Выстрел, спасший Империю

– Потому что его нет в этом мире? – Долгорукая наклонилась ближе. – Вы из будущего, поручик? Я спрашиваю не из любопытства. Мне нужно знать, чтобы защитить мужа. Что ещё вы знаете? Какие покушения будут? Кто из близких предаст?

Она произнесла это с такой силой, что Нечаев невольно отодвинулся.

– Ваша светлость, я не пророк. Я знаю только то, что уже случилось в моей линии времени. А в моей линии вас… – он запнулся.

– Меня?

– Вы овдовели 1 марта. Государь погиб. Вы уехали за границу, с детьми. Умерли в 1922 году, в Ницце. Вас почти забыли.

Долгорукая побелела. Потом медленно, очень медленно, перекрестилась.

– Значит, я была вдовой. Тридцать лет вдовой… – Она посмотрела на фотографию мужа. – А он? Он что, не успел подписать конституцию? Не успел объявить о нашем браке?

– Не успел. Он умер в тот же день, через несколько часов после покушения. Вы были при нём, когда он умирал. Держали за руку.

Княгиня закрыла лицо ладонями. Нечаев ждал слёз, но женщина взяла себя в руки удивительно быстро. Она вообще была не из плакс.

– Хорошо, – выдохнула она. – Это не случилось. Теперь другое. Я должна знать: что мне делать? Как помочь мужу? Вы, человек из другого времени, дайте мне совет. Пожалуйста.

Нечаев задумался. «Она сильная. И хитрая. Не надо с ней играть в кошки-мышки».

– Ваша светлость, у вас есть враги при дворе. Ваши дети — морганатические, они не могут наследовать престол. Цесаревич Александр вас ненавидит, потому что вы отняли у его матери место. Но вы можете стать опорой для императора в его реформах. Вы умнее многих министров. Поддерживайте Лорис-Меликова. Не давайте отцу Иоанну Кронштадтскому и другим черносотенцам влиять на государя. И – самое главное – не бойтесь быть публичной. Ваше присутствие рядом с царём на официальных мероприятиях покажет всем, что он не прячет любовь, а гордится ею. Это добавит ему популярности.

Долгорукая усмехнулась:

– Вы предлагаете мне стать политиком? Женщине? В России?

– В той России, которую мы строим, женщина может быть кем угодно. Даже императрицей. – Нечаев встал. – Вам придётся тяжело. Но вы справитесь. Вы уже справились с худшим – ожиданием смерти.

Княгиня поднялась тоже. Подошла вплотную. Нечаев почувствовал запах её духов – ландыш и что-то горькое.

– Вы странный человек, поручик. – Она взяла его за руку, как тогда, на Миллионной. – Вы говорите, как отец родной, но выглядите как солдат. Спасибо вам. Если я стану императрицей – вы будете моим первым советником.

– Не советником, ваша светлость. Просто человеком, который знает, как не дать России развалиться.

Она кивнула, отпустила руку и отошла к окну.

– Ступайте. И будьте осторожны. Те, кто вчера потерял своего зверя, наверняка будут мстить не только царю, но и вам.

Нечаев щёлкнул каблуками и вышел. В коридоре он вытер лоб – взмок, хоть и холодно.

«Она права. Народовольцы не прощают. Моя голова теперь стоит наравне с царской. Нужно быть начеку».

Глава четвёртая

Охота на охотника

Прошло три недели. Петербург жил новой, странной жизнью.

Конституция 1881 года – её уже окрестили «мартовской» – вызвала брожение в обществе. Либералы ликовали, консерваторы скрежетали зубами, крестьяне ничего не поняли, но мужики в очередях за водкой рассуждали о том, что «теперь у нас будет парламент, как в Америке». Народовольцы молчали – аресты, провалы, казнь Рысакова (повешен 15 марта в Шлиссельбурге) лишили их централизованной структуры.

Но Нечаев знал, что тишина обманчива.

