Дурацкое имя, или Мне дали имя демона

Глава 2

Секлетинья давилась отваром. Он был горьким — отдавал едким пустырником, от которого сводило челюсти. Обжигающая жидкость рухнула в желудок, гася крупную, унизительную дрожь в коленях. Она натянула школьную форму: колючее шерстяное коричневое платье, душивший горло белый воротничок- стойку похоронно-черный фартук. Из зеркала на нее пялилась нелепая, угловатая девочка, но теперь Анна видела в этих расширенных от ужаса зрачках не подростковую слабость, а ледяной, отчаянный расчет загнанного в угол финдиректора.

«Надо выяснить правду. Как меня сюда затащило?!»

На кухне бабка молча, словно глухонемая, поставила на стол тарелку с манной кашей. Секлетинья глотала ее, нервно ощупывая взглядом комнату. Дешевый советский быт: гудящий, как трансформаторная будка, холодильник «ЗИЛ», старая газовая плита, улыбчивые космонавты на календаре 1986 года. Но в углу, за шкафчиком, притаилось маленькое зеркальце в деревянной раме. Оно было повернуто изнанкой — стеклом к стене, словно наказанное. Словно оно могло укусить.

— Бабушка... Почему зеркало... так?

Бабка не повернула головы. Ее глаза смотрели на внучку.

— А ты что и это запамятовала? Чтоб черти не пялились. Ночью — особенно. “Они” сквозь старую амальгаму, как черви сквозь землю, лезут.

— Какие еще «они»?!

— Тени голодные. Мир их умирает, Селя. В труху рассыпается. — Старуха ткнула сухим пальцем в окно, где мертвыми рядами стояли одинаковые серые пятиэтажки-коробки. — Раньше, при черных богах, они в идолах жили — кровью подношений упивались, животным страхом, первородным грехом.

– А теперь?

– Теперь и страх не велик. Что колбасы в очереди не достанется, да на партсобрании чтоб не костерили. Тошно им. Голодно до судорог.

Ложка со звоном выпала из онемевших пальцев Секлетиньи.

— И... как они едят?

— Души цедят по капле. Через ночные кошмары, через распри... через зеркала. И ходит потом человек... кукла пустая. Ни до чего ему дела нет. Врачихи в поликлиниках руками разводят: шизофрения, говорят, апатия.

— И всем плевать?! Никто не видит?!

— Видят! Да мозгов не хватает понять! — Бабка вскинула на нее тяжелый, давящий взгляд, от которого похолодело в животе. — А мы, ведуньи — на баррикадах последний заслон. Мать твоя сильна была. Полезла закрывать разлом в Доме Пионеров. затянуло ее в мир теней. Теперь она Страж, только через это старое зеркало на кухне и могу ее видеть. И то не всегда.

***

В груди Секлетиньи что-то сжалось. Чужая память взорвалась в голове вспышкой: бледное лицо молодой женщины с такими же безумными темными глазами, крик, звон бьющегося зеркала...

— Что за разлом? — прохрипела она.

— Там миры трутся друг о друга. Зеркальная яма. В Доме Пионеров на Остоженке старинное зеркало висело, еще царских времен, смотреть в него долго нельзя, у него пространство вывернуто. То зеркало порталом в Нижний мир является.

Резкий, истеричный звонок в дверь ударил по нервам. На пороге трясся соседский Колька. Десять лет, а лицо серое, болезненное. Под глазами — черные круги.

— Баб-Варя... мамке плохо... в голос воет...

«Значит бабку Варя зовут, надо запомнить, но главное — не сойти с ума от полученной информации».

Старуха тяжело сдернула фартук.

— Бегу. А ты, в школу иди, Селя. И запомни, ради всего святого — не смей трогать нити, рано тебе еще в силу не вошла!

***

Школа не радовала. Физика и математика отскакивали от взрослого разума Анны пустым звуком, она пыталась вспомнить школьную программу, но это было полбеды, одноклассники вели себя как шакалы.

— Селька-прыщавая! — шипели сзади.

— Травами смердит, как ведьма подзаборная!

— Рожа — сплошной кратер!

Секлетинья шла сквозь этот рой, до боли стискивая учебники. Взрослая Анна хотела послать всех. Маленькая Селя внутри захлебывалась слезами. Но просыпалась третья ипостась... Ведунья.

Пространство вдруг колыхнулось. Секлетинья заморгала, чувствуя тошноту: от самых злобных, брызжущих ядом одноклассников тянулись пульсирующие, серые нити. Как паутина. Они тянулись к зеркалам в туалетах, к отражениям в окнах. Тени там, по ту сторону, жадно присасывались, высасывая злобу, оставляя вместо добрых детей тупые оболочки.

На литературе, под монотонный бубнеж «Как закалялась сталь», она скосила глаза на окно. И едва не закричала.

