Бюро последних желаний

Двери открылись, и коридор встретил меня запахом свежего чая и звуком печатной машинки. Именно печатной машинки - не клавиатуры компьютера, а настоящей механической машинки, бьющей по бумаге с тем характерным ритмичным стуком, который в наше время можно услышать разве что в музеях, на съёмках исторического кино и, как выяснилось, в бюрократических учреждениях на границе жизни и смерти.

Источник звука обнаружился в приёмном зале: за стойкой, которая вчера пустовала, сидела женщина и печатала с такой скоростью и яростью, что, казалось, печатная машинка обидела её лично и теперь настал час расплаты.

Устроила вендетту печатной машинке жилистая, коротко стриженная, с суровым лицом, и руками, которые явно привыкли к работе потяжелее перекладывания бумаг, женщина лет шестидесяти. Но, учитывая местную специфику, это не значило ровным счётом ничего – ей одинаково могло быть и шестьдесят, и сто тридцать восемь. Одета она была в строгое тёмное платье с белым воротничком, которое совершенно не вязалось со всей остальной внешностью и, казалось, существовало отдельной от человека жизнью.

Я подошёл к стойке, открыл было рот, чтобы представиться.

- Полозов, - сказала она, не поднимая головы и не прекращая печатать. – Новенький, живой. Знаю, Вера Дмитриевна предупредила.

Каждое слово падало, как снаряд: точно в цель. Пальцы продолжали летать по клавишам с той же безжалостной скоростью.

- Глафира Степановна, - сказала она, всё ещё глядя в машинку. - Отвечаю за приёмку, регистрацию и первичную обработку поступающих Желаний. Также - входящая и исходящая корреспонденция, учёт материальных активов, табель рабочего времени и - неофициально - общий порядок в помещении, потому что если не я, то кто.

Она наконец подняла голову, и я встретился со сканирующим взглядом профессионального секретаря, проработавшего чертову бездну лет в бюрократическом заведении средней руки и знавшего наперед, какие проблемы принес очередной проситель благости на этот раз.

- Паспорт, - сказала она.

Я протянул паспорт. Она открыла его, посмотрела на фотографию, посмотрела на меня, снова на фотографию, и по её лицу промелькнуло выражение, которое я классифицировал бы как сочувствие. Мда, не думал, что дела мои настолько плохи, что фотография в паспорте выглядит лучше оригинала.

- Форму 1-А заполните вот тут, - она выложила на стойку лист бумаги, который оказался значительно больше, чем стандартный А4, как будто формат бумаги на Изнанке тоже не считал себя обязанным подчиняться общепринятым нормам. - Ручка есть?

Я вытащил из кармана шариковую ручку, купленную утром в переходе метро за тридцать рублей.

Глафира Степановна посмотрела на ручку. Потом на меня. Потом снова на ручку - так, будто та была повинна не только в своей дешевизне, но и в чём-то значительно более серьёзном.

- Сойдёт, - вынесла она вердикт и вернулась к машинке.

Я взял форму 1-А и сел за маленький столик у стены, предназначенный для заполнения документов - на нём даже стояла чернильница, хотя, судя по засохшим пятнам вокруг, последний раз ею пользовались ещё при том царе, которого Фрол Кузьмич застал при жизни.

Форма 1-А оказалась... необычной, что в принципе было очень даже логично, учитывая, куда я пришел.

Первые несколько граф были стандартными: всё то, что я заполнял десятки раз в поликлиниках, банках и государственных учреждениях, и что каждый раз вызывало ощущение, будто ты сдаёшь экзамен по собственной биографии. Но начиная с графы номер одиннадцать, форма свернула в неизведанные территории.

Графа 11: «Статус: живой / мёртвый / затрудняюсь ответить (нужное подчеркнуть)».

Я подчеркнул «живой», хотя после трёх месяцев на диване «затрудняюсь ответить» было бы честнее.

Графа 12: «Наличие хронических заболеваний, способных повлиять на работоспособность в условиях межпространственного перемещения (головокружение, тошнота, непроизвольная дематериализация)».

Графа 15: «Аллергические реакции на эктоплазму, архивную пыль, память чужих людей, эфирные возмущения, чай с бергамотом».

Графа 18: «Ближайшие родственники (указать живых и мёртвых отдельно; если мёртвые продолжают трудовую деятельность - указать место работы)».

Графа 23: «Были ли вы когда-либо мертвы? Если да - продолжительность, причина, обстоятельства возвращения».

Я заполнял форму минут двадцать, и к концу уже не удивлялся ничему, включая графу 34, которая звучала: «Опишите свой самый большой страх в трёх словах или менее», - и над которой я задумался надолго, потому что мой самый большой страх не помещался ни в три слова, ни в тридцать три, но в итоге написал: «Прожить зря», - и перешёл к следующей строке, стараясь не думать о том, насколько это было правдой.

Последняя графа - 41-я - гласила: «Почему вы хотите здесь работать? (Ответ «потому что больше никуда не берут» является допустимым, но не рекомендуемым.)».