Каждое утро он надевал форму, проверял револьвер (теперь их у него было два: казённый и трофейный, купленный у контрабандиста – «смит-вессон» с ударным механизмом новой конструкции) и отправлялся в Зимний. Царь назначил его личным адъютантом по «особым поручениям» – должность звучала расплывчато, но позволяла бывать везде. На деле Нечаев стал чем-то вроде начальника тайной охраны, только без официального статуса.

Он перестроил систему безопасности императора.

На каждые выезды теперь выделялось двенадцать человек из конвоя, прошедших инструктаж: после любого взрыва или выстрела первая машина (карета или, по настоянию Нечаева, вскоре заменённая на бронированный экипаж) немедленно уезжает, не останавливаясь. Царю строжайше запрещалось выходить к раненым – этим занимается полиция. Маршруты менялись ежедневно, о них знали только трое: царь, Нечаев и Дворжицкий.

– Поручик, вы меня в тюрьму заключили! – ворчал Александр. – Я не могу выехать без того, чтобы вы не окружили меня казаками.

– Ваше величество, – терпеливо отвечал Нечаев, – террористы умны. Их учили в Швейцарии и Франции. Если мы дадим им слабину, они найдут способ. Ваша жизнь – не ваша. Она принадлежит России.

Царь вздыхал и подчинялся.

Вербовка цесаревича

Но самым трудным оказался не царь, а цесаревич.

Александр Александрович после того разговора в казарме исчез на неделю. Говорили, он уехал в Гатчину, заперся в кабинете и не выходил. Нечаев готовился к худшему – ссылке, тюрьме, может, к пуле в спину.

Однако 12 марта цесаревич вернулся. И попросил личной встречи.

На этот раз они говорили не в казарме, а в Аничковом дворце – в личном кабинете наследника. Комната была тёмной, с тяжёлыми портьерами, заставленная охотничьими трофеями и книгами по военной истории. Цесаревич сидел за столом, перед ним лежала развёрнутая карта России.

– Входите, поручик. Закройте дверь.

Нечаев закрыл. Встал у стены.

– Я много думал о том, что вы сказали, – начал наследник медленно. – О моей будущей реакции, о сыне, о войне. Я даже взял секретный архив и посмотрел донесения агентов о революционных кругах. И знаете что? Вы правы. Если мы продолжим давить, они взорвутся. Но если мы дадим им свободу – нас зальют грязью. И ... ?!

– Ваше высочество, – сказал Нечаев, – свобода не означает вседозволенности. Можно создать Думу, но оставить за собой право вето. Можно разрешить газеты, но закрыть те, которые призывают к насилию. Можно отпустить политических заключённых, но твёрдо обещать: за следующую бомбу – смертная казнь. Золотая середина.

Цесаревич хмыкнул:

– Вы и это знаете?

– Это называется «социальный компромисс». В моём мире это знают все, кто учился политологии. К сожалению, у нас тоже не всегда получается.

Наследник встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по границе с Германией.

– Вы сказали, мой сын проиграет войну. Про какую войну? С кем?

– Не одну. А две. С германцами и австрийцами. В 1914 году. А перед ней - с Японией в 1904-м. Ваш сын, Николай II, окажется слабым правителем. Армия будет не готова, оружия не хватит, генералы окажутся бездарными. Империя рухнет за три года.

– А я? – тихо спросил цесаревич. – Что я делаю в этой войне? Я же умру до неё?

– Вы умрёте в 1894 году, от болезни почек. До войны не доживёте. Но ваше наследие – реакция, русификация окраин, отказ от реформ – подготовит почву для катастрофы.

Наследник сжал кулаки. Потом медленно разжал.

– Значит, вы предлагаете мне изменить моё наследие?

– Да, ваше высочество. Не отказывайтесь от реформ отца. Продолжайте их. Не давите на поляков и финнов – дайте им культурную автономию. Не сажайте в тюрьмы каждого, кто скажет «конституция» – пусть говорят. Стройте заводы, дороги, школы. И тогда, когда вы умрёте, страна будет не на грани взрыва, а на пороге величия.

