Род в минусе: Аудит Фамильного позора

— Привет, Андрей.

— «Привет, Андрей»? Ты что, обиделся? Ты меня не помнишь? Лиза сказала, у тебя с памятью что-то?

— Частично.

— Сенька, я приеду — расскажу всё. С самого начала. У нас с тобой такая жизнь была, что забыть — преступление.

— Приезжай.

— Уже еду.

Он отключился.

Я положил телефон.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Через двадцать минут будет Лопухин. Принимаю в гостиной.

— Понял, барин. Чай нести?

— Несите. И

— Слушаю.

— Пирожки есть?

Старик чуть приподнял бровь.

— Будут, барин. Через двадцать минут будут.

— С мясом.

— Будут с мясом.

Он развернулся и пошёл на кухню походкой, которая впервые за два дня обозначила, что внутри у Никифора Палыча оказывается есть скорость.

* * *

Я бы соврал, если бы сказал, что меня не трясло.

Это была первая встреча, в которой мне предстояло играть — не реагировать, как с Кравцовым, не выяснять, как с Лизой, а играть роль. Роль человека, у которого амнезия, который ничего не понимает, который рад другу, который ничего не знает про папины письма, про Шуйских, про Тверскую землю, про часовню на холме.

Я ходил по гостиной и репетировал лицо.

Это было идиотски, я знаю. Но в той — чужой — памяти у меня был один опыт, который тут пригодился: переговоры с клиентом, который точно знает, что у тебя в отчёте дыра, и точно хочет проверить, знаешь ли ты, что он знает. На таких переговорах главное — не лицо, а плотность присутствия. Не надо изображать спокойствие. Надо быть медленным.

Я был медленным.

Лопухин приехал через двадцать две минуты. Машина у него была — судя по звуку из окна — не очень дорогая, но не дешёвая. Что-то вроде «Ауди» среднего класса. То есть достаточно, чтобы выглядеть «в порядке», но не настолько, чтобы выглядеть «над Арсением». Шуйские, видимо, держали Лопухина в чёрном теле — финансово ровно столько, сколько надо для имиджа верного друга.

Никифор Палыч проводил его в гостиную.

* * *

Лопухин оказался высоким, тонким, с лицом приятным до приторности. Лет двадцати пяти, как Арсений. Светло-русые волосы зачёсаны назад, рубашка голубая, джинсы тёмные, кроссовки белые — оченьбелые, такие, какие надевают, когда едут к человеку, на которого нужно произвести хорошее впечатление.

Он вошёл с распростёртыми объятиями, и я встал.

— Сенька!

Он обнял меня. По-настоящему. На пять секунд. Потом отстранился, держа за плечи, и посмотрел в лицо.

— Брат, какой ты худой стал.

— Четыре месяца лёжки.

— Так, ну садись, садись. Никифор Павлович, чай-кофе? Чай? Чай давайте.

Никифор Палыч (которого Лопухин почему-то назвал Павловичем, хотя он предпочитет — Палыч) внёс поднос с чайником, чашками и тарелкой с пирожками. Чай был свежезаваренный, чёрный, крепкий. Пирожки — горячие, я не понимаю, как Никифор Палыч успел.

Лопухин сел напротив меня. С удобством — широко, нога на ногу, локоть на спинке. Так садятся в своих гостиных.

— Сенька, я в шоке, — начал он. — В полном. Я тебя видел в больнице — раз пять заходил, лежишь, бледный, врачи говорят «прогнозы неопределённые», я думал — ну всё, плохо дело. А ты — раз — и очнулся. Ты пойми, я просто счастлив. Я говорю Машке вчера — Сенька очнулся, она такая — ой, Андрюш, ну слава богу, я говорю — ну слава.

— Какой Машке?

— Жене. Моей жене. Машка. Ты не помнишь?

— Нет.

— Ну ёлки. Мы с тобой у нас на свадьбе были — то есть ты у нас на свадьбе был — два года назад. Шафером.

— Не помню.

— Сенька, это пиздец. — Он развёл руками искренне. — Извини. Я просто не понимал масштаб. У тебя что — реально вообще ничего?

— Кусками. Что-то помню. Что-то нет.

— А я? Меня помнишь?

Я сделал паузу. Очень короткую. Меньше секунды.

— Помню фамилию. Лица не помню. Что-то про университет.

Лопухин кивнул серьёзно, сочувственно. Сделал глоток чая. Откусил пирожок.

— Жесть. Ну ладно. Будем заново знакомиться. Я Андрюха Лопухин, мы с тобой с первого курса юрфака МГУ, ты — лучший друг, я — лучший друг. У нас с тобой было всё. Запойные ночи, экзамены за час до сдачи, две истории с криминалом, одна совместная влюблённость — и она нас, кстати, чуть не поссорила, но мы выстояли. Ты потом ушёл из юрфака после третьего курса, я доучился. Я сейчас работаю — ну, у Шуйских в юротделе младшим. Платят сносно, для опыта норм.

