Цена на боль
— Как это возможно?
— Мы не знаем, — Блейк потёр виски. — Но похоже, что некоторые болезни начали… адаптироваться к новым хозяевам. Или, что ещё хуже, изменять их.
Артур почувствовал, как внутри у него что-то неприятно сжалось.
— Вы хотите сказать, что болезнь меняется?
— Не совсем. Она учится.
Артур замер.
— Учится?
— Да. Мы наблюдали случаи, когда переданная болезнь начинает взаимодействовать с ДНК пациента не так, как должна. Она не просто «поселяется» в новом организме, а изменяет его, приспосабливаясь к новой среде.
Блейк подошёл к монитору и вывел новую диаграмму.
— Вот посмотрите. Это стандартный штамм вируса, который мы использовали для проверки. А это — тот же вирус после передачи другому человеку.
Артур прищурился. Они были разными.
— Он модифицировался?
— Именно. Он перепрограммировал свою структуру, чтобы соответствовать новому хозяину.
— Но разве это не… нормально? Болезни ведь эволюционируют.
— Да, но не так быстро. Как правило, этот процесс занимает годы. У нас — считанные недели.
Артуру нужно было время всё осмыслить. Он стоял перед экраном, вглядываясь в линии графика, в неестественно изогнутые цепи РНК, будто это был не научный отчёт, а предупреждение. То, что он услышал, было не просто неожиданным — это было опасно. Но пока он не понимал, чем именно.
— А пациенты? — наконец спросил он. — Как они себя чувствуют?
Блейк на мгновение замешкался. Этого было достаточно, чтобы Артур понял — не всё так гладко.
— Некоторые из них проходят реабилитацию в обзорном блоке, — сказал он наконец. — Он расположен при больнице, недалеко от лаборатории. Там ведутся наблюдения за реакцией организма в течение первых шести месяцев после обмена.
— И?
Блейк пожал плечами.
— У половины всё проходит нормально. У остальных… возникают особенности: побочные реакции, нестабильные симптомы, иногда психологические сдвиги. Были даже случаи сенсорных аномалий.
— Сенсорных?
— Например, один из пациентов, которому передали рассеянный склероз, начал сообщать о «неестественных» ощущениях в теле — как будто его кожа больше не его. В другом случае человек, получивший вирусный гепатит, заявил, что стал «чувствовать» чужую память.
Артур напрягся. Теперь он понимал: его задача — не только наблюдение. Он оказался внутри чего-то гораздо более опасного, чем предполагал. Может, именно в этом и заключался настоящий смысл задания? Если бы ему дали более точные указания, он, возможно, смотрел бы в одном направлении и пропустил бы что-то важное.
— А вы докладывали о таких случаях?
Блейк медленно повернулся к нему.
— Мы обязаны вносить отчёты в систему. Но вы же понимаете, как это работает. То, что отправляется наверх, не всегда отражает то, что мы видим здесь.
Артур понимал.
— Я хочу увидеть этих пациентов, — сказал он. — Тех, у кого возникли сложности.
Блейк посмотрел на него, изучая, потом коротко кивнул.
— Ладно. Вам потребуется пропуск. Я скажу Эмме — она оформит. Моя коллега. Одна из немногих, кто до сих пор верит, что мы здесь не зря. И, к счастью, у неё гораздо больше терпения, чем у меня.
Блейк отвёл взгляд, и Артур впервые заметил, как тяжело ему даётся всё это. Не просто наука, не просто отчёты — что-то глубже, что Блейк держал в себе.
— Вечером в блоке будет менее плотный режим. Я покажу вам, что происходит на самом деле, — добавил Блейк тише. — Но вы должны быть готовы увидеть то, чего не было в вашем задании.
— Я готов.
В тот момент он ещё не знал, что эта встреча станет точкой отсчёта.
Глава 11. Трещина
Я никогда и никому об этом не рассказывал. Кроме Эммы. И то не сразу. Не всё.
Она спросила очень аккуратно, как бы между прочим, когда мы стояли у лифта после какой-то формальной проверки:
— Ты странно относишься к исследователям. Будто сам раньше стоял по ту сторону стекла.
Я усмехнулся. Хотел отшутиться, как всегда. Сказать что-то про аллергию на халаты или про травму детства, когда меня забыли в кабинете анализов. Но вдруг понял, что она наблюдает.