Цесаревич долго молчал. Потом спросил:

– А вы верите, что я могу стать другим? Что человек способен переломить свою судьбу, если знает её наперед?

– Верю, – сказал Нечаев. – Потому что вы сейчас говорите иначе, чем в моей истории. Там вы после смерти отца сказали: «Пускай они лезут на стены, а я не уступлю». А здесь вы слушаете. Это уже перемена.

Наследник кивнул, будто принял решение.

– Хорошо, поручик. Я попробую. Но если вы меня обманываете… – он снова потянулся к карте, но не завершил угрозу. Просто посмотрел на Нечаева тяжелым взглядом.

– Не обманываю, ваше высочество. Мне смысла нет. Я отсюда всё равно уйду, наверное, когда выполню задачу.

– Куда уйдёте?

– Не знаю. Может, обратно в своё время. А может, останусь здесь. Главное, чтобы империя выжила.

Цесаревич хлопнул его по плечу:

– Ступайте. И скажите отцу, что я согласен на его Думу. И на амнистию. И на… – он поморщился, – на публичное признание Долгорукой.

Нечаев чуть не поперхнулся:

– Вы согласны, чтобы княгиню короновали?

– Согласен, чёрт возьми! – цесаревич почти зарычал. – Если это поможет избежать революции, то пусть хоть цыганку коронуют. Но предупредите её: пусть не лезет в политику. Пусть рожает детей и держит рот на замке. Ясно?

– Ясно, ваше высочество. Передам.

Нечаев вышел из кабинета с ощущением, что только что подписал мирный договор с горным обвалом. «Цесаревич сдался. Не до конца, но сдался. Ещё шаг – и он станет моим союзником, а не врагом».

Романовская свадьба

23 марта 1881 года – день, который вошёл в историю.

В Исаакиевском соборе, при стечении всего двора, дипломатов и журналистов, Александр II обвенчался с княгиней Екатериной Долгорукой. Морганатический брак – да, но с объявлением: отныне супруга государя носит титул светлейшей княгини Юрьевской, а их дети именуются князьями и княжнами Юрьевскими. Более того, царь публично заявил, что «сердце моё принадлежит этой женщине, и я хочу, чтобы народ знал: она достойна трона».

Нечаев сидел на хорах, в форме адъютанта, с револьвером под мышкой. Отсюда он видел всё: как Долгорукая шла к аналою в белом платье, как дрожали её руки, когда надевали венец, как цесаревич, стоявший среди свидетелей, хмурился, но не отводил взгляда. Рядом с наследником – его жена, датская принцесса Дагмар (будущая императрица Мария Фёдоровна), смотрела на церемонию с ледяной вежливостью.

«История изменилась окончательно, – думал Нечаев. – В моей реальности этого брака не признали публично. Здесь – признали. Императрица Мария Александровна умерла в мае 1880 года, прошло меньше года – прилично ли? Но плевать. Главное – жив Александр, и он счастлив».

После венчания был ужин в Зимнем. Нечаеву, как одному из «спасителей Отечества» (так его уже называли газеты), отвели место за первым столом, недалеко от императора. Княгиня – теперь уже официальная супруга – сияла. Она то и дело поглядывала на мужа и на Нечаева, и каждый раз её взгляд становился теплее.

Ближе к полуночи, когда гости разошлись, Долгорукая подозвала Нечаева к себе.

– Поручик, – сказала она, взяв бокал шампанского. – Я сегодня самый счастливый человек на свете. Но я знаю, что вы – причина этого счастья. Если бы не ваш выстрел, я была бы сейчас вдовой.

– Ваше величество, – Нечаев впервые назвал её так, и она вздрогнула от неожиданности. – Вы – императрица. По крайней мере, для меня. И я рад, что смог сделать вас счастливой.

– Величество… – повторила она. – Привыкаю. Знаете, поручик, вы не просто охранник. Вы – ангел-хранитель. И я хочу, чтобы вы всегда были рядом.

– Буду рядом. Пока нужен.

