Наследник. Ходячий Ключ

Пролог. Хроники Раскола

Человечество вышло в звёзды, как выходит путник на ночную дорогу — в надежде, что впереди свет, а не пропасть. Империя простирала щупальца бюрократии, лениво переваривая миры. Рептилоиды ждали. Их миры перенаселялись, наши — задыхались в интригах.

Старший техник Марков, трижды раненный, дважды списанный на берег и трижды возвращённый в строй, любил повторять: «Война — это как соседская склока из-за сломанного забора. Сначала ругаются, потом дерутся, а через сто лет уже никто не помнит, из-за чего началось. Забор давно сгнил, а они всё стреляют». Эту байку Антон слышал раз десять. Марков рассказывал её каждому новобранцу, добавляя новые детали: то рептилоид, спровоцировавший конфликт, превращался в злобного гения, то в пьяного дурака. Но финал всегда был один: «И вот мы сидим в окопе, сынок, и стреляем в того, кого даже не знаем. Потому что они начали первыми. Или мы. Никто не помнит»

Старики на пограничных станциях спорили до хрипоты. В архивах Империи инцидент у Глизе значился как «вероятная случайность». Но в десантных отсеках, прямо на обшивке, углём выводили один и тот же знак — стилизованную руну, похожую на перечёркнутую змею. «Смерть Рептилоидам» — на старом армейском сленге это звучало короче и злее.

Патрульный корвет «Скиталец» получил приказ: проверить аномальный сигнал у нефтяных лун Сатурна. Рутина. Таких сигналов — десяток в неделю: обломки, метеориты, чужая болтовня.

Но этот сигнал был другим.

Он пульсировал с частотой человеческого сердцебиения — размеренно, настойчиво, словно кто-то отбивал ритм в такт ударам крови. Рина перепробовала все протоколы. Белый шум, треск помех, обрывки кодированных последовательностей. А потом — слово. Одно. Искажённое, сдёрнутое расстоянием и временем, но узнаваемое.

«Помогите».

Рина запустила лингвистический анализ. Структура слова, фонетический рисунок, интонационный контур Совпадение с прото-эльфийским из архивов первых контактных миссий — семьдесят три процента. Но не это заставило её подать сигнал тревоги. В фоновом шуме, замаскированная под помехи, пряталась кодовая последовательность. Старая. Очень старая. Та, которую не использовали триста лет.

Код эвакуации с исследовательской станции «Надежда-7», пропавшей без вести в Поясе Оорта вместе со всем экипажем. Сто сорок учёных. Тридцать тонн оборудования. И одна технология, которую Империя не смогла воспроизвести до сих пор.

Рина сообщила капитану.

— «Надежда-7»? — Соболев побледнел. — Ты уверена?

— Вероятность — девяносто два процента. Рекомендую доложить командованию.

Командование ответило через час. Короткий приказ: «Проверить. При малейшей опасности — немедленный отход. Использовать преимущество в двигателе. В случае подтверждения кода — установить контакт любой ценой. Важность: критическая».

Соболев выругался. Он знал, что это значит. Кому-то в штабе очень хотелось заполучить технологии «Надежды-7». Он не спорил — не имело смысла. Приказ есть приказ.

С «Скитальца» вышли на связь — и попали в засаду.

Из пяти кораблей группы в живых остался один «Скиталец». С одним пилотом тяжёлой шагающей машины на борту. С единственным шансом — прыжком в неизвестность.

Прыжок состоялся.

— Рина, — позвал пилот. — Ведём журнал?

— Всегда. — Искусственный интеллект помолчал. — Как обычно.

— Запиши: день первый.

— День первый чего?

— Не знаю. Но отсчёт пошёл.

Они летели в пустоту. А впереди были звёзды, которых никто никогда не видел. И планета, которая ждала. И история, которая ещё не началась.

Глаза в темноте

За три дня до сигнала SOS.

Разведчик висел в поясе астероидов, сливаясь с тенями ледяных глыб. В рубке царил полумрак. Стены были живыми — хитин, выращенный из личинок корабля-носителя, пульсировал в такт биоритмам пилота. Вдоль стен струились тонкие нити грибницы, передавая данные прямо в нервную систему.

Шас-Та ждал.