Так и сказал:
— Был такой эпизод. Короткий. И не особенно приятный.
Сказал и сразу пожалел об этом. Потому что эта дверь — та, которую я закрыл и заколотил изнутри, — приоткрылась. А сквозняк из прошлого бывает ледяным.
Иногда я думаю, что сломался не в какой-то определённый момент, а понемногу, как стекло, которое сначала трескается изнутри — невидимо, но необратимо, — и постепенно паутина расползается по нему, пока в один день оно не рассыпается на мелкие осколки.
Но, если быть честным, момент всё-таки был. Это было лет восемь назад. Я тогда числился в программе прикладного анализа биомеханических рисков. Звучит скучно? Вот именно поэтому на неё никто не обращал внимания. На деле мы занимались тем, что разрабатывали систему прогнозирования устойчивости организма к экзогенным терапевтическим вмешательствам. Если проще — пытались понять, кто и как перенесёт внедрение новых биоструктур, прежде чем их тестировать на человеке. Какой тип метаболизма склонен к отказу, какие мутации могут активироваться, где сработают механизмы компенсации. Всё было на бумаге аккуратно, логично.
Проект назывался «PHASE» — Predictive Human Adaptability Simulation Environment. Громкое название, но мы верили. Я тоже верил. Пока не начались первые отклонения. Ничего драматичного. Сначала — небольшие изменения в иммунном отклике. Потом — повышенная активность в зонах, которые не должны были быть затронуты. Я написал доклад, вызвался лично объяснить риски. Я тогда был моложе, горячее. Верил, что, если ты прав, тебя услышат. Меня не услышали.
— Это модельные колебания, — сказал один из кураторов. — В пределах погрешности.
Я продолжал настаивать. Привёл примеры. Предложил временно отложить внедрение на человеческие модели. Дал расчёты, графики. Подключил коллегу, занимавшегося статистикой, который поддержал меня.
Через два дня нас с проекта отстранили. Формально — «ротация». Неофициально — мы «тормозили процесс». А через полгода один из первых тестовых добровольцев — молодой инженер, здоровый, крепкий, готовый «двигать науку», — лёг с острой «аллергической» реакцией. Через девять дней умер. Я узнал об этом не от коллег и не от начальства, а из короткой заметки в закрытом техническом отчёте: «Тест-единица P-006 выбыла. Протокол прерван». И всё.
После этого я не ушёл. Нет. Я остался. Зачем — до сих пор не знаю. Может, потому что боялся, что всё повторится. А может, просто привык — к лаборатории, к людям, к этой жизни.
Я являлся туда каждый день. Делал своё. Писал отчёты. Просматривал графики. Делал вид, что всё нормально. Шутил. Иногда даже смеялся. Но каждый раз, когда видел новое имя в списке «реципиентов», вспоминал того парня. Его глупую веру.
И всё-таки спустя какое-то время я ушёл. Уехал к морю, ничего не делал. Женился. Непонятно зачем. Брак оказался коротким, пустым, ненужным ни мне, ни ей.
А потом появилась эта лаборатория. И вместе с ней — надежда, что я могу сделать что-то полезное. Дать людям шанс избавиться от болезней, пусть даже шанс этот был микроскопическим. А ещё — желание хоть немного изменить мир.
И снова бессонные ночи, научные испытания, безумное счастье от близости победы над природой, провалы, разочарования.
Иногда мне кажется, что я больше не учёный, а какой-то архив. Архив ошибок. И я опять думаю: всё к чёрту. Купить билет, уехать куда-нибудь. Жить без стерильных ламп, без диаграмм, без вины. Но потом — снова лаборатория. Снова данные. Единственная отдушина — Эмма с её теплотой, чаем и мягким голосом, рассказывающим про своих девчушек, которые разрисовали обои в детской. И я не уезжаю. Потому что, если уеду, кто останется? И может, я здесь нужен, чтобы ещё один протокол не закончился фразой «единица выбыла»?
— Надо отпустить, — Эмма прервала мои воспоминания, как будто услышав мои мысли. — То, что ты сейчас делаешь, — это гуманно. Пусть всё ещё далеко от идеала, но я верю: мы на верном пути. И… — Эмма взглянула на меня как-то очень глубоко, будто хотела проникнуть в моё сознание, — ты мне нужен. Без тебя я не справлюсь.
