Гадкая история Вивьен Бартлетт

— Продать, господин Харрисон? — посмеялась Вивьен. — А разве я ещё не продана?

Бен пропустил её колкость.

— Вино поставляет Высший Икалиф. Вы, разумеется, о таком государстве не слышали — о нём никто не слышал, пока у нас не возродилась охота.

Он достал из кармана брошюру и протянул ей. Вивьен прочла первые строки: «Высший Икалиф — место всякой жены Евиной».

— Целая страна, миссис Морт. Там всякую женщину почитают ведьмой — по одному факту рождения. Их, конечно, не казнят, как у нас. Но говорят — там случаются вещи похуже. — Он помолчал. — В нескольких милях от вашей фермы открыта их лавка. Тем, кто приводит жену, сестру, мать — кого угодно, дают хорошие деньги. И в придачу вот эти брошюры.

«Да за что же меня постигла эта кара Божья? — спросила себя Вивьен. — Неужто придётся влюблять в себя Гарета Морта, чтобы он не купился на уговоры заграничных торгашей?»

Она покрутила бутылку в руках. На этикетке, чуть выше тоненькой премиленькой леди, значилось: «Дом Диавалей». Сквозь пыльное тёмно-зелёное стекло виноградный сок казался чёрной бурлящей жижей. Вивьен вдруг представила: толпа выживших из ума мужчин, по колено в этом вареве, складывают ладони лодочкой, зачерпывают жидкость и льют в свои гогочущие рты.

Опомнившись, она снова взглянула на очаровательную девчушку с этикетки, решила, что впустила в голову какой-то вздор — но на всякий случай спросила:

— А не подсыпано ли чего в эту бутылочку?

— Если бы и подсыпали — продавали бы женщинам, а не мужчинам.

— Верно говорите, мистер Харрисон. В таком случае — поухаживайте за дамами.

Пожалуй, не насладиться вином Диавалей стало бы большой ошибкой: этот заграничный напиток был на ферме всем, что могло одновременно попасть в желудок и напомнить об утраченных прелестях жизни.

Получаса и скованной улыбки молодого мужчины оказалось довольно, чтобы из головы Вивьен Бартлетт выветрились все волнения и страхи. Захмелевшая, расслабленная, она не выпускала Бенджамина из паутины, сплетённой колкими и бесстыдными фразами. Вивьен казалась себе интереснейшей, умнейшей женщиной — несомненно затмевающей молчаливую безучастную Бетти.

И чем сильнее сгущались тени, тем быстрее менялось выражение лица Элизабет — словно ночь куда-то её торопила. В начале ужина она ещё пылала от ревности, а теперь смотрела на Вивьен сожалеющим, всепрощающим взглядом. А та, растеряв всю свою осторожность, продолжала ловить внимание Бенджамина — и к концу вечера уже точно знала, что мистер Харрисон бессовестно забыл о жене и взгляды его устремлены только к телу Вивьен.

Дело было почти сделано, и она не нашла ничего менее вульгарного, чем уронить бокал.

— Я подниму, миссис Морт, — отозвался Бен; голос его был уже не совсем твёрд.

Вивьен, как и требовалось, изобразила, что ничего не услышала. Когда их руки встретились под столом, она вложила ему в ладонь записку: «Амбар. Как только Бетти уснёт».

— И прошу вас, — добавила она вслух, — не зовите меня миссис Морт. Я всё ещё Вивьен Бартлетт.

Сказав это, она не смогла скрыть брезгливости — потому что подумала о встрече в амбаре, обречённой стать единственным её спасительным воспоминанием.

Вивьен томилась в амбаре. Запах старого дерева и пыльного зерна уже въелся в её волосы и платье. Бенджамин не приходил, и в её охмелевшей голове воображалось всё, ради чего она так покорно ждала мистера Харрисона.

«Мерзавка Бетти! Что-то заподозрила — и не спит», — думала Вивьен, изнывая по чему-то такому, чем Бенджамин должен был оказаться лучше Гарета.

Она сидела на земле и от жары в амбаре пьянела ещё сильнее. Скоро веки её потяжелели, и она вспомнила, сколько всего пережила за этот день. Теперь отдых остался её единственным желанием.

