Душа Сталина в тело Ельцина

— Много?

— Достаточно.

Судоплатов сделал короткую паузу.

— Для начала.

Ельцин листал страницы.

Внимательно.

Не торопясь.

Некоторых людей он уже видел в потоке информации, который когда-то показали ему трое сущностей.

Других видел впервые.

Но почти сразу начал замечать закономерность.

Никто из них не рвался к власти.

Никто не стремился к известности.

Никто не искал политической карьеры.

Это были профессионалы.

Самая редкая категория людей в эпоху начинающегося хаоса.

— Хорошо.

Он закрыл папку.

— Теперь расскажи, что происходит в стране на самом деле.

Не по газетам.

Не по телевидению.

Не по докладам правительства.

Судоплатов усмехнулся.

— На самом деле?

— Именно.

— Тогда ситуация хуже.

Ельцин кивнул.

Он ожидал именно такой ответ.

Судоплатов продолжил:

— Союз формально существует.

Но вертикаль уже разрушена.

Республики действуют самостоятельно.

Министерства работают через раз.

Финансовая система держится на инерции.

Армия растеряна.

Спецслужбы разделены.

Многие чиновники уже мысленно живут в других государствах.

— А противник?

Судоплатов понял вопрос сразу.

— Какой именно?

— Любой.

— Тогда их много.

Он начал перечислять.

Зарубежные разведки.

Финансовые структуры.

Политические фонды.

Новые бизнес-группы.

Будущие олигархи.

Криминальные сообщества.

Националистические движения.

Каждый видел в распаде государства собственную выгоду.

Ельцин слушал молча.

Не перебивая.

Потом взял чистый лист бумаги.

Долго смотрел на него.

После чего написал сверху всего два слова:

"План восстановления".

Судоплатов внимательно наблюдал.

Потом Ельцин начал писать дальше.

Первое.

Получение объективной информации.

Без посредников.

Без политических фильтров.

Без искажений.

Второе.

Формирование независимой аналитической группы.

Третье.

Поиск кадров.

Не политиков.

Не партийцев.

Не ораторов.

Управленцев.

Инженеров.

Военных.

Учёных.

Четвёртое.

Сохранение критических отраслей государства.

Энергетики.

Оборонной промышленности.

Науки.

Транспорта.

Связи.

Пятое.

Контроль над процессами приватизации.

На этой строчке Судоплатов поднял голову.

— Здесь будет самая большая война.

— Я знаю.

Ельцин продолжил писать.

Шестое.

Возвращение управляемости.

Седьмое.

Подготовка новой государственной модели.

Восьмое.

Предотвращение гражданской войны.

Девятое.

Сохранение стратегического влияния на постсоветском пространстве.

Десятое.

Долгосрочное восстановление государства.

Наконец он положил ручку.

Судоплатов посмотрел на лист.

Потом перевёл взгляд на хозяина кабинета.

— Очень большая работа.

— Да.

— На годы.

— На десятилетия.

Оба некоторое время молчали.

За окнами шумела Москва.

Страна менялась быстрее, чем кто-либо успевал осознавать.

А на столе лежал всего один лист бумаги.

Черновик.

Пока ещё только черновик.

Но именно с таких листов иногда начиналась история целых эпох.

Ельцин сидел за столом, слегка наклонившись к листу бумаги, и стал набрасывать схему новой вертикали власти.

— Для Верховного Совета, — сказал он, — нам нужен человек, который сможет держать всех в рамках, но при этом не будет пытаться играть в личную власть.

Судоплатов внимательно посмотрел на него.

— Примаков, — продолжил Ельцин. — Наш, способный работать с депутатами, сохранять контроль и при этом не поддаваться панике.

Судоплатов кивнул.

— Человек наш, — подтвердил он.

— Кабмин? — продолжал Ельцин, не отрывая взгляда от бумаги. — Думаю о Черномырдине. Он умеет управлять процессами, не лезет в политику, не суетится.

Старик снова подумал. Потом тихо кивнул.

— Согласен.

— И ещё, Павел Анатольевич, — сказал Ельцин, — что скажешь об Ивашутине?

Судоплатов слегка нахмурился, задумался, потом опять кивнул.

— Рассказывать? — тихо спросил он.

— Если считаешь возможным, — ответил Ельцин. — Приведи ко мне.