Девять стандартных циклов. Девять циклов абсолютной неподвижности. Он был элитной особью — пять тысяч двести слияний разумов, четыреста лет одиночных миссий в тылу врага. Его задача была проста: зафиксировать сигнатуру прыжкового двигателя пятого поколения. Но Шас-Та получил особый приказ: не просто зафиксировать параметры, а записать сам момент прыжка. Вечные хотели увидеть полную картину.

Серый корвет вынырнул из тени астероида. Шас-Та активировал запись.

Прыжок произошёл внезапно. Траектория исказилась. Двигатель «Скитальца» выдал аномальный всплеск — такой мощности, что сенсоры Шас-Та на мгновение ослепли. Когда они восстановились, корвета уже не было. Но осталась запись.

Точка выхода не соответствовала ни одной известной системе. Аномалия, скрытая от навигационных систем. Скрытая планета? Или что-то иное?

Он отправил запись на планету Вечных. Все данные — спектр, тепловую карту, модуляции поля. И короткий комментарий: «Найдена аномалия. Вероятность скрытой системы — восемьдесят семь процентов. Требуется анализ».

Его миссия была выполнена.

Он не знал тогда, что через несколько дней его собственный эсминец последует за «Скитальцем» — и сгорит в орбитальном лабиринте. Не знал, что человек, сидящий внутри серой машины, через много дней поднимет руку к Синему Огню и изменит судьбу целой планеты.

Но Шас-Та был хорошим разведчиком. Он записывал.

Глава первая. Перекур перед вечностью.

Звёзды здесь были чужими.

Антон Воронцов сидел в рубке десантного корвета, пристёгнутый к ложементу, и смотрел на мерцающие в иллюминаторе огни. Не те, родные, по которым можно узнать сектор, расстояние до базы и уровень опасности. Чужие. Холодные. Молчаливые.

Он знал, что через двадцать три минуты начнётся бой. Знал, что из шести кораблей их патрульной группы в живых, скорее всего, останется один. Знал, что этим одним, по странной иронии судьбы, может оказаться именно он. Потому что всегда выживал тот, кто меньше всего этого хотел.

Корвет «Скиталец» возвращался с задания. Два дня назад они прочёсывали пояс астероидов. Задание выполнили, но не без потерь: две ракеты прошили левый борт, трое десантников погибли. Среди них — Сергей «Стрелок» Ковалёв и Илья «Механик» Морозов. Они были не просто экипажем. Они были братством.

Антон закрыл глаза и на мгновение увидел их не мёртвыми, а живыми. Вот Сергей, ещё курсант академии, стоит на плацу и с самым серьёзным видом объясняет первогодкам, почему рептилоиды никогда не победят: «У них нет юмора, а без юмора долго не протянешь». Вот Илья, уже на «Скитальце», вытирает руки промасленной тряпкой и ворчит, что инженеры Империи никогда не думают о тех, кто будет чинить их машины в полевых условиях. «Брат, если я когда-нибудь встречу конструктора этой гидравлики, я ему руку пожму. А потом сломаю».

Их родители дружили. Матери вместе служили в медицинском корпусе, отцы — в десанте. Дети выросли, зная, что пойдут по стопам старших. Они втроём дали клятву ещё на втором курсе — глупую, юношескую, но от этого не менее серьёзную. «Верность до конца. Долг превыше всего». Антон до сих пор помнил рукопожатие, от которого хрустнули пальцы.

“Теперь их нет. Семь лет братства — а потом один миг. И никого”.

Антону был тридцать один. За спиной — двенадцать лет службы, три боевых ранения, одно предательство и одна женщина, которую он до сих пор не мог забыть.

Катя.

Он сунул руку за борт кителя и нащупал сложенный вчетверо лист — пластиковую «бумагу», которую Катя в шутку называла старинкой. Он не перечитывал письмо. Слишком много раз он его перечитывал раньше, и теперь слова сами всплывали в памяти: «Антон, я знаю, что ты не прочитаешь это сразу. Ты всегда откладываешь письма на потом, а «потом» превращается в «никогда». Но я пишу. Я пишу, потому что боюсь забыть твоё лицо. Сегодня утром я шла по набережной и считала волны. Двенадцать волн — столько же, сколько месяцев с твоего отлёта. Глупо, правда? Глупее только ждать. Но я жду. Возвращайся. Даже если через семь лет. Даже если седым и чужим. Я буду ждать».

