена Владимировна! — пропела герцогиня. — А это, вижу, ваша дочка? Какая хорошенькая!

Чаепитие тянулось долго. Дамы хвастались: одна — что её дочь наизусть читает Овидия, другая — что играет сонаты Моцарта, третья — что вышивает гладью так, что сам императорский двор заказывает.

— А ваша дочка что умеет? — спросила молоденькая графиня Шереметева, та самая, про которую говорили, что язык у неё длиннее, чем шлейф платья. — Поёт? Играет?

Алёна молчала. Сирин похолодела.

— Нет, — спокойно ответила девочка. — Не умею.

— Но что-то же вы умеете? — не отставала графиня. — Читать умеете?

— Могу, — пожала плечами Алёна.

— И что же вы читали?

— Всё, — ответила девочка. — Что попадалось.

В гостиной замолчали. Графиня изогнула бровь.

— Тогда прочтите что-нибудь.

— Сами выберите, — перебила Алёна.

— Ах, какая дерзость! Ну, хорошо. Прочтите, скажем, Михаила Муравьёва «Ночь». Знаете такого?

Алёна кивнула. И вдруг заговорила. Не детским голосом — спокойным, ровным, чуть насмешливым:

— К приятной тишине склонилась мысль моя,Медлительней текут мгновенья бытия.Умолкли голоса, и свет, покрытый тьмою,Зовет живущих всех ко сладкому покою...

Она прочла всё. От начала до конца. Не сбилась. Не задумалась. Гости замолчали. Даже графиня прикрыла свой ядовитый рот веером.

— Браво! — не выдержала герцогиня. — Какая память! Елена Владимировна, вы должны отдать девочку в пансион. Там из неё сделают настоящую светскую львицу. Там и музыке научат, и танцам, и французскому.

— Да-да, — подхватила графиня, мгновенно забыв обиду. — В Смольный! Или в Екатерининский институт. Лучшие заведения в империи.

— А что там? — спросила Алёна.

— О, — графиня оживилась, — там строгий порядок. Подъём в шесть утра. Молитвы. Уроки. Французский, немецкий, арифметика, история, танцы, музыка. Встаёшь по звонку, ешь по звонку, спать ложишься по звонку. За провинность — розги. И в столовой, говорят, порции маленькие — чтобы девочки не жирели и не портили фигуру.

Она перевела дух и с гордостью закончила:

— Зато через пять лет выйдешь настоящей дамой. Благородной, воспитанной, образованной.

Алёна слушала внимательно. Потом повернулась к Сирин.

— Мама?

— Что, доченька?

— Я лучше в непотребные девки пойду.

В гостиной стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном пролетела муха.

Кто-то выронил бокал. Кто-то — веер. Герцогиня побледнела. Сирин — тоже.

— Алёна! — прошипела она. — Где ты таких слов набралась?

Девочка пожала плечами.

— А что? Дамы сами про неё говорили.

— Про кого? — не поняла графиня.

— Вон про ту, в бриллиантах, — спокойно сказала Алёна. — Вы про неё сказали: «Удачно пристроилась непотребная девка, вся в изумрудах и брильянтах теперь ходит».

Графиня открыла рот. Закрыла. Покраснела — сначала щёки, потом уши, потом шея.

— А что такое непотребная девка, мне Тихон с конюшни объяснил, — продолжала девочка. — Говорит, это такая шаловница, которая всю жизнь веселится, прыгает, скачет и ржёт как лошадь.

Она повернулась к замершим дамам и закончила:

— Ну, веселиться, прыгать и скакать я уже могу. А ржать как лошадь — вырасту, научусь. Так что зачем меня розгами бить, голодом морить и заставлять учить то, что не хочется? Я лучше в непотребные девки пойду. Там хоть весело. И изумруды с бриллиантами давать будут.

Тишина взорвалась.

Кто-то захохотал. Кто-то истерично зарыдал. Графиня Шереметева упала в обморок прямо в корзину с цветами. Герцогиня схватилась за сердце. В общем, вышел скандал. Сирин пришлось ещё лет сорок в Санкт-Петербурге носа не показывать.

И как она могла оставить её на улице? Шестилетнюю девочку со спокойным лицом и ясными глазами, которая только что разругалась со всей знатью Петербурга, но при этом не моргнула?

— Ну ты и стерва, — выдохнула Елена Владимировна.

— Наверное, — согласилась Алёна. — Пряники где и рубль?

Сирин вздохнула. Достала из саквояжа свёрток.

— Держи.

Девочка взяла пряник, откусила и довольно прищурилась.

— Хорошие, — сказала она. — Медовые.

И больше не проронила ни слова.

И они ушли в белую петербургскую ночь — Сирин и странная девочка, которая умела читать Муравьёва в шесть лет, не боялась графинь, знала про непотребных девок и требовала пряники и рубль.

Сирин продержалась дольше всех. Целых три недели.

Алёнка не капризничала, не плакала, не требовала игрушек. Ей просто было скучно. И от скуки она прочитала «Свод законов Российской империи» — сначала ей нравилось, потом наскучило. Потом она каким-то образом вскрыла тайник и стала читать книгу с заговорами.

На вопрос, как она нашла тайник, Алёна убедила Сирин, что та просто забыла наложить печать. Как можно было не поверить ребёнку? Елена, конечно, забрала книгу и перепрятала.

Но потом она услышала вопль хозяина дома, где снимала комнаты.

Она выбежала на улицу и увидела: хозяин стоял с ячменями на всё лицо и орал, показывая на девочку пальцем:

— Ведьма!