В отражении окна стояла она. Женщина с рогами. Высокая, мертвенно-бледная, с черными глазами. А вокруг нее по стенам, по потолку отраженного класса ползали, извивались, корчились тени. Они тянулись нитями к шеям сидящих учеников.

«Они здесь. Они прямо тут. И никто не видит!» — Секлетинью затрясло так, что парта заходила ходуном.

– Игнатьева, успокойся, – строго посмотрела на нее учительница.

“Значит Секлетинья Игнатьева, запомним.” Анна обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь.

***

После уроков она бросилась в библиотеку. Массивный дворец, бывшая дворянская усадьба, отданная под Дом Пионеров встретил ее высокими ступенями.

В отделе “история края” она выдрала из подшивки «Ленинского знамени» за 1975 год нужную страницу.

«Трагедия в Доме Пионеров. При невыясненных обстоятельствах погибла Капитолина Игнатьева (28 лет). Свидетели утверждают, что она провалилась в зеркало. Тело исчезло...»

На фото — разбитое зеркало и милиция.

Секлетинья выхватила из припрятанного в портфеле конверта старое фото. На обороте надпись: «Я и Селечка». Она вгляделась в фон снимка и подавила крик. В зеркале за спиной матери отражалась не комната. Там зиял черный, пульсирующий коридор. И в самой его глубине стоял женский силуэт.

Она вытащила из кармана подаренное бабкой зеркальце — защиту от теней. Руки не слушались. Она приложила его к фотографии.

Реальность с мерзким чавканьем сдвинулась. Отражение фотографии всосалось в зеркальце. Из маленького зеркальца ударил могильный холод.

Секлетинья чуть не отшвырнула его, но пальцы свело судорогой. В мутной глубине стекла зашевелилась тьма.

— Секлетинья... — чавкнул в голове голос. Он звучал эхом — Ты нашла осколки? Собери все.

— Кто ты?!

— Страж... Помоги затянуть разлом — только так ты сможешь спастись.

— С чего бы мне верить голосу из зеркала?!

Она оторвала фотографию от зеркала и захлопнула его.

Дыхание со свистом вырывалось из легких, но мозг Анны, закаленный антикризисными программами двадцать первого века, начал работать.

«Закрыть эту дьявольщину. Что мне нужно: освоить бабкину магию, интересно, Страж из зазеркалья правду сказал? И как закрыть этот разлом. Где искать осколки?».

***

Она вылетела в вестибюль и врезалась в Губина. Здоровенный, краснощекий одноклассник, громче всех ржавший над ней утром, только покачнулся.

— О, Селька-ведьма! — оскалился он. — Порчу наводила?

Секлетинья глянула в тонированное стекло двери за его спиной. От Сергея тянулась серая паутинка. Три тонких, пульсирующих нити уходили прямо в темное дверное стекло. Она улыбнулась. Губы растянулись в неестественной для ребенка ухмылке взрослой стервы.

— Да, Сереженька. Порчу. Приглядись к своим глазкам. Они же у тебя... как у дохлой собаки.

Она шагнула мимо, оставив его стоять с отвисшей челюстью. Губин испуганно дернулся. И в этот момент Секлетинья, повинуясь безумному инстинкту, протянула руку и схватила серые нити.

Пространство разорвалось. Словно оголенный высоковольтный провод вогнали прямо через ладонь в ее мозг. Тело выгнулось дугой в неестественной судороге, позвоночник хрустнул, изо рта вырвался нечеловеческий хрип. Она рухнула на мраморный пол, забившись в припадке.

Библиотекарша с визгом выронила каталожные карточки. Сергей, бледный как полотно, пятился к стене, истерично визжа: «Это не я! Она сама! Она сама упала!».

Последнее что она слышала, вой скорой.

Ее швырнули на жесткие носилки в пропахший бензином УАЗ-«буханку». Машину трясло на ухабах, отбивая внутренности. Сквозь пелену беспамятства Секлетинья чувствовала, как грубые, пахнущие дешевым табаком руки фельдшера раздирают ей веки. В нос ударила обжигающая, доводящая до слез вонь нашатыря.

— Давай, девка, дыши! Не вздумай мне тут! — рычал голос.

Потом — слепящий свет ламп приемного покоя. Запах хлорки и карболки. Ее бесцеремонно раздели. Ледяной стетоскоп впился в грудь. Клацнул металл — из кипящего стерилизатора достали толстенный, многоразовый стеклянный шприц с тупой иглой.

— Ампулу, живо! Кордиамин! — лаяла дежурная врачиха.

В плечо вонзилась боль, словно туда вбили гвоздь. К груди, оттягивая кожу, присосали влажные, холодные груши аппарата ЭКГ. Секлетинья не могла пошевелиться, она была заперта в парализованном теле, а краем глаза видела, как в глазурованной плитке процедурной копошатся тени. Они смотрели на ее мучения и скалились.