В тот же вечер Судоплатов начал подготовку. Он не только собирал информацию, но и проверял людей на преданность делу, на способность сохранять тайну и действовать в критических ситуациях.

Ивашутин был первым. Сталин, теперь в теле Ельцина, наблюдал за всем процессом с внутренним вниманием. Он видел, как Судоплатов тщательно анализирует биографии, служебные отчеты, личные характеристики.

— Он выдержит давление, — сказал старик, наконец. — И сможет быть тем центром, который нужен.

Ельцин кивнул.

— Тогда приводите его ко мне.

Через несколько часов Ивашутин появился в кабинете. Он был спокоен, собран и сдержан. Ни волнения, ни стремления впечатлить — только профессиональная выучка и готовность действовать.

— Здравствуйте, Владимир Александрович, — сказал Ельцин. — Нам предстоит многое.

Ивашутин кивнул, без лишних слов.

— Я знаю.

Сталин наблюдал внутри тела нового хозяина: каждый взгляд, каждое движение — идеально подходило для того, чтобы строить вертикаль, которую он сам когда-то создавал, но теперь в новых условиях, среди хаоса и нестабильности.

На бумаге перед Ельциным росла схема: Верховный Совет — Примаков, Кабмин — Черномырдин, спецслужбы — Ивашутин. Остальные ключевые позиции пока оставались черновиком, но фундамент уже был заложен.

И этот фундамент, подумал Сталин, был куда важнее любых публичных заявлений, чем газеты или телевидение.

Он знал: если структура устойчива, остальное можно контролировать.

И этот день, первый день работы над вертикалью, стал настоящим началом нового этапа.

Ельцин снова остался один в кабинете, когда Москва погрузилась в раннюю осеннюю темноту. Он оперировал не только бумагами и отчетами, но и мыслями, которые разрывались между сегодняшним хаосом и завтрашней картой страны.

— В Беловежской пуще, — пробормотал он про себя, — там решатся судьбы республик.

Он понимал, что разговоры с Кравчуком и Шушкевичем не будут просто протоколом: это будут ставки, ставки на будущую карту, на сохранение ресурсов и территорий.

Ельцин размышлял так, будто уже держал в руках шахматную доску:

— Крым — стратегически необходимо. Южмаш — оборудование и конструкторы нельзя оставлять в тех условиях. Нужно перевести на Урал. Восточные шахтерские области должны быть автономными. Жданов — Мариуполь — тоже автономный, без зависимости от Киева.

Он знал, что это потребует не только дипломатии, но и точного давления, личных контактов и гарантированной финансовой поддержки.

— Если согласны, — говорил он сам себе, — я обеспечу личную, мощную финансовую, в том числе, поддержку.

План был прост, но тщательный. Каждый регион, каждая отрасль, каждая стратегическая единица должна была иметь свою автономию, но оставаться под контролем центра.

Ельцин представлял себе встречи с местными руководителями: разговоры в закрытых кабинетах, тихие договоренности, подписанные глазами и честью, а не только бумагами.

Он понимал, что будущее страны зависит от способности действовать быстро, точно и бескомпромиссно.

В его мыслях мелькали карты, документы, имена людей, которых он лично обязан держать под контролем.

— Каждая шахта, каждая фабрика, каждый завод, — говорил он вслух, — должен оставаться функциональным и преданным делу.

И тут, в тихом кабинете, Ельцин чувствовал себя не просто руководителем РСФСР. Он был дирижером нового порядка, где каждая нота, каждый человек и каждая структура должны были звучать в унисон, иначе музыка разрушалась бы.

Сталин внутри него наблюдал за этими мыслями, оценивая каждый ход, каждое решение. Он видел в этих планах холодную стратегию, точность и жесткость, которая соответствовала любому временному масштабу — будь то военная кампания или распределение власти после распада государства.

— Всё должно быть рассчитано, — пробормотал Ельцин. — Без хаоса. Без слабости. Без сомнений.

И он снова взглянул на лист с черновым планом вертикали: Примаков, Черномырдин, Ивашутин. Каждое имя теперь связывало не только Москву, но и будущую карту постсоветского пространства.

Ельцин снова сидел один в кабинете. Внутри него Сталин наблюдал за каждым его движением, каждое слово, которое Борис Николаевич сам себе говорил, превращалось в карту будущей геополитики.