Он не вернулся. А когда прилетел на Землю — её уже не было. Рина нашла только запись: эвакуирована с колонии Новый Китеж, статус — «пропала без вести».

Он закрыл глаза — и увидел их последний вечер вместе. Горный курорт недалеко от космодрома. Катя уговаривала его провести там последние сутки перед отлётом. Лошадей зимой не было, но они всё равно пошли в конюшню знакомиться. Каждая лошадь была для неё событием. «Мы купим домик в горах, — сказал Антон в тот вечер, когда они сидели у камина. — После войны. После свадьбы. Заведём пару лошадей». И в этот момент её глаза стали такими огромными, такими яркими от счастья и надежды, что он замер. Он мысленно попросил Рину: «Запомни этот кадр». И нейроинтерфейс послушно зафиксировал изображение: Катя у камина, отблески пламени на щеках, в глазах — целая вселенная, и вся эта вселенная смотрит на него с безмерной любовью.

На следующий день, на перроне, она сунула ему в руку кольцо. Маленькое, серебряное, с загадочным символом, похожим на руну. «Это семейное. Верни мне его, когда вернёшься». Он надел кольцо на мизинец и не снимал с тех пор. Антон никогда не расставался с этим кольцом*.

— Ты опять грызёшь ноготь, — заметил голос из динамика.

— Я не грызу. Я задумался.

— Ты всегда задумываешься перед боем. И всегда грызёшь ноготь. Это психосоматическое.

— Рина, не лезь в голову.

— Я в ней живу. Имею право.

Рина — персональный ИИ-ассистент, вживлённый в нейроинтерфейс Антона ещё в академии. Небольшой квантовый модуль, сменивший трёх пилотов до него. Её база данных хранила тактику сотен боев и лингвистические архивы первых контактных миссий — прото-эльфийский, считавшийся мёртвым уже тысячу лет.

— Твой предшественник, — спросил Антон, — он правда спятил?

— Он не спятил. Он начал рисовать схемы прыжков, которых нет в навигационных таблицах. Говорил, что видит Странницу — мёртвую звезду, которая зовёт его по имени. Его последние слова были: «Рина, они уже здесь». Я не знаю, кто «они». Но с тех пор я не стираю из памяти ни одного слова, сказанного в бреду.

Антон хотел ответить, но в этот миг его взгляд упал на кольцо. Символ на нём показался странно знакомым. Он отогнал эту мысль.

— О чём думал? — спросила Рина.

— О Кате. Снова. И о Серёге с Ильёй. И о том, почему мы всё ещё воюем.

— Сначала выживи здесь. Шестнадцать процентов. Это не приговор.

— Знаешь, что странно? Этот сигнал. «Надежда-7». Я помню эту историю. Её все помнят. Провал контрразведки. Высшие чиновники полетели с постов. Ходили слухи, что предательство было на самом верху.

— Сто сорок учёных, — подтвердила Рина. — Одна технология, которую Империя не смогла воспроизвести.

— И теперь этот сигнал. Через триста лет. Командование, похоже, верит в него слишком сильно. «При малейшей опасности — отход». Только что считать малейшей опасностью?

Рина не ответила. Её молчание было красноречивее слов.

— Ладно. Готовимся. Если повезёт — час работы. А если не повезёт — сделаем то, что должны.

Он проверил оружие и крепления. «Сварог» мигал зелёным индикатором готовности. Восемь метров стали, двенадцать тонн топлива. Антон провёл за её рычагами семь лет.

— Если я... если что, — сказал он, — найди её. Или хотя бы след.

— Обещаю, — тихо ответила Рина.

Корвет вздрогнул — первый выстрел прошёл рядом. На тактической карте вспыхнули метки: четыре «Ищея» и эсминец «Клык».

— Начинается, — сказал Антон.

— Начинается, — согласилась Рина.

Корвет рванул вперёд, навстречу врагу. Навстречу судьбе.

Глава вторая. Прыжок и лабиринт

После первого залпа рубка наполнилась запахом горелой изоляции и озона. Красные лампы тревоги мигали в такт сирене — монотонно, обречённо. Корвет тряхнуло, где-то за переборками заскрежетал металл.

— Левый маршевый уничтожен! — крикнул чей-то голос. — Осколки пробили броню рубки, двое раненых.