Глава 12. Эмма
Эмма приехала в лабораторию задолго до начала рабочего дня. Город только просыпался, и первые лучи рассвета с трудом пробивались сквозь лёгкие рассеянные облака, укрывшие небо белым пуховым одеялом. Коридоры ещё не успели наполниться голосами и спешкой. Слышались только ненавязчивый электронный гул приборов и отдалённое потрескивание потолочных панелей, отбрасывавших неровный свет.
Эмма любила приходить первой. Это были её часы спокойствия — до того, как начнётся день, до Блейка с его мрачными шутками, до очередных отчётов и запросов с центрального управления. На столе её уже ждал свежий отчёт по группе C7. Он пришёл ночью — система автоматически загрузила его в архив. Вчера вечером тестирование этой группы завершилось, и она собиралась просмотреть первичные данные до того, как передаст их в аналитический отдел.
Эмма подключилась к системе и начала пролистывать. Температура, давление, стандартные биомаркеры… Всё, казалось, соответствовало норме. Но на третьем листе её взгляд остановился. «Образец 71B. Показатель IL-6: 28.7». Эмма прищурилась. Это было неожиданно. IL-6 — маркер воспаления, и в реабилитационной фазе он должен был быть в пределах 5–7. Никак не 28.7. Она открыла архив предыдущего дня. Тот же образец — «IL-6: 6.1».
— Что за… — пробормотала она, нахмурившись. Эмма открыла анализ крови пациента за последние трое суток. Все показатели были стабильны. Без причины скачок бы не произошёл, и уж тем более такой резкий. Она пересела ближе к экрану, ввела внутренний код доступа и вошла в архивную базу данных. Запросила запись изменений за ночь. Информация отсутствует. Это было невозможно. Изменение показателя было зафиксировано, а значит, должна быть история.
Эмма углубилась во внутренние разделы системы, предназначенные только для сотрудников с расширенными правами доступа. Формально у неё таких полномочий не было, но она знала одну старую особенность системы: после обновления часть архивных шлюзов так и не отключили полностью. Если вручную провести запрос через старый маршрут, некоторые ограничения можно было обойти.
Она попробовала. Сердце стучало быстрее. Не от страха, а от того самого лихорадочного и неприятного возбуждения, которое она давно не испытывала. Экран мигнул. Доступ получен. Она пролистала список и увидела, что файл с исходными данными был перезаписан в 03:17 утра. Автор изменения не указан.
— Этого не может быть, — еле слышно пробормотала она, хотя рядом никого не было.
Кто-то намеренно подменил данные. Всё внутри неё протестовало. Это мог быть сбой системы. Автоматическая перезапись. Всё что угодно. Но Эмма чувствовала: это было неслучайно.
Она сделала снимок экрана. Ещё один. Сохранила копии в личном закрытом архиве на внешнем сервере, которым никто, кроме неё, не пользовался. Привычка подстраховываться осталась ещё с прежней работы.
Потом встала из-за стола, прошла к кофеварке, включила подогрев и снова замерла. Рука сама нащупала медальон на шее — там были фотографии дочерей. Одна вчера нарисовала ей «вирус в клетке» и сказала, что теперь «никто не заболеет». Эмма тогда засмеялась. Сейчас — уже нет.
Она решила пока не говорить начальству. Ни Блейку. Ни Артуру. Никому. Слишком рано. Надо перепроверить, приглядеться и, может, даже проследить, если что-то или кто-то покажется подозрительным.
Глава 13. Наблюдательный блок
Они ехали молча. Город вяз в вечерних пробках, огни машин расплывались по мокрой дороге. В салоне повисло неловкое молчание, и ни один из них не хотел его нарушить. Артур смотрел в боковое окно. Блейк рядом крепко сжимал руль.
— Вы всегда такой молчаливый? — неожиданно спросил Артур.
Блейк не оторвал взгляда от дороги.
— А вы всегда такой наблюдательный?
— Работа обязывает.
— Интересная у вас работа. Следить за людьми. Наверное, требует особого склада характера.
— У вас, похоже, особое отношение к проверкам.
— У меня особое отношение к тем, кто появляется ниоткуда, задаёт много вопросов и при этом делает вид, что это просто так.
— Уверяю вас, если бы я делал вид, что это «просто так», вы бы первым это заметили.
Блейк хмыкнул.