— Каспий должен быть русский, — пробормотал Ельцин вслух, словно диктовал приказ самому себе. — Азербайджан и Иран? Пусть остаются при своих. А Туркмену… Туркмену предложить пятнадцать миллиардов долларов за всю прилегающуюся область. Газ, нефть — на сотни миллиардов долларов, а его Верховный Совет проголосует. Куда денутся?

Он наклонился к карте, рассматривая границы, линии, реки и побережья.

— Наличные лично первому секретарю, — продолжал он, — и вопрос решён. Люди и ресурсы — в наших руках.

Ельцин откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В голове вырисовывались переговоры, поездки, подписи на документах, встречи с представителями Верховных Советов.

— А Назарбаев… — сказал он, открыв глаза. — Этот хитрый. Придётся сорок миллиардов за прибрежные области Каспия и Северный Казахстан. Но оно того стоит. Полезные ископаемые на сотни миллиардов долларов. Главное — наши люди, наши территории.

Он снова взял лист бумаги и стал наносить цифры, территории и будущие финансовые потоки. Каждое решение было как шахматный ход: риск, выгода, последствия.

— Деньги наличными, — говорил Ельцин сам себе, — чтобы не было сомнений, чтобы никто не отступил.

Сталин внутри него кивал: точная, холодная стратегия. Без эмоций, без спонтанности. Каждая шахта, каждый нефтяной промысел, каждая скважина — всё должно быть под контролем.

Ельцин снова взглянул на карту.

— Всё, что движется, дышит и стоит, — пробормотал он, — должно оставаться нашим.

И в этом тихом кабинете Кремля будущие контуры России после распада Союза становились всё более ясными: деньги, люди, ресурсы, территории — всё было рассчитано и распределено.

Ельцин посмотрел на календарь. Время ехать в Беловежскую пущу пришло.

— Павел, — сказал он, — пора. Там будет непростой разговор.

Старик кивнул, без лишних слов. Он уже подготовил документы, карты, аналитические справки. И, что важнее, план действий на случай, если националисты станут мешать. Опыт десятилетий работы со сложными ситуациями позволял ему быть готовым к любому развитию событий.

— С Кравчуком будет непросто, — сказал Ельцин по пути, — серьёзная фигура. Вес в Верховном Совете. Надо предложить пять миллиардов.

— Понимаю, — ответил Судоплатов. — С националистами разберусь я.

Ельцин кивнул. Он знал, что это будет не просто встреча: переговоры, анализ, давление, дипломатия, но всё должно быть завершено быстро и без лишнего шума.

— Итак, — продолжил он, — деньги, ресурсы, автономии. Каждое слово, каждая цифра — на вес золота.

Судоплатов с улыбкой промолчал. Он знал, что именно такой подход гарантирует успех. Опыт, стратегия и подготовка позволяли справиться с любой неожиданностью.

Приехав в Пущу, Ельцин почувствовал напряжение в воздухе. Здесь, среди лесов и охотничьих троп, решалась судьба целых регионов и отраслей.

— Всё должно пройти точно по плану, — сказал он себе. — И каждый ход рассчитан.

Сталин внутри него оценивал обстановку с холодной ясностью: переговоры, возможные провокации, позиции союзников и врагов.

— Павел Анатольевич, — сказал Ельцин тихо, — теперь твоя очередь показать, как справляться с хаосом.

Судоплатов кивнул. Опыт и смелость были на их стороне. И, возможно, именно это и сделает будущую Россию сильной, несмотря на все предательства и трудности.

Беловежская пуща встретила их снегом.

Не сильным.

Лёгким.

Почти символическим.

Словно сама природа решила скрыть под белым покровом всё, что должно было произойти в ближайшие дни.

К моменту прибытия Ельцина все уже были на месте.

Российская делегация разместилась в одном из корпусов.

Украинская — в другом.

Белорусская сторона исполняла роль хозяев.

Охрана.

Помощники.

Связисты.

Советники.

Все понимали, что присутствуют при событии исторического масштаба.

Хотя никто ещё не знал, каким именно окажется результат.

Первый неформальный разговор состоялся вечером.

Без протокола.

Без стенографистов.

Без прессы.

Только трое руководителей.

Борис Ельцин.

Леонид Кравчук.

Станислав Шушкевич.

Разговор получился откровенным.

Даже слишком.

Очень быстро стало ясно главное.