Сон подходил. Вдруг ворота амбара приотворились, и из-за них показались пышные муслиновые юбки Бетти. Освещённая тёплым мерцанием старого подсвечника, она шагнула внутрь и разом оживила пыльный закуток, где Вивьен ещё недавно собиралась предаться страсти.

— Прости меня, дорогая, — сказала Бетти и встала перед чёрной тучкой, которой казалось платье сестры.

Вивьен мысленно выругалась за то, что пригубила лишнего. Язык заплетался, ноги предательски подкашивались. Ей хотелось создавать иное впечатление.

— О, не надо жалости, Бетти. Напоминаю: я хотела соблазнить твоего супруга. Но ты бы, поверь, очень скоро на меня разобиделась. Мы с тобой одной породы. Из-за мужчины мы не поссоримся. — Вивьен кое-как поднялась на ноги.

— Если бы дело было только в муже, милая, я бы и приезжать не стала. Я такого от тебя и ждала. Дело не в нём.

— Так в чём же, Бетти?

Бетти не ответила сразу. Она взяла руку сестры, разжала ей пальцы и вложила в ладонь маленький коричневый пузырёк.

— Что это? — Спросила Вивьен, а потом прочла этикетку. — Цианид?

— Подумай, Вивьен. Может ли с тобой теперь случиться что-то лучше быстрой смерти?

Вивьен крепко сжала пузырёк в кулаке — и расхохоталась.

— О, Бетти, неужели ты хочешь, чтобы я умерла? Ведь мысль о тебе — всё, что меня здесь держало. А тебе это не впрок. Почему же всё так?

— Потому что всё кончено, — отрезала Бетти, и с её лица наконец-то сошло равнодушие. — На тебе клеймо ведьмы, Вивьен. А ты ведь смолоду себя в руках не особо держала. Вспомни, чего пару часов назад добивалась от Бена.

— Да. Добивалась. А что мне терять, Бетти? Тебя, так и так, скоро снова не будет рядом.

— Я говорила тебе за столом о том, что терять. Ты неисправима! Скоро на тебя донесут, Вивьен. Гарет или кто другой — какая разница. А я пойду следом, потому что теперь все думают, что такая чертовщина в крови.

— Вздор…

— Не вздор. Смерть от огня мучительна, Вивьен. А ещё мучительнее — прожить всю жизнь с Гаретом и не найти любви на стороне. Не мучь себя. Несколько секунд — и ты свободна.

— Но я хочу жить, Бетти.

— Глупости. Ночи с Гаретом, эта зловонная ферма, тряпки да грядки. Жить — это ведь быть в этом день изо дня. Ах, да ты и сама всё знаешь.

— Замолчи! Замолчи! Замолчи! — закричала Вивьен и схватилась за голову. — Кто занёс это тебе в голову, Бетти? Ты ведь была такой же, как я, — я бы никогда, никогда так тебе не сказала! Это Бен? Он тебя надоумил? — Она взяла сестру за плечи. — Нет никаких ведьм, Бетти, это мужчины всё выдумали. Мужчины приходят к нам забавы ради. Их сотни, а мы друг у друга одни.

— Не смотри на меня этими проклятыми глазами, Вивьен. — Бетти оттолкнула её. — Я больше не такая, как ты. И слава Богу — иначе уже лежала бы в каком-нибудь таком же затхлом сарае. Я донесу на тебя первее Гарета, слышишь? И буду чиста. У меня твоя записка. Этого хватит.

Бетти было собралась уходить — но Вивьен упала ей в ноги, обхватила колени и прижалась щекой к подолу.

— Один только день, Бетти, один только день, — взмолилась она — Завтра же ночью всё будет кончено. Только останься ещё на день. Проведи его со мной, как раньше, и душа моя будет спокойна. Прости меня за Бена. Прости за всё. Я люблю тебя, и это всё, что я чувствую к этому миру. Если бы только он был другим, Бетти. Мир, в котором отец не лишился ума, в котором мы дома, и у меня ещё много-много дней рядом с тобой. Подари мне такой мир — на один завтрашний день. Это всё, о чём я прошу.

Бетти погладила её волосы.

— Я буду рядом до самой смерти, — сказала она и ушла.

Вивьен Бартлетт держала вожжи в руках, только если её распущенный рассудок соглашался оправдать чувственные порывы. В эту ночь, перестав слышать цоканье чужих каблучков, она думала только о плане Бетти.