— Не раненых, — поправил капитан Соболев, и Антон услышал в его голосе ту особую, ледяную интонацию, которая появляется только когда всё идёт к чертям. — Трое. Мёртвых. Успокойтесь.

Антон стиснул подлокотники. Экипаж «Скитальца» — двенадцать человек. Десантная группа — четверо. Из десанта в живых остался только он: Сергей, Илья и ещё один погибли в поясе астероидов. Теперь трое в рубке. Итого пятнадцать мёртвых. Из всего корабля — горстка раненых и один пилот шагохода.

— Четыре «Ищея» вышли следом, — голос Рины был ледяным, профессионально бесстрастным. — Плюс эсминец класса «Клык». Идут по нашему следу, через двенадцать минут будут в зоне активного перехвата.

— Двенадцать минут? — Антон скользнул пальцами по голографической тактической карте. — У нас нет и пяти. Капитан, нам нужен прыжок.

— Прыжок через тридцать секунд! — рявкнул Соболев.

И в этот момент в эфире что-то изменилось. Антон услышал тяжёлое дыхание капитана — прерывистое, с хрипом, — и короткую, сдавленную фразу, которую тот, кажется, адресовал не в эфир, а самому себе:

— Простите меня мальчики.

Антон вздрогнул. Он знал, что у Соболева есть дети — мальчик и девочка, они не видели отца уже два года. Но капитан никогда не говорил о них по командной сети. Никогда. То, что он позволил себе эти слова сейчас, означало только одно: он уже не рассчитывал вернуться.

— Капитан? — Антон нажал тангенту. — Я вытащу нас.

— Знаю, Воронцов. Знаю. Держись.

— Навигатор мёртв, капитан! — голос лейтенанта дрожал. — Координат нет!

— Старые карты! — Соболев не дал договорить. — Там, триста лет назад, была исследовательская станция. Координаты — наугад. Прыжок через десять секунд!

Антон вцепился в подлокотники и приготовился к знакомому ощущению — тошнотворному падению в бесконечный колодец, где тебя разбирают на молекулы и собирают заново.

Но в этот раз всё было иначе.

Прыжковый двигатель взревел, и пространство скрутилось в спираль. Но вместо привычной тошноты и шума Антон ощутил странную, нехарактерную ясность. Сознание расширилось, как будто кто-то снял с него невидимый шлем и впустил воздух. Он слышал — или ему казалось, что слышал, — тихий, далёкий зов. Не голос. Скорее эхо голоса. Слово, которого он не мог разобрать, но которое было ему знакомо. Как песня, которую напевала мать в детстве, а потом забыла, а он — нет.

Кольцо на мизинце вдруг потеплело. Не обожгло — мягко, почти ласково нагрелось, будто кто-то сжал его пальцы в своих.

— Рина, — мысленно позвал он. — Ты чувствуешь?

— Фиксирую аномальные эманации поля перехода, — ответила она. В её голосе Антон уловил нотку, которой раньше не слышал. Удивление? Настороженность? — Структура прыжка искажена. Поле нестабильно, но оно резонирует. С чем-то. Я не могу определить источник.

— Это опасно?

— Не знаю. Но это красиво.

— Ты сейчас сказала «красиво»?

— Я анализирую. Не отвлекайся.

Двигатель работал в аварийном режиме. Перегрузка давила, но сознание Антона оставалось непривычно чистым. Он видел образы — не галлюцинации, а скорее отпечатки, вспышки: огромные деревья, уходящие в небо; синий свет, пульсирующий в такт чему-то живому; лицо — женское, с золотыми глазами, — на мгновение мелькнувшее и исчезнувшее.

— Выход через десять секунд, — сказала Рина. — Системы стабилизации включаются.

Внезапно вибрация прекратилась. Тишина ударила по ушам сильнее любого шума.

— Ноль.

Когда Антон открыл глаза, на обзорных экранах сияла чужая звезда. Жёлтая. Спокойная. И абсолютно незнакомая. Она висела в пустоте, как старый маяк, забытый смотрителем.

— Живы, — прошептал Антон.

— Живы, — подтвердила Рина. — Но капитан Соболев Его капсула повреждена. Жизненные показатели падают.

Антон переключился на командную сеть.

— Капитан! Держись! Я иду!