Никто из присутствующих уже не верил в возможность сохранения Советского Союза в прежнем виде.

Вопрос обсуждался не о том, будет ли распад.

Вопрос обсуждался о том, что появится после него.

Ельцин внимательно слушал.

Практически не спорил.

Лишь задавал вопросы.

Много вопросов.

Это удивляло собеседников.

Они ожидали более эмоционального Бориса Николаевича.

Но перед ними сидел необычно спокойный человек.

Сосредоточенный.

Расчётливый.

Почти холодный.

Позже, когда общий разговор закончился, Ельцин и Кравчук остались вдвоём.

Разговор продолжался несколько часов.

Они обсуждали границы.

Экономику.

Флот.

Промышленность.

Транспортные коридоры.

Военное наследство СССР.

Положение русскоязычного населения.

Будущие отношения между двумя государствами.

Кравчук оказался именно таким, каким его представлял Сталин.

Осторожным.

Умным.

Очень прагматичным.

Он уступал только там, где не видел выгоду.

И никогда не уступал под давлением.

Поэтому Ельцин выбрал другой подход.

Не спорить.

Не угрожать.

Не требовать.

Он говорил о будущем.

О том, что президентские сроки заканчиваются.

Что правительства меняются.

Что политические союзы возникают и исчезают.

Но соседние государства остаются соседями навсегда.

— Через десять лет нас обоих может уже не быть во власти, — сказал он.

— Но решения, которые мы примем здесь, останутся.

Кравчук долго молчал.

Смотрел в окно.

На тёмный зимний лес.

— И чего ты хочешь?

— Чтобы после развода не началась война наследства.

Ответ прозвучал спокойно.

Без пафоса.

Без громких слов.

После этого разговор пошёл заметно легче.

Они начали обсуждать возможные компромиссы.

Особые экономические соглашения.

Совместное использование некоторых объектов.

Гарантии для населения приграничных регионов.

Механизмы будущего сотрудничества.

Когда они наконец вышли из кабинета, оба выглядели уставшими.

Но уже не противниками.

Скорее людьми, которые поняли позиции друг друга.

На следующий день началась официальная работа.

Документы.

Формулировки.

Правки.

Согласования.

За столом сидели участники делегаций.

Ельцин.

Бурбулис.

Кравчук.

Фокин.

Шушкевич.

Представители белорусской стороны.

История двигалась вперёд.

Медленно.

Тяжело.

Неумолимо.

А внутри Бориса Николаевича Сталин наблюдал за происходящим с двойственным чувством.

Он по-прежнему считал распад Союза крупнейшим поражением государства.

Но одновременно понимал:

сейчас уже невозможно вернуть вчерашний день.

Можно только попытаться сделать так, чтобы завтрашний оказался менее разрушительным.

И именно за это предстояло бороться дальше.

Подписание закончилось поздно вечером.

Когда последние подписи были поставлены, а документы убраны в папки, никто не испытывал особой радости.

Слишком хорошо все понимали масштаб происходящего.

Одно государство уходило в историю.

Другое ещё только предстояло построить.

Вернувшись в свой коттедж, Ельцин долго сидел у камина.

Дрова потрескивали.

За окнами шумел зимний лес.

А на столе лежала карта.

Большая.

Подробная.

Он смотрел на неё почти час.

Молча.

Потом взял карандаш.

И начал делать пометки.

Сталин мыслил категориями не месяцев.

Десятилетий.

Само подписание было только началом.

Теперь предстояло решить куда более сложную задачу.

Не допустить окончательного развала пространства бывшего Союза.

Появился Судоплатов.

Как обычно, без шума.

Без предупреждения.

Словно вырос из стены.

— Подписали?

— Подписали.

Старик кивнул.

Особого восторга на лице не было.

— Что дальше?

Ельцин посмотрел на карту.

— Дальше будем собирать заново.

— Союз?

— Нет.

Он покачал головой.

— Союз умер.

Пытаться его оживить — значит потерять ещё десять лет.

Нужна новая конструкция.

Добровольная.

Выгодная.

Такая, в которую захотят входить сами.

Судоплатов внимательно слушал.

— Экономика?

— В первую очередь.

— Армия?

— Обязательно.

— Спецслужбы?

Ельцин усмехнулся.

— Особенно спецслужбы.

На несколько секунд повисла тишина.