— Видите? Вы даже звучите как человек, который пришёл с заданием, но хочет, чтобы все думали, что он здесь «на всякий случай».
Артур повернулся к нему.
— А вы — как человек, который так привык жить в напряжении, что уже не отличает союзника от врага.
Блейк, который обычно за словом в карман не лез, почему-то не нашёл, что ответить. Сказать, что потерял веру в людей, было бы неправдой, вернее, полуправдой, поэтому он просто промолчал.
Машина свернула в боковую улицу, где стояло серое пятиэтажное здание — Медико-реабилитационный комплекс.
Блейк припарковался.
— Никаких записей. Никаких вопросов медперсоналу. Только смотрите.
— А если у меня возникнут вопросы? Или мне что-то не понравится?
— Тогда напишите в своём отчёте. Я уверен, его внимательно прочитают.
Артур вздохнул. Он уже начал догадываться, что резкость Блейка — это его прикрытие. Он из тех, кто однажды поверил, но потом настолько разочаровался, что теперь доверяет только фактам. И то не всем.
Они подошли к стеклянным дверям. Сбоку на стене — вывеска «Отделение 3». Внутри запах антисептика смешивался с чем-то кислым, медицинским, неприятно забивавшимся в ноздри. Медсестра, узнав Блейка, без вопросов пропустила их. Он явно был здесь не в первый раз.
— Здесь находятся пациенты в фазе затяжной адаптации, — сказал он, глядя прямо вперёд. — Те, у кого реакция организма пошла иначе, чем ожидалось.
— То есть — побочные эффекты?
— Мы называем это «нетипичной реакцией». Звучит дружелюбнее.
Он остановился перед дверью в палату.
— Готовы?
— Всегда.
Блейк открыл дверь. Внутри — почти уютная комната. Кровать, монитор, капельница. В кресле у кровати — мужчина лет пятидесяти, худой, с живыми глазами. Он смотрел в окно. Рядом с ним стояла медсестра и записывала что-то на планшете.
— Мистер Гарсия, — сказал Блейк мягко. — Это наш новый коллега, Артур. Вы не возражаете против его присутствия?
Мужчина обернулся. Улыбнулся.
— Конечно. У нас тут не скучно. Особенно по ночам.
— Почему по ночам? — спросил Артур.
— Потому что тогда я начинаю… видеть, — он наклонился ближе, шепча. — чужие воспоминания. Как будто это не моя жизнь. Люди, лица, которых я не знаю. Я думал, это сон. Но потом понял — это их память. Тех, кто носил эту болезнь до меня.
Артур удивлённо приподнял бровь.
— Простите, что?
— Я получил их воспоминания. Или обрывки. Или сны. Не знаю, как это назвать. Одни страшные. Другие — очень красивые.
Блейк ничего не сказал. Они вышли, и Артур ещё некоторое время молчал, прежде чем заговорить:
— Это единичный случай?
— Нет. У нас семь подобных. Трое на ранней стадии. Один в изоляции — начал утверждать, что у него «два сознания».
— Вы докладывали?
— Вы же знаете ответ.
Артур сжал зубы. Они шли по коридору. За стенами слышались редкие голоса и шорохи.
— Вы думаете, это началось недавно? — спросил он. — Я имею в виду не только этого пациента, а проблему в целом.
Блейк остановился. Обернулся.
— Я думаю, это началось давно. Мы слишком долго делали вид, что всё идёт гладко по плану.
Он хотел добавить ещё что-то, но замолчал. Потом развернулся и пошёл дальше.
А Артур остался стоять. Он понимал, что то, что он сейчас увидел, было серьёзно.
Глава 14. Не значится
Эмма считала себя человеком дисциплины и баланса. На работе — уравновешенная, собранная, внимательная. Там, где другие спешили, она не торопилась — делала всё обдуманно. Там, где возникала путаница, она раскладывала всё по полочкам. Дома — любящая жена, заботливая мама, хороший слушатель и рассказчик, судья в спорах за игрушки. Она умела переключаться, оставляя рабочие мысли за порогом, как снимают обувь.
А ночью — всего лишь женщина, которая хотела тишины. Чтобы никто ничего не просил, не требовал решений, не задавал вопросов. Хотя бы пару часов.