«Устала я, — убеждала себя Вивьен. — Разве не для счастья жизнь придумана? Поднатужился по молодости, ухватил своё — и живи в удовольствие. Но если бы у всех так выходило, всем бы счастья и не хватило. Значит, кому-то всегда достаётся моё.

А всё-таки ничегошеньки мне больше не хочется. Смотреть на счастливую Конни, спать с Гаретом, работать в поле. Кому оно надо, Вивьен? Всякий умный человек уже лежал бы в гробу — а ты всё обслуживаешь безродных существ. А что значит смерть? Ни унижения, ни страха, ни усталости. Вот бы ничего не чувствовать. Вот в чём есть счастье. Хорошо, что Бетти приехала и поведала мне эту истину».

Таковы были доводы её уставшего ума. Но прохладный вечер, сменивший дневное пекло, позволил Вивьен подглядеть за собой из-за приоткрытых ворот амбара. Это был вечер ещё лучше тех, какие утешали её в перерыве между трудным рабочим днём и мучительной ночью с Гаретом. Ещё не остывший ветер поглаживал щёки Вивьен и навеивал ей мысли о том, что именно такими бывают поцелуи молодого мужчины. Этот ветер осторожно гнал несуразные тучки в края, в которых ещё не бывала Вивьен, и в которых, быть может, нашелся бы человек, знающий её так, как она знает Бетти. Отсыревшая лавка у калитки, пляшущие ветви ив, ночная живность —всё, что много дней её успокаивало, теперь звало попрощаться. И она пошла на этот зов, уже догадываясь, что сегодня рассудок не сможет оправдать её упрямого желания жить.

***

Вивьен и не думала, что здесь, у пыльной грунтовки, можно не только раствориться в забвении, но и встретить новую любовь. Об этом знала только самая светлая и самая маленькая женщина на ферме, и она сегодня вовсе и не ложилась спать. Конни была с Джоном Миллером, молодым почтальоном, однажды оказавшимся на ферме с той же случайностью, с какой шиллинг попадает в руки нищего. В сумерках их силуэты напоминали влюблённых из книг. Рыжая голова Конни лежала на плече некрасивого мужчины, и это прикосновение было единственным резким мазком на картине их робкой, ещё неосознанной влюблённости.

Вивьен увидела их издалека — и остановилась. Пузырёк в кулаке как будто потяжелел. Она стояла в темноте и смотрела на чужое беспощадное счастье.

«Вот уж сумела выудить нужную минутку, — думала Вивьен. — И, главное, все про неё и думать забыли. Кому на случку, кому вешаться. Вот она — жизнь милосердная. Что теперь сделаешь…»

Она вышла из-за кустов и ошарашила парочку:

— Вот так любименькая племянница… Как же не стыдно, Констанция Морт!

Конни подорвалась и отошла от Джона. Даже в сумерках были видны её пунцовые щёки.

— Мы ничего, мы ничего не делали, мы просто болтали! — затараторила она.

— В такой час? — возмутилась Вивьен. — Спасибо Господу, соседей нет. Хотя от сплетен и это не убережёт. Позорище! Что скажет бедный Гарет, когда узнает?

— Не говори ему, Вивьен, прошу тебя, — начала умолять Конни, — я всё-всё буду за тебя делать дома, только ему не говори.

— Она ни в чём не виновата, миссис Морт, — перебил почтальон и встал между Конни и Вивьен. — Мы греха не совершили, поклясться готов. Если надо — женюсь.

— Бегом домой, Конни, — приказала Вивьен. — Я сама здесь разберусь. А завтра тебе всё равно будет взбучка, не надейся на своего дружка.

Конни развернулась и побежала к ферме.

— Я всё понял, миссис, — продолжил Джон. — Завтра я приду к мистеру Морту просить руки Конни.

Он показался Вивьен чересчур молодым и наивным. Внешне Джон уступал и Бенджамину Харрисону, и даже Гарету Морту в молодости. Похвастаться он мог только решимостью, с которой заступился за Конни. Но сейчас именно Джон стоял перед Вивьен. И, должно быть, судьба наградила его способностью встречать женщину в тот самый миг, когда ей необходимо посчитать его привлекательным.

Вивьен села на лавку и стёрла со лба пот.