Тишина. Потом — слабый, прерывистый шёпот:

— Воронцов не надо. У меня не осталось времени.

— Капитан!

— Слушай меня. Ты хороший солдат. Лучший. Я знал многих. Ты — другой. Ты не просто воюешь. Ты помнишь, зачем.

Антон сжимал тангенту так, что побелели костяшки.

— Вы были мне как второй отец.

В эфире раздался слабый, едва различимый смешок.

— А ты мне — как сын. Знал бы ты, сколько раз я хотел тебе это сказать. — Пауза. Дыхание становилось всё тише. — Береги экипаж. Береги себя. И найди найди ответ. Я знаю там что-то есть. Что-то важное.

— Капитан?

Тишина.

— Капитан!

Рина ответила вместо него:

— Капитан Соболев мёртв. Я фиксирую остановку сердца. Примите командование, лейтенант Воронцов.

Антон закрыл глаза. Потом открыл. Эфир молчал. Из всего экипажа «Скитальца» в живых остались только он и Рина. Остальные — пятнадцать душ, пятнадцать судеб — ушли в эту проклятую пустоту.

Он отдал бы что угодно, чтобы оплакать их. Но времени не было.

— Преследователи? — спросил он, и голос его прозвучал ровно. Слишком ровно.

— Четыре «Ищея» вышли следом. Плюс эсминец. Идут по замыканию варп-следа. Через двенадцать минут будут в зоне активного перехвата.

— Как они нас нашли?

— Замыкание варп-следа. Старая технология Конфедерации. Они шли за нами с самого начала.

Он перевёл взгляд на орбитальные конструкции. На обзорных экранах застыл не механизм. Это был лес, посаженный разумом, который считал галактики семенами. Кольца — каждое диаметром в десятки километров — медленно вращались, испещрённые узорами, похожими на нотную запись титанической симфонии. Шпили, уходящие в черноту, были оплетены шестиугольными сотами, соединёнными мостами шириной в городские кварталы. Всё это не было мёртвым. Оно дышало. Ждало.

— Рина, — тихо позвал Антон. — Ты видишь символы на арках?

— Да.

— Они похожи на что-то из твоих архивов?

Пауза — долгая, непривычно долгая для ИИ.

— Да. Совпадение с прото-эльфийскими рунами — шестьдесят один процент. Это выше порога случайности. Антон, эти конструкции они говорят на языке, который считается мёртвым тысячу лет. Тот сигнал, «Надежда-7» и это. Связь не может быть случайной.

Антон посмотрел на кольцо. Символ на нём — тот самый, что показала Катя, — теперь горел слабым, едва заметным синим светом. Таким же, как руны на арках.

— Значит, мы не случайно здесь, — сказал он. — Что предлагаешь?

— Заманить преследователей в лабиринт. Если мои расчёты верны, агрессивные энергетические сигнатуры активируют защиту. Они уже показали, что реагируют на угрозу.

— А если они и нас примут за врагов?

— Я передала в эфир наш идентификационный код Империи. В ответ — тишина. Тогда я передала последовательность Фибоначчи. И знаешь, что они ответили? Они прислали ту же последовательность, но с одним лишним символом в конце. Это не математика, Антон. Это поправка. Они нас исправили.

— Как гостей? Или как своих?

— Как тех, кого ждали. Или как тех, кого ещё не решили убить.

Антон усмехнулся.

— Ты умеешь обнадёживать.

— Я умею считать.

Корвет нырнул под гигантскую арку. И преследователи — три «Ищея» и эсминец «Клык» — вошли следом.

Они открыли огонь.

И Небесный Лес проснулся.

Шпили засветились изнутри — не ярко, а тускло, как старые лампы накаливания. От колец отделились тонкие лучи — каждый тоньше пальца, их были тысячи — и устремились к «Ищеям». Один корвет просто выключился: двигатели погасли, оружие разрядилось. Второй нарвался на сегментированное кольцо и вышел облаком пыли. Третий попытался уйти в обход, но Антон вывел «Сварога» в открытый космос и добил его прямым попаданием.

Эсминец «Клык» завис на краю лабиринта. Из динамиков донеслось шипение, перешедшее в ломаный механический голос:

— Человек ты силён но мы вернёмся.

Эсминец развернулся и исчез в прыжке.

— Ушёл, — сказал Антон.