– Вы будете нужны всегда. – Она пригубила шампанское. – А теперь идите. Цесаревич ждёт вас в малой гостиной. Сказал, что хочет выпить с вами водки «за примирение».

Нечаев улыбнулся:

– Иду, ваше величество.

Тот вечер стал поворотным. Цесаревич и Нечаев пили водку (настоящую, из графина), закусывали солёными огурцами и говорили о войнах, политике, женщинах. Наследник оказался неплохим собеседником, когда не злился.

– Знаете, поручик, – сказал он уже под градусом, – а ведь мой отец действительно счастлив. Я не видел его таким со смерти мама. – Он имел в виду императрицу Марию Александровну. – Эта… княгиня… она ему нужна. Как воздух.

– Вы мудрый человек, ваше высочество, – заметил Нечаев.

– Не мудрый, а уставший от интриг. – Цесаревич налил ещё. – Ладно. Завтра начнём новую жизнь. Дума, реформы, заводы. – Он стукнул кулаком по столу. – Но если эта Дума посмеет покуситься на права монарха – я её разгоню! Как вы, поручик, разогнали того террориста.

– Согласен, ваше высочество. Но сначала дайте им шанс.

Цесаревич кивнул и вдруг сказал:

– А вы, поручик… вы не хотите жениться? У меня есть хорошая кандидатура. Племянница жены. Красивая, умная. И очень богатая.

Нечаев поперхнулся водкой:

– Ваше высочество, я солдат. Моя жена – служба.

– Глупости. – Наследник улыбнулся. – Ладно, потом. А сейчас – идите спать. Завтра у нас будет много работы.

Нечаев раскланялся и вышел в ночной Петербург. Над Невой висела луна, жёлтая, как царская монета. Где-то вдалеке гудел колокол Исаакия.

Он шёл по набережной и думал: «Три недели прошло. Империя стоит. Царь жив. Любовь узаконена. Чёрт возьми, мы справляемся. Но чувствую, что это затишье перед бурей. Народовольцы не успокоились. Где-то уже затачивают ножи. На меня – в первую очередь».

Он не ошибся.

Глава 4

Кровь на снегу

До покушения на самого Нечаева оставалось девять дней. Он этого не знал, но чувствовал. Профессиональное чутье, которое не обманывало ни в Чечне, ни в Сирии, сейчас зудело под ложечкой.

Каждое утро он просыпался в своей новой квартире — двух комнатах над казармой, которые ему выделили по личному распоряжению царя. Пол был скрипучий, окна выходили во двор, где вечно орали петухи и ругались прачки. Но было тепло, и на столе всегда стоял графин с водой и свежие газеты.

Нечаев читал их с остервенением. «Правительственный вестник» хвалил конституцию. «Новое время» — осторожничало. А подпольная «Народная воля», которую ему переправлял Лорис-Меликов из конфискованных экземпляров, била в одну точку: «Убить пса царского — поручика Нечаева, который застрелил нашего товарища Гриневицкого. Он — главный враг революции. Он — палач».

— Лестно, — бормотал Нечаев, бросая листовку в печку. — Палач. А сами-то с бомбами на безоружных.

Третьего апреля ему исполнилось — по документам, новым, изготовленным в канцелярии Лорис-Меликова — двадцать девять лет. На самом деле в 2024-м ему было тридцать семь. Но разница роли не играла. Важнее было то, что у него завелись враги.

Снег и стекло

9 апреля 1881 года. Петербург накрыло поздним снегопадом — хлопья валили такие густые, что в двух шагах ничего не было видно. Нечаев ехал с проверки постов на Фонтанке, в простых санях, без охраны. Это было нарушением его же инструкций, но он рассуждал так: «Царю — броня и конвой. А я — человек расходный. Если меня уберут, придет другой».

Сани тащила старая лошадёнка, которую ему выделили «для хозяйственных нужд». Кучер — отставной унтер, молчаливый и пьющий. Они уже проехали Семёновский мост, когда Нечаев заметил движение слева.