Затем он взял другой лист бумаги.

Сверху написал:

"План на пять лет".

Первый пункт.

Сохранить единое военное пространство.

Второй.

Не допустить распада стратегической промышленности.

Третий.

Удержать научные школы.

Четвёртый.

Создать новую разведывательную систему.

Пятый.

Вернуть управляемость экономике.

Судоплатов посмотрел на список.

— А деньги?

Ельцин поднял взгляд.

— Деньги будут.

— Откуда?

— Из будущего.

Судоплатов усмехнулся.

— Это уже звучит по-сталински.

Ельцин ничего не ответил.

Потому что именно так и было.

Он уже видел следующий шаг.

Не через неделю.

Не через месяц.

Через несколько дней.

Нужно было собирать команду.

Настоящую.

Не политиков.

Не ораторов.

Не телевизионных звёзд.

Людей, способных строить.

Примаков.

Черномырдин.

Ивашутин.

Ещё несколько фамилий уже крутились в голове.

Каждая из них должна была стать частью новой конструкции государства.

Снаружи завыл ветер.

Лес Беловежской пущи шумел всё сильнее.

Будто провожал уходящую эпоху.

А Ельцин сидел над картой до самого рассвета.

Отмечая города.

Заводы.

Порты.

Железные дороги.

Научные центры.

Военные базы.

Он не оплакивал погибший Союз.

На это не было времени.

Он уже строил следующую страну.

Пока ещё только на бумаге.

Но любая империя когда-то тоже начиналась с нескольких листов и человека, который видел дальше остальных.

На третий день после возвращения из Беловежской пущи Ельцин закрылся в кабинете с картой Европы.

Не политической.

Военной.

Именно такие карты предпочитал Сталин.

На них сразу видно, где проходят настоящие линии силы.

Железные дороги.

Порты.

Нефтепроводы.

Военные базы.

Транспортные узлы.

Германия занимала почти весь стол.

Точнее — бывшая ГДР.

Там всё ещё находилась Западная группа войск.

Сотни тысяч человек.

Техника.

Склады.

Аэродромы.

Городки.

Инфраструктура.

В реальной истории, которую когда-то показали ему трое, вывод армии превратился в поспешное отступление.

Сталин до сих пор не мог спокойно вспоминать увиденное.

Офицеры.

Солдаты.

Семьи военных.

Люди, десятилетиями служившие государству.

Их просто перевозили назад в страну, которая сама не знала, что с ними делать.

Нет.

Такого больше не будет.

Он взял чистый лист.

Сверху написал:

"Переговоры по выводу войск".

Первый пункт.

Полная компенсация расходов.

Не символическая.

Не политическая.

Экономическая.

Настоящая.

Второй пункт.

Строительство жилья для офицеров и членов семей.

До последнего дома.

До последнего гарнизона.

Третий.

Финансирование переподготовки предприятий оборонного комплекса.

Четвёртый.

Долгосрочные экономические соглашения.

Пятый.

Гарантии безопасности.

Письменные.

Подписанные.

Зафиксированные международными договорами.

На этой строчке он задержался.

Особенно долго.

Потом подошёл к окну.

Москва жила своей жизнью.

Никто не знал, что в этот момент решается судьба нескольких десятилетий.

В кабинет вошёл Судоплатов.

— Думаете о Германии?

— Да.

Старик сел напротив.

— Будут торговаться.

— Конечно будут.

— И много обещать.

— Тоже будут.

Некоторое время оба молчали.

Потом Ельцин произнёс:

— Павел Анатольевич, я не собираюсь спорить из-за прошлого. Не собираюсь требовать невозможного. Но если армия уходит, страна должна получить компенсацию. Полную.

Судоплатов внимательно посмотрел на него.

— Это уже не политика. Это сделка.

— Именно.

Сталин усмехнулся.

— Капиталисты прекрасно понимают язык сделок. Гораздо лучше, чем язык лозунгов.

Судоплатов неожиданно рассмеялся.

— А ведь вы изучили их за эти месяцы.

— Приходится.

Он снова посмотрел на карту.

Особенно внимательно на район Калининграда.

На узкие полоски границ.

На транспортные маршруты.

На будущее.

Каждый участок карты означал годы переговоров.

Компромиссов.

Давления.

Сделок.

Но впервые за долгое время у России появлялась возможность вести переговоры не с позиции слабости.