— На этот раз, — ответила Рина. — Но наша позиция раскрыта. Они вернутся, рано или поздно.

— Значит, у нас мало времени. Что с корветом?

— Топлива на обратный прыжок нет. Маршевые двигатели почти уничтожены. Атмосфера планеты пригодна для дыхания. Гравитация — 0,98 g.

— Садимся, — сказал он. — Больше некуда.

Корвет пошёл вниз. В иллюминаторе проплывали кольца — древние, молчаливые, хранящие тысячелетнюю тайну. Где-то там, на поверхности, ждали джунгли, эльфы и ответы.

— Рина, — тихо позвал он.

— Да.

— Запиши в бортовой журнал: день первый. Неизвестная система. Планета пригодна для дыхания. Начинаем посадку. И ещё — Он запнулся. — Отметка: капитан Соболев и пятнадцать членов экипажа погибли. Причина смерти — вражеский огонь. Память о них

Он не договорил.

— Я запишу, — тихо сказала Рина. — Я всё запишу.

Глава третья. Падение

«Скиталец» вошёл в атмосферу под углом сорок три градуса. Перегрузки вдавливали тело в кресло. Ветер бил в обшивку.

— Автоматика не справляется, — доложила Рина. — Беру управление на себя. Держись. Будет трясти.

Антон не был пилотом. Он был оператором шагающей машины. Но Рина хранила опыт Ларса — десантного пилота, с которым работала тридцать лет назад. Он погиб на четвёртой луне Юпитера, но его навыки остались. Рина никогда не забывала тех, с кем служила.

Она работала грубо — не плавно, как автоматика, а резко, с перегрузками, с рывками, как будто за штурвалом сидел живой человек. Ларс, вспомнил Антон. Она говорила о нём однажды. Он любил рискованные манёвры и терпеть не мог, когда машина думала за него.

Первый луч ударил на высоте тридцати километров — запоздалый, лиловый, скользнул по левому крылу, срезав обшивку как бритву. Второй попал в корму, прожёг маршевый двигатель насквозь.

— Антон, катапультируйся! — голос Рины звенел.

— Нет. Доводи до грунта. У тебя получится.

Посадка была грубой. Корвет врезался в склон котловины, проехал на брюхе триста метров, высекая искры, перевернулся через крыло, снова встал на брюхо и замер, завалившись на левый борт. В рубке погас свет. Завыла сирена. Зелёные аварийные лампы мигали в такт сердцебиению Антона.

— Живы? — прохрипел он.

— Живы. Оба. Хотя я не понимаю, как.

— Ларс был хорошим пилотом.

— Лучшим. И я передала ему твои слова.

Антон выбрался из обломков, добрался до десантного отсека. «Сварог» стоял на коленях, словно раненый зверь: левая нога — груда гидравлики и брони, правая рука висела плетью, ракетный пакет оплавился. Но глаза-сенсоры светились ровным, спокойным синим.

— Вот и всё, — сказал Антон, осматривая повреждения. — Дом, милый дом.

Он спустился на землю и замер.

Джунгли молчали. Не просто тихо — абсолютно, неестественно тихо. Ни птичьих криков, ни стрёкота насекомых. Только потрескивание остывающих обломков и редкие хлопки — где-то вдалеке всё ещё горели фрагменты двигателя, разбросанные по склону. Живность попряталась, напуганная падением железного гиганта. Даже ветер стих.

Воздух пах не озоном — пах мёдом и старой бумагой. Листья ближайшего дерева, огромные, в два человеческих роста, были покрыты сетью тончайших, светящихся голубым прожилок. Они пульсировали. Медленно. Ритмично. В такт его дыханию. Джунгли не просто жили — они прислушивались к нему, как старый учитель к нерадивому ученику.

— Рина, сканируй периметр. Я ничего не слышу, и это мне не нравится.

— Уже. Фиксирую обломки на орбите и в атмосфере. Один из «Ищеев» вошёл в атмосферу следом за нами. Его траектория прервалась в трёх километрах к юго-востоку. Вероятно, аварийная посадка.

— Выжившие?

— Не могу определить. Сенсоры забиты помехами от местной растительности.

Антон выругался.

— Если рептилоид выжил, он будет здесь через час. Нужно встретить его на ногах.

Он забрался в кабину «Сварога». Машина застонала, заскрежетала