Из подворотни вышли трое. В тулупах, шапках, с опущенными лицами. Но руки — руки не прятали. В руках — ножи и один револьвер.

«Классика, — подумал Нечаев. — Подходят под руку, бьют в упор. Время реакции — полторы секунды».

— Кучер, гони!

Но кучер был пьян и не сообразил. А лошадь — стара и флегматична.

Первый нападающий — рыжий, с выпученными глазами — уже хватал за вожжи. Второй, с револьвером, целился в грудь.

Нечаев не стал ждать. Он упал на дно саней, одновременно выхватывая «смит-вессон» из кобуры под мышкой. Выстрел — прямо через борт саней, на звук. Рыжий вскрикнул и схватился за живот.

Второй выстрел — в сторону револьвера. Не попал, но тот, кто целился, шарахнулся и выстрелил вверх.

Третий — самый молодой, с ножом — бросился к саням с другой стороны. Нечаев перекатился, ударил ногой в лицо, выбил нож. Крякнул от боли — сапог был мягкий, удар не идеальный.

Четвертый — откуда? — вынырнул из снегопада сзади и саданул Нечаева тупым предметом по голове. Сознание померкло на секунду. Но руки помнили — ухватиться за револьвер, нажать курок.

Выстрел в упор. Четвертый осел.

— Господи! — заорал кучер и рванул вожжи. Лошадь наконец пошла рысью. Нечаев, истекая кровью из рассеченного затылка, держался за борта и стрелял навскидку, пока не кончились патроны.

Потом была тишина. Только ветер и хлопья снега, засыпающие красные пятна на белом.

В кабинете следователя

Он очнулся в придворном лазарете. Голова гудела, затылок зашит — шесть швов. Рядом стоял Лорис-Меликов и читал рапорт.

— Двух убили, — сказал граф, не поднимая глаз. — Третьего, рыжего, мы взяли живым. Он пришёл в себя в лазарете при тюрьме. Говорит, что они из «Народной воли», но не из центра, а из боевой группы, которую собрали специально под вас. Заказ на вашу голову — пятьсот рублей.

— Дёшево, — прохрипел Нечаев. — Я думал, я дороже стою.

— Вы, поручик, бесценны. — Лорис-Меликов положил рапорт на тумбочку. — Государь приказал дать вам охрану. Постоянно. Два человека. Вы не имеете права выходить один.

— Граф, — Нечаев попытался приподняться, — мне нужно работать. С царём. С народовольцами. Если я буду ходить с телохранителями, это покажет им, что я боюсь.

— А вы не боитесь?

— Боюсь. Но не должен показывать.

Лорис-Меликов помолчал. Потом усмехнулся:

— Вы либо очень храбрый, либо очень глупый. Но цареубийц вы ненавидите правильно. — Он встал. — Отдыхайте. Завтра допрос пленного. Хотите присутствовать?

— Хочу.

— Тогда спите.

Граф вышел. Нечаев закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Допрос

Арестованного звали Митрофан Козлов. Двадцать три года, бывший студент, исключённый за участие в беспорядках. Круглое лицо, детские губы, но глаза — затравленные, злые.

Допрос шёл в Третьем отделении — бывшей вотчине графа Шувалова, теперь при Лорис-Меликове перепрофилированной в обычный следственный изолятор. Нечаев сидел за стеклом — так было безопаснее.

Козлова допрашивал полковник жандармерии Судзейкин — сухой, как жердь, с моноклем и усами. Судзейкин был известен тем, что умел говорить тихо, но так, что от его шёпота стыла кровь.

— Кто дал вам приказ? — спросил полковник.

Козлов молчал, глядя в пол.

— Вы знаете, что за покушение на офицера, спасшего государя, полагается смертная казнь?

— Знаю, — хрипло ответил Козлов. — Мне плевать.

— А вашей матери? Ей не плевать. Она в Твери, одна, вы у неё единственный сын.

Козлов дёрнулся. Судзейкин точно знал, куда бить.

— Мы не хотели убивать, — вдруг выпалил арестант. — Мы хотели его запугать. Чтобы он убрался из России.