А Алёна стояла напротив него — спокойная,скрестив руки и зачитывала ему закон:

— В указе 1724 года, между прочим, написано: «Родители детей, а господа рабов, не должны принуждать к браку под опасением тяжкого денежного взыскания». А про мордобой — отдельный параграф. «Насилие есть насилие, даже если оно совершено над явною блудницею». А уж над женой — тем более.

Хозяин побагровел.

— Ты ты откуда

— Из библиотеки, — пожала плечами Алёна. — Там всего три книги. Я всё прочитала.

Сирин впервые в жизни захотелось стукнуть ребёнка.

Она сдержалась. Но вечером притащила девочку к Хумай, сунула её в руки, даже не объяснив, кто она и откуда, и сказала одну фразу:

— Забирай. Я устала.

Хумай была птицей счастья. Птицей любви. Она несла в мир только свет, только тепло, только добро. Она умела соединять сердца, которые сами не могли найти друг друга.

И когда Елена сунула ей в руки девочку, Хумай только пожала плечами:

— Ну надо же Ладно. Раз так — будем растить.

На следующий день Хумай сидела над чашей с водой. Смотрела вглубь, туда, где мерцали две тонкие ниточки судеб — одна тянулась к другой, но никак не могла встретиться.

Девочка подошла тихо. Постояла. Потом спросила:

— А что ты делаешь?

— Помогаю людям найти друг друга, — мягко ответила Хумай, не отрываясь от воды. — Помогаю им обрести любовь.

— А что такое любовь?

Хумай задумалась. Отвела взгляд от чаши. Посмотрела на девочку — серьёзную, с ясными глазами, в которых не было детской наивности.

— Ну любовь — это когда человек человеку нужен просто так, — начала она осторожно. — Не за что-то. А потому что он есть. Вот, например, любовь между мужчиной и женщиной. Это когда он тебе нужен ни за что. Просто так. За то, что он есть.

— То есть, — девочка нахмурилась, — если я полюблю разбойника или злого колдуна — он должен быть мне нужен? Просто так? Даже если он будет меня бить, морить голодом, лупить розгами?

Хумай даже подпрыгнула на месте.

— Ну что ты! Конечно, нет! Это не любовь!

— А что тогда? — девочка смотрела серьёзно, не мигая. — Значит, он должен меня тоже любить? Взамен?

— Ну да. Наверное, — Хумай замялась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Любовь — это когда вы оба друг другу нужны. Когда ты его греешь — и он тебя. Когда ты заботишься — и он заботится. Это как дорога с двумя концами. Нельзя, чтобы один только отдавал, а другой только брал.

Девочка помолчала. Обдумала. Потом кивнула:

— А-а-а. То есть ты всё равно должен что-то отдавать. И взамен что-то получать. Как у нас с Еленой: я с ней к графине ходила, а она мне за это пряник с рублём дала. Значит, она меня тоже любит?

Хумай открыла клюв. Потом закрыла.

— Нет, — сказала она тихо. — Вырастешь — поймёшь.

Алёна замолчала. Но в её голове уже что-то щёлкнуло.

«Вырастешь — поймёшь, это долго — подумала она. — А я проверю сейчас».

На следующий день в аптеке она увидела пару.

Молодой доктор. Аптекарша. Влюблённые. Невесты. Свадьба через месяц.

Хумай очень гордилась собой — ведь это она помогла им найти друг друга. Она прятала улыбку и чувствовала, как тепло разливается в груди. Ещё одна счастливая пара. Ещё две души, которые обрели свет.

Алёна подошла к аптекарше.

Посмотрела на неё долгим, спокойным взглядом. Потом сказала негромко, но так, что все в помещении замерли:

— Его первая жена умерла не от чахотки.

Аптекарша вздрогнула.

— Он лечил её тем же отваром, что варит сам. Тем, от которого у вас уже третий день болит живот. Я его знаю. Мы с ними жили по соседству.

Аптекарша побледнела так, что стала белее своей фарфоровой ступки. Руки задрожали. Она повернулась к доктору — и в её глазах была уже не любовь. Только страх.

— Уходи, — прошептала она.

— Но я

— УХОДИ!

Доктор вылетел за дверь. Аптекарша разрыдалась, уронив голову на прилавок.

Хумай вытащила Алёну на улицу.

— Зачем ты это сделала?! — зашипела она, и в её голосе впервые прозвучало не тепло, а отчаяние.

Алёна молчала. Просто смотрела на неё — спокойно, без тени сожаления.

А потом пошли вторые..... Пятые. Шестые. Седьмые.

Разрушенные помолвки. Скандалы на всю улицу. Слёзы в спальнях. Венчальные платья, которые надевать стало не на кого. Кольца, брошенные в грязь.

Хумай перестала спать.

Она сидела ночами над своей чашей, но вода молчала — потому что судьбы, которые она собирала годами, рассыпались, как карточный домик.

Через неделю Хумай пришла к Гамаюн.

Она не вошла — ввалилась. Растрёпанная, с красными глазами, с дрожащими руками. Схватила Гамаюн за рукав и прошептала, едва сдерживая слёзы:

— Забирай. Я не знаю, как с ней быть.

Алёна стояла в дверях. В одной руке — пряник. В другой — книга.

— Ты чего плачешь? — спросила она спокойно. — Я же просто проверяла.

— Ты разрушила их счастье!

— Ты сказала -любовь: когда оба нужны просто так. А они не нужны были. Если не справились , если мне поверили. — пожала плечами Алёна.

А Хумай развернулась и выскочила вон. И ей было очень горесно, Потому что маленькая девочка в сером платье с медовым пряником оказалась права. И эта правда жгла сильнее любого огня.