Но в последние дни этот баланс стал зыбким. С того момента, когда она впервые заподозрила подмену данных, что-то сдвинулось. То, что происходило, не просто отвлекало — оно не отпускало. Оно тянулось за ней домой, в кухню, в разговоры, в редкие минуты покоя.
Сначала она сохраняла копии отчётов. На всякий случай. Почти машинально. Потом начала помечать для себя имена операторов, внёсших изменения. Делала это аккуратно, без лишних следов — для себя. В изменённых документах стояло одно и то же имя. Она проверила его по базе сотрудников. Такого сотрудника не было.
Это можно было бы списать на техническую накладку. На устаревшие данные. На сбой синхронизации. Но когда одно и то же повторяется трижды, это уже закономерность.
Эмма начала вести записи вручную. В блокноте. Старом, обшарпанном, с потёртой обложкой. Такой никто не стал бы воспринимать всерьёз. Блокнот лежал в шкафчике под большой картонной коробкой с чаем. Она даже усмехнулась, когда придумала это место. Слишком банально, чтобы кто-то искал там. Но с каждым днём она всё чаще проверяла, на месте ли он.
Сегодня, как только Блейк и Артур уехали в реабилитационный блок, Эмма задержалась. Сеть была загружена слабо. Логи обновлялись с задержкой. Это означало, что можно посмотреть глубже — туда, куда по обыкновению не заходят без особого допуска. Она не спешила. Сначала прошла знакомым маршрутом — задержалась у пары терминалов, перекинулась несколькими фразами с сотрудниками.
Только потом свернула в старый административный сектор и открыла доступ через устаревший интерфейс. Им почти не пользовались. А значит, почти не отслеживали. Экран мигнул, затем появился интерфейс, который она не видела уже несколько лет. Серый, устаревший, без обновлений. Надёжный.
Она ввела параметры поиска и открыла файл с меткой 19-С-Д. Система откликнулась не сразу, и эта пауза показалась ей слишком долгой. Когда файл наконец открылся, стало ясно: что-то не так. Один и тот же образец имел три версии отчёта. В первой — стабилизация состояния, показатели в норме. Во второй — агрессивное развитие мутации и резкое ухудшение. В третьей — «данные отсутствуют».
Это не выглядело случайностью. Скорее как попытка стереть следы — неаккуратная, поспешная. Эмма проверила временные метки: разница составляла часы, не дни. Изменения вносились почти в реальном времени.
Она открыла журнал доступа. Список был коротким — слишком коротким. Записей должно было быть больше. Она прокрутила вниз, и внизу списка на мгновение появилась ещё одна строка. Имя она разглядеть не успела — строка исчезла прежде, чем она смогла её открыть. Эмма замерла, вернула список к началу, проверила снова. Ничего. Как будто этой записи никогда не существовало.
Она медленно вдохнула. За этим стояло что-то большее. Система, в которой кто-то мог появляться и исчезать, не оставляя никаких следов.
Эмма закрыла файл, затем открыла его снова. Всё осталось прежним, но ощущение изменилось. Будто теперь сама система знала о её присутствии. Она задержала руку над клавиатурой, покачала головой, скопировала данные обходным способом — фрагментами, чтобы не вызвать подозрений. Каждое действие занимало больше времени, но спешка здесь была недопустима. Любой неверный шаг мог привлечь чьё-то внимание.
В коридоре хлопнула дверь. Эмма вздрогнула и прислушалась. Шаги — кто-то прошёл мимо. Она снова посмотрела на экран. Курсор спокойно мигал в пустой строке.
Она закрыла систему. Старый интерфейс исчез, как будто его и не было. Ещё несколько секунд Эмма сидела неподвижно, затем встала, достала из шкафчика блокнот. Быстро записала: «19-С-Д. Три версии. Разница — часы. Логи неполные». Рука на мгновение замерла, потом она добавила ещё одно слово: «Кто?»
Эмма закрыла блокнот и вернула его на место. Когда она выключала свет, ей на секунду показалось, что экран за её спиной снова вспыхнул. Она обернулась — ничего. Только тёмное стекло и её отражение. Но теперь оно выглядело иначе. Как будто она уже не была просто наблюдателем.
Глава 15. Закон сохранения
Мы возвращались в лабораторию. Снаружи было серо и липко. Солнце то выглядывало, то снова пряталось, словно не могло решить, светить ему или нет. Такая погода была совсем не характерна для Стэнфорда, где большую часть года стояли ясные дни. Я включил обогреватель.