Он сказал «у Шуйских» абсолютно ровно. Как сказал бы «в «Газпроме»» или «в Сбере». Без нажима, без увиливания.

Это было хорошо сделано.

Я кивнул.

— И ты со мной до больницы общался?

— Конечно. Каждую неделю минимум встречались. В «Альбатросе» в основном, ты там подсел в последний год, я тебя пытался оттуда тащить, но ты не очень слушал. — Он усмехнулся горько. — Сенька, я не знаю, как тебе сказать Ты в последний год сильно вниз поехал. Сильно. Я переживал. Я тебе говорил — «Сенька, остановись», ты в ответ — «Андрюх, ты не понимаешь, у меня всё под контролем». Ну какой контроль. Ты потом за руль сел пьяный и в дерево въехал.

— А ты в тот вечер был со мной?

Это был ключевой вопрос.

Я задал его без интонации. Спокойно, медленно, как задал бы клиенту вопрос про спорную строку в отчёте — без подозрения, просто уточнить.

Лопухин не дрогнул.

— Был. До часу примерно. Потом я уехал — у Машки температура была, я тебе говорил, ты сказал «ладно, езжай, я ещё посижу, потом такси». Ты потом, видимо, не на такси. Меня до сих пор это гложет. Я думаю — остался бы я, может, не отпустил бы тебя за руль. — Он покачал головой. — Я как узнал утром — у меня просто всё. Я к Машке, говорю — Маша, Сенька в коме, она такая — Андрюш, бог с ней с температурой, едем в больницу, мы поехали.

Он говорил гладко. Очень гладко. История стыковалась — час ночи, жена с температурой, поехал домой, утром позвонили. Лучший друг переживает, заходит в больницу.

И всё было бы убедительно, если бы у меня в столе наверху не лежала папка «Шуйские. Переписка», в которой было письмо отца от 2015 года, где он писал, что Лопухин — внедрённый ресурс, и просил Арсения с ним разорвать общение.

И если бы у меня в голове не сидела фраза Никифора Палыча: «Сергей Андреевич примерно с пятнадцатого года категорически не пускал Андрея Андреевича в дом. По совокупности».

Я улыбнулся.

— Андрюх, — сказал я. — Спасибо, что приехал.

— Сеня. — Он положил руку мне на плечо. — Слушай. Я знаю, что у тебя сейчас сложная ситуация. С домом, с долгом. Я в курсе — у меня доступ есть, я в юротделе сижу, я видел документы. И вот что я тебе скажу.

— Скажи.

— Я могу помочь.

Я молчал. Внимательно.

— У Шуйских — нормальные люди, — продолжал он. — Я понимаю, в их сторону у тебя сейчас, наверное, неприязнь, потому что они твоим долгом монипулируют. Но я там работаю, я знаю изнутри. Это нормальные мужики. С ними можно договариваться. У меня хорошие отношения с Игорем Витальевичем — это глава рода. Я могу тебе устроить встречу. Не с Кравцовым этим жлобом, а лично с Игорем Витальевичем. По-человечески поговорите. Уверен, найдёте решение.

— Какое решение?

— Ну, например. Рассрочка. Снижение процентов. Они могут — для своих, для тех, с кем хотят сохранить отношения. Я думаю, Игорь Витальевич может пойти навстречу.

— Зачем ему?

Лопухин чуть запнулся.

— Что — зачем?

— Зачем Игорю Витальевичу идти мне навстречу. Я ему кто. Должник, без дара, без денег. Что я могу ему дать, чтобы он мне снизил проценты.

Лопухин выдержал паузу.

Очень короткую. Доли секунды.

Но я её увидел.

Это была рабочаяпауза. Не пауза «опа, я не подумал». Пауза «я подумал, как сказать».

— Сень. Не всё в этом мире через вин-вин. Бывает и так, что человек видит — другой человек в беде, и помогает. Игорь Витальевич — мужик старой школы. У него понятия. Он видит — род Воронцовых на грани, наследник в коме, особняк в залоге. Он может, как старший, протянуть руку.

— И что попросит взамен?

— Сенька, ну ты циник.

— Я аудитор, — сказал я.

И сразу понял, что ляпнул я это на автомате и зря.

Лопухин чуть наклонил голову.

— Кто?

— Что?

— Ты сейчас сказал «я аудитор».

Я моргнул.

Я моргнул честно, естественно, как моргает человек, который сам не понял, что сказал.

— Извини. — Я провёл рукой по лицу. — У меня в голове последние дни лезет всякое. Слова, фразы, какие-то воспоминания, которые непонятно мои или из фильма. Я не знаю, откуда «аудитор». Может, сериал смотрел.

— А, — Лопухин кивнул. — Понятно. Это нормально, после комы у людей такое бывает. Мне Машка рассказывала — она с медициной связана — что вообще в первые недели у человека после долгой комы каша в голове. Это пройдёт. Главное — не пугайся.