— Чёрт с вами, делайте, как считаете нужным. Мне уже, так и так, до этого дела не будет.

— Правда? И вы совсем на меня не злитесь? Вы не думайте, что я так спрашиваю, будто вам есть за что злиться, миссис Морт, но ситуация…

— Как вас зовут? — перебила его Вивьен.

— Джон Миллер, миссис.

— Мне даже не хочется на вас злиться, Джон. По правде говоря, мне хочется только, чтобы вы меня поцеловали.

Джон Миллер знал Вивьен не больше получаса — и за это время она успела поразить его дважды.

— Поцеловать вас? А как же Конни? И ваш муж? Миссис Морт, вы нехорошо выглядите — совсем обессилели. Может, вы бредите?

— Даже дураку понятно, что женщинам лучше не говорить, как они выглядят, — обиделась Вивьен. — Да и разве я похожа на человека, не способного сохранять трезвость ума?

Она подошла так близко, что он почувствовал запах амбара и выпитого ею вина.

— Простите, я не хотел сказать, что вы некрасивы или глупы. Нет-нет. Вы очень изящная женщина. Но как же я вас поцелую при наших обстоятельствах? Подумайте сами.

— Я уже всё обдумала, Джон. Забудьте про Конни — у неё ещё будет шанс поцеловать вас и даже успеть устать от ваших поцелуев. Гарет пусть вас тоже не волнует. Его здесь нет, а ему и так повезло в жизни. Иметь верную жену — это уж слишком много. Сейчас вас должна волновать только я — потому что только я смогу оценить ваш поцелуй по достоинству.

Как бы ни настораживали нас отчаявшиеся люди, немногие умеют уйти от них вовремя, поскольку кажется, что только отчаянные способны превратить нашу жизнь в бурлящий поток интересного и неизведанного. Именно поэтому Джон Миллер не оставил Вивьен одну. Она разбудила в нём любопытство — и он не смог не спросить:

— Почему только вы оцените мой поцелуй по достоинству, миссис Морт?

— Да это же очевидно, дорогой Джон. — Вивьен почти вскрикнула. — Знаете, сколько лет моему мужу? Пятьдесят три года, представляете? И ничего, кроме прикосновений его старческих губ, я не знаю. — Она прижала руки к сердцу. — Если бы вы меня один разок поцеловали, Джон, я бы спаслась этим воспоминанием, когда буду в его руках.

Вивьен встретила сердобольного, неопытного мужчину, голову которого легко вскружило её откровение. Была в нём особенность, о которой он и сам ещё не догадывался: ему почему-то лучше удавалось любить несчастных и гадких женщин.

За долю секунды он успел пожалеть, что не знал Вивьен раньше и не женился на ней прежде Гарета Морта.

Джон не смог отвергать её дольше. Он привлёк её к себе и стал целовать в губы — с таким желанием, что порой ему не хватало воздуха. Он трогал её плечи и талию и думал только о том, насколько хорошо у неё получится запомнить это мгновение.

Когда Джон отстранился, Вивьен схватила его за рукав.

— Вы только не забывайте, Джон: я просила об одном поцелуе. С завтрашнего дня вы должны думать только о Конни. И не смейте ко мне наведываться.

— Я понял, миссис Морт.

— Вы расстроены, дорогой? Поверьте, оно того не стоит. Сегодня вы ещё можете меня любить. Ну же, милый: поцелуйте мою руку и возвращайтесь домой.

Джон чмокнул её пальцы и, как болван, развернулся в сторону дома. Он чувствовал себя заколдованным. Ни одна мысль не шла в его голову — он только ждал, когда ляжет в кровать, чтобы хорошенько всё обдумать.

— Джон! — крикнула ему вслед Вивьен. — А где же вы живёте?

— В Линдоне, миссис Морт. Это в тридцати милях отсюда.

— Как далеко… Это случайно не по пути в Ротенвуден?

— О, нет. Ротенвуден в противоположной стороне.

— Замечательно, Джон. Спасибо тебе. Будь счастлив! — прокричала Вивьен и, не дожидаясь ответа, побрела к дому.

Зря Джон Миллер переживал о том, как хорошо все отложится в голове Вивьен. Она запомнила каждое его прикосновение, настроение ветра и щекотание травинок под ногами. Так устроен человек: на всю жизнь он запоминает миг, в который передумал умирать.