— Кого — запугать? Поручика Нечаева?

— Да. Нам сказали, что он пришлый. Что он не русский. Что он — западный шпион, который надул царю в уши про конституцию.

Нечаев за стеклом усмехнулся. «Западный шпион. Оригинально. Из двадцать первого века — западный? Скорее уж, восточный».

— Кто сказал? — наседал Судзейкин.

— Товарищ Гельфман. Она пришла к нам на явочную квартиру и сказала: «Убейте поручика Нечаева, и царь останется без защиты. Его убьют другие».

— Где эта явочная квартира?

— Не скажу.

Судзейкин вздохнул и сделал знак конвойному. Козлова увели. Нечаев вышел из-за стекла, подошёл к полковнику.

— Гельфман? Это не та, которая жена Кибальчича?

— Та самая. Геся Гельфман. У неё связь с типографией народовольцев. Мы её давно ищем. Но она хитрая — как мышь, меняет адреса.

— Полковник, — Нечаев посмотрел ему в глаза, — разрешите мне самому выйти на Гельфман. Я знаю, как работают такие ячейки. Можно устроить засаду через её связных.

Судзейкин поджал губы:

— Вы офицер, а не сыщик.

— Я человек, которого пытались убить. Имею право на личную месть.

— Месть — это грех, поручик.

— А защита государя — долг. Давайте работать вместе.

Полковник подумал и кивнул:

— Хорошо. Но без самодеятельности. И без стрельбы в городе. Договорились?

— Так точно.

Тайный друг

Через три дня, когда рана зажила, Нечаев встретил в коридоре Зимнего дворца саму Гельфман.

То есть — не встретил, а увидел. Она пришла под видом прачки, с корзиной белья. Нечаев узнал её по фотографии — овальное лицо, тёмные глаза, лёгкая горбинка на носу. Он замер, рука потянулась к револьверу.

Но в этот момент из-за угла вышла Долгорукая с младшим ребёнком на руках.

— Поручик, что вы стоите? Помогите мне донести свёртки.

Гельфман, увидев княгиню, опустила голову и быстро свернула в боковой коридор. Нечаев рванул за ней, но на лестнице её уже не было — словно сквозь землю провалилась.

— Это была она, — прошептал Нечаев, вернувшись к Долгорукой. — Геся Гельфман. Террористка.

Княгиня побледнела:

— Здесь? Во дворце?

— Я видел её. Она под видом прислуги. Значит, у неё есть сообщники среди персонала.

— Надо срочно сказать государю!

— Нет. — Нечаев взял её за локоть. — Ваше величество, если мы скажем сейчас, она узнает и исчезнет. Дайте мне два дня. Я прослежу за ней через её связных. И тогда мы возьмём всю сеть.

Долгорукая посмотрела на него, как на сумасшедшего:

— Вы хотите использовать себя как приманку?

— Хочу. Я уже в списке на убийство. Если меня застрелят — так хоть я возьму с собой нескольких гадов.

— Поручик… — она запнулась. — Сергей Викторович, я не разрешаю. Вы мне нужны живым.

Она назвала его по имени-отчеству впервые. Нечаев смешался:

— Ваше величество…

— Никаких «ваше величество». Я вам говорю как женщина, мужчине: не лезьте в пекло. Пусть жандармы работают. А вы — берегите себя. Для нас. Для империи. Для… — она чуть не сказала «для меня», но осеклась.

Нечаев кивнул:

— Хорошо. Я буду осторожен.

Она ушла, унося ребёнка. А он остался стоять в коридоре и думать: «Чёрт. Привязался к этой женщине. Не как к клиентке, а как к… к кому? К другу? К сестре?»

Он отогнал мысли. Работа есть работа.

Засада на Литейном

Гельфман взяли на пятый день, 14 апреля. Нечаев не участвовал в операции — Судзейкин настоял, чтобы поручик сидел в казарме. Но Нечаев всё равно приехал, когда услышал стрельбу.