— И всё равно я не понимаю, — вдруг сказал Артур, глядя вперёд. — Если вы можете извлечь болезнь, и она уже вне организма… почему её просто не уничтожить?
Я почувствовал раздражение. Не потому, что вопрос был глупым — как раз наоборот. Он раздражал, потому что я сам задавал его себе сотни раз. Теоретически это казалось разумным решением. На практике же ничего не получалось. Как будто природа с присущим ей спокойным равнодушием напоминала нам: «А вот нет. Энергия не исчезает, она превращается из одной формы в другую». И каждый новый способ приводил нас к тому же результату.
— Это был первый вопрос, который мы себе задали, — произнёс я, стараясь говорить ровно. — Если можно вынуть — значит, можно и уничтожить.
И мы пытались. Мы были молоды и полны энтузиазма. Никто ещё не говорил об «обмене». Все верили, что избавление возможно. Мы разработали капсулу переноса — герметично закрытый контейнер, в который вводилась извлечённая патология — вирус, опухолевые клетки, мутированные нейроны. Всё шло хорошо. До тех пор, пока мы не попытались удалить содержимое. Первый метод — классическое уничтожение: высокотемпературная обработка, кислотная нейтрализация. Результат: почти всегда образовывались вторичные биоактивные соединения. Некоторые — устойчивые. Один раз мы случайно запустили мутацию в лабораторном фильтре, которая потом жила в колонии грибов полгода. Это был первый тревожный звонок.
Я набрал воздух и продолжил:
— Дальше — замораживание, криогенный распад. Думали, это остановит деление. Не вышло. Некоторые структуры адаптировались к экстремальным температурам. Одна из них продолжала слабое биогенеративное поведение даже при семидесяти градусах Цельсия. Мы назвали её «живая тень». Дальше пошли по пути генной дезактивации. Идея была — стереть маркеры, сделать патологию «невидимой» для биосистемы. Но через пару недель наблюдали самую жуткую картину: патология «переписывала себя», включались дремлющие фрагменты РНК, которых не должно было быть. Снова провал. Как только мы стирали геномную активность, в 30% случаев включались запасные участки РНК, как будто система была запрограммирована на выживание. Мы не знали: это защита природы или результат её безразличия. Но это было устойчиво.
— Как будто болезнь… не хочет умирать? — переспросил Артур, нахмурившись.
— Да, — сказал я. — Как будто ей не нужно умирать. Её функция — существовать. Она не «живёт», не «думает». Она просто есть. Пока есть биологическая система, способная её поддерживать, она вернётся.
Я бросил взгляд на Линфорда, стараясь понять, понимает ли он, и продолжил:
— Мы начали понимать, что болезнь — это не изъян природы. Это не паразит, которого можно поймать и раздавить. Она — процесс, встроенный в логику самой жизни. Пока есть живая система, болезнь может к ней адаптироваться.
Артур молчал, но я чувствовал — он смотрит на меня пристально. Слишком внимательно.
— Значит, вы сдались? — спросил он осторожно.
— Нет. Мы сменили подход.
— И решили передавать её другим?
Я сжал руль сильнее, чем нужно.
— Это не сразу стало тем, чем стало. Сначала идея была в балансе. Если кто-то может нести тяжесть, а кто-то — нет, может быть, система найдёт равновесие. Добровольный выбор. Осознанный. Этика, основанная на согласии.
— Но это ведь не работает так.
— Знаю.
И вот тут я почувствовал, как внутри, словно мутная вода со дна, поднимается чувство, которое я всё это время глушил в себе.
— Я знал, — продолжил я сухо, стараясь не выдать своих эмоций, — что рано или поздно всё это выйдет из-под контроля. Что контракты станут оружием, а справедливость — утопией. Но я продолжал искать. Потому что… а что ещё делать? Мы не смогли уничтожить болезнь. Не смогли избавиться от неё. Место, которое она занимала, словно не хотело оставаться пустым — оно требовало заполнения. Значит, остался только вариант «перенести». И тогда началась эра обмена.
Он ничего не сказал.
— Знаете, — добавил я уже с лёгкой усмешкой, — иногда мне хочется вернуться в ту первую лабораторию. Просто сесть посреди пустого зала и написать на стене: «Мы пытались».