Я написал: «Потому что кто-то должен помнить, как это - быть живым», - и сам удивился тому, откуда это взялось, и было ли это моей мыслью, или эхом того, что вчера сказала Вера Дмитриевна.

Я отнёс заполненную форму Глафире Степановне. Она взяла её, пробежала глазами со сноровкой опытного бухгалтера, просматривающего бюджет - не читая каждое слово, но улавливая самую суть, - и остановилась на последней графе.

- Хм, - сказала она.

Это было весьма содержательное «хм». В нём уместились одновременно скептицизм, удивление и что-то, отдалённо напоминающее одобрение. Хотя последнее могло быть моим воображением, потому что одобрение на лице Глафиры Степановны, подозреваю, появлялось примерно с той же частотой, с какой в Москве случаются землетрясения.

- Фрол Кузьмич у себя, - сказала она, убирая форму в стопку, - третья дверь слева по коридору. Он вам покажет рабочее место. И не давайте ему заваривать чай дольше пяти минут, - она понизила голос, - он забывается и заваривает по двадцать, а чай на третьем этаже и так слишком много помнит, и если его передержать, он начинает вспоминать не воду из рек, а что-нибудь такое, от чего потом три дня голова болит.

- Спасибо, - сказал я.

- Не за что, - ответила она и вернулась к машинке с таким видом, будто наш разговор был вынужденной паузой в её настоящей работе, а настоящая работа заключалась в том, чтобы лупить по клавишам до тех пор, пока машинка не выбросит белый флаг и не начнет молить о пощаде.

-

Кабинет Фрола Кузьмича представлял собой то, что получилось бы, если бы музей русского быта XIX века столкнулся с современным офисом и они, вместо того чтобы разойтись, решили жить вместе: неловко, тесно, но с искренним уважением к привычкам друг друга. Массивный письменный стол из тёмного дерева - явно ровесник хозяина, а то и постарше - стоял у стены, заваленный папками, блокнотами и стаканами из-под чая, образовавшими на столешнице систему кругов, напоминающую олимпийские кольца, только менее симметричные и более многочисленные. На стене висела карта Москвы - точнее, несколько карт, наклеенных одна поверх другой: я различил контуры современных улиц поверх дореволюционной планировки, а под ней проступало что-то ещё более древнее, с завитками и надписями, которые я не смог прочитать.

В углу стоял самовар. Настоящий, медный, начищенный до блеска, и по всем признакам действующий, потому что из его трубы поднималась тонкая струйка пара, а рядом, на подносе, были расставлены чашки, блюдца, сахарница и тарелка с сушками, которые выглядели так, будто были куплены вчера, хотя, зная Фрола Кузьмича, они вполне могли быть куплены в 1879 году и просто очень хорошо сохраниться.

Сам Фрол Кузьмич стоял у окна - у него тоже было окно, и за ним виднелся другой пейзаж, не тот, что у Веры Дмитриевны: не холмы и река, а берёзовая роща, осенняя, жёлто-золотая, и мне показалось, что листья на деревьях шевелятся, хотя ветра не было.

- Марк Андреич! - обрадовался он, развернувшись от окна с проворством, неожиданным для человека его комплекции и агрегатного состояния. - Вовремя, голубчик, вовремя. Я как раз чайку заварил. Садитесь, садитесь, вот стул, - он подвинул мне стул, который, судя по резным ножкам, застал времена расцвета крепостного права, - располагайтесь. Сушку?

- Глафира Степановна сказала не давать вам заваривать дольше пяти минут, - сказал я, садясь.

- Глафира Степановна, - Фрол Кузьмич произнёс это имя с интонацией глубочайшего уважения и лёгкого ужаса, - Глафира Степановна, батенька, - женщина кристальной души и артиллерийской точности. При жизни зенитчицей служила, я вам вчера говорил. Так вот, она и после смерти ведёт себя так, будто вражеский самолёт может появиться в любую минуту, и нужно быть наготове. Учёт у неё - хоть в Палату мер и весов отправляй. Каждое Желание - зарегистрировано, пронумеровано, подшито. Каждый выход полевого агента на поверхность - задокументирован. Каждая чашка чая в буфете - учтена. Я не шучу, Марк Андреич, - у неё тетрадка есть, в которой записано, кто сколько чашек выпил за последние семьдесят лет. Семьдесят лет она здесь, представляете? Пришла в сорок седьмом, почти сразу после смерти, сказала: «Мне на тот свет рано, у меня дела не закончены», - и с тех пор так и сидит за стойкой, а дела у неё не заканчиваются, потому что она каждый день находит новые.

Он налил мне чаю в чашку с голубым рисунком, и чай был горячий, золотистый, с запахом бергамота и чего-то ещё - чего-то лёгкого, цветочного, вроде липы, но не совсем. Обычный чай. Из самовара. В кабинете мертвеца. На изнанке реальности.

Моя жизнь, подумал я, сделала очень странный поворот.