— Не пугаюсь.

— Молодец.

Он улыбнулся.

Я улыбнулся в ответ.

Это была одна из самых аккуратных секунд в моей жизни — старой или новой. Лопухин услышал слово «аудитор». Лопухин знает, что Арсений Воронцов никогда в жизни не имел отношения к аудиту. Лопухин это запомнит и доложит Шуйским вечером.

Шуйские задумаются.

И вот это — было моей ошибкой.

Но ошибки бывают полезные. Эта была почти полезная. Потому что теперь Шуйские будут не просто давить — они будут смотреть. А когда на тебя смотрят — тебе виднее, кто смотрит. Когда тебя только давят — ты ничего не видишь, кроме давления.

— Андрюх.

— Да, Сень.

— Передай Игорю Витальевичу спасибо. Я подумаю про встречу. Дай мне неделю — я приду в себя ещё чуть, и тогда поговорим. Сейчас я просто не выдержу разговор такого уровня. Голова не варит.

— Конечно, конечно. — Лопухин встал. — Сень, я к тебе на той неделе ещё забегу, ок?

— Забегай.

— Не пропадай, брат.

— Не пропадаю.

Мы обнялись. Он чуть похлопал меня по спине — тепло, дружески, профессионально.

— Никифор Павлович, спасибо за пирожки, — кинул он в коридор. — Жене расскажу, она вас расцелует.

Никифор Палыч у двери молча поклонился.

Лопухин вышел.

Я услышал, как он сел в машину. Как машина завелась и как уехала.

Никифор Палыч закрыл дверь.

Я постоял в гостиной минуту. Потом сел обратно на диван.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Он назвал вас Павловичем.

— Так точно.

— Вы предпочитаете Палыч?

— Да.

— А он вас всегда так называл? Павловичем?

— Всегда, барин. Двенадцать лет.

— И вы его не поправляли?

Старик чуть приподнял бровь.

— А зачем, барин?

Я посмотрел на него.

И понял, наверное, главное про Никифора Палыча.

Он не поправлялЛопухина двенадцать лет — потому что знал. Знал с самого начала. Знал, что этому человеку не место в доме, и знал, что Сергей Андреевич это знал, и знал, что Сергей Андреевич ничего не сможет сделать, пока Арсений сам не выберет, кого слушать.

Никифор Палыч просто ждал.

Семь лет.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Поедем в Тверскую завтра в шесть утра.

— Уже собрал, барин.

— Когда успели?

— Пока вы с Андреем Андреевичем разговаривали.

Он коротко поклонился и ушёл на кухню.

Я остался в гостиной.

За окном дождь шёл уже тише. Старая липа постукивала об стекло.

Я сидел и думал о двух вещах.

Первая — что я сделал ошибку с «аудитором». Шуйские теперь будут смотреть пристальнее. Это плохо.

Вторая — что Лопухин, выходя, сказал «не пропадай, брат». Сказал тепло, искренне, и я почти ему поверил — на одну секунду. И вот эта секунда была опаснее всего. Потому что в той секунде я почувствовал, как легко было быть Арсением Воронцовым до меня. Как легко было верить лучшему другу. Как легко было пить, проигрывать, подписывать и не читать.

Я понимал теперь, как это произошло.

И впервые — не презирал прошлого Арсения.

Жалел.

Жалость — плохое чувство для аудита, но хорошее для жизни.

* * *

Вечером Лиза приехала с пакетом продуктов и одной новостью.

— Сеня. Кравцов прислал мне на электронку «новое предложение».

— Уже?

— Уже. Почти сразу после визита Лопухина, представь.

— Что в предложении?

Лиза села на диван, открыла телефон, протянула мне.

Я прочёл.

Предложение было такое: «Шуйский Капитал» готов простить весьдолг — 67 миллионов 612 тысяч — в обмен на передачу в долгосрочную аренду (49 лет) земельного участка Воронцовых в Тверской области, площадью 312 гектаров, без права досрочного расторжения, с символической арендной платой 1 рубль в год.

Я прочёл два раза.

Поднял глаза на Лизу.

— Они показывают карты, — сказал я.

— Что?

— Им не нужен особняк. Им нужна Тверская земля. И они так быстро прислали это предложение, потому что они уверены, что я ничего не пойму. Они меня списали со счетов.

Лиза смотрела на меня.

Долго.

— Сеня, — сказала она тихо. — Ты точноу меня тот же Сеня?

Я вернул ей телефон.

— Завтра я еду в Тверскую с Никифором Палычем. Хочешь — поехали втроём.

Она помолчала.

— Поехали.

— В шесть утра.

— Поехали.

Я кивнул.

И впервые за два дня — тихо— мне стало почти спокойно.

Не потому что положение улучшилось.

Потому что теперь нас стало трое.