Ничего не помогало. Давление падало. Врачиха, матерясь, с силой хлестала ее по щекам: «Очнись, дура! Давай!». Секлетинья провалилась в темноту.

Глава 3

Память обрушилась на неё прямо там, на жёсткой каталке. Мозг, не выдержав перегрузки от слияния двух сознаний, судорожно вышвырнул Анну в её собственное прошлое. В тот день, когда это случилось.

***

— Вы не топ-менеджеры. Вы — идиоты! — голос Анны, финансового директора холдинга, звенел сталью, отражаясь от панорамных окон башни «Москва-Сити».

Она швырнула на стол из чёрного стекла тяжёлую папку с квартальным отчётом. Папка скользнула по полированной поверхности, едва не сбив стакан с водой. За длинным столом сидели шестеро взрослых, солидных мужчин в костюмах от «Brioni», и все они сейчас вжимали головы в плечи, как нашкодившие школьники.

— Дефицит бюджета в пятнадцать процентов? Вы чем думали, когда подписывали эти сметы? Жопой?! — Анна нависла над столом. В свои тридцать пять она была акулой: безупречная стрижка, хищный прищур, ледяной контроль над каждой цифрой. — Если до завтрашнего утра я не увижу антикризисный план, вы все вылетите отсюда с волчьими билетами. Вон из переговорной!

Она смотрела, как они торопливо собирают бумаги. Жалкие тупицы.

***

Вечер стёр корпоративную жёсткость, но не сбросил напряжение. Кабинет Игоря, первого заместителя гендиректора, тонул в полумраке. Пахло дорогим коньяком, кожей диванов и тяжёлым парфюмом.

Игорь был единственным, кто не боялся её. Единственным, кто мог выдержать её темп.

Их секс всегда был похож на схватку двух хищников — жёсткий, жадный, без лишней романтической патоки. В этот раз он впечатал её в тяжёлые дубовые двери кабинета, сминая дорогой шёлк её блузки. Анна выгнулась, впиваясь ногтями в его плечи, жадно ловя ртом воздух. Это был первобытный, выматывающий секс. Власть, адреналин и животная страсть сплелись в тугой узел. Она стонала, кусая губы, чувствуя, как под кожей пульсирует горячая, живая кровь. В эти минуты она была на пике своего могущества — сильная, желанная.

Через полчаса они, уставшие и опустошённые, сидели в креслах друг напротив друга. Анна, накинув пиджак Игоря прямо на голое тело, крутила в пальцах тяжёлый хрустальный стакан с остатками виски. На столе светились графики на экране макбука.

— Если мы сольем эти активы сейчас, потеряем долю рынка, — хрипловато произнёс Игорь, закуривая.

— Мы не сольем. Мы их поглотим, — Анна усмехнулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах.

Раздался тихий стук. Дверь приоткрылась, и в кабинет бесшумно скользнула секретарша Леночка. Идеальная, вышколенная девочка.

— Игорь Николаевич, Анна Сергеевна... Ваш кофе, как просили.

Леночка поставила на стол поднос. Анна потянулась к чашке с двойным эспрессо. И вдруг замерла.

Она посмотрела на секретаршу. Леночка хлопала накрашенными ресницами.

— Вам нехорошо, Анна Сергеевна? — голос секретарши прозвучал как-то двояко. С эхом на периферии слуха.

Анна опустила взгляд. На поверхности чёрного, как смола, кофе, дрожало отражение. Но это было не её лицо. Из чашки на неё смотрела девочка с косичками.

Анна хотела закричать: «Игорь, смотри!», но горло вдруг сдавило стальным обручем. Сердце, только что бившееся ровно и сильно, совершило дикий, рваный кувырок и остановилось.

Чашка выскользнула из ослабевших пальцев. Кипяток плеснул на голые ноги, но она не почувствовала боли.

Реальность треснула с оглушительным звуком бьющегося зеркала.

Огромный, роскошный кабинет, испуганное лицо Игоря, огни ночной Москвы — всё это свернулось в воронку и всосалось в одну крошечную чёрную точку.

Анну швырнуло во тьму.

***

Она застонала и открыла глаза.

Вместо дорогого виски воняло пустырником.

Она снова была Селей. Жалкой, прыщавой девочкой, лежащей на каталке в советской больнице, а над ней нависала бабка Варя.

— Вернулась, — мрачно констатировала старуха, пряча флакон в карман кофты. — Я же говорила: не тяни руки к нитям, дура сопливая.

Секлетинья зажмурилась и беззвучно, истерично завыла, понимая весь ужас произошедшего. Тот мир, её идеальный, сытый мир, был не доступен, её вышвырнуло назад. Сердечный приступ? Это сделала эта девчонка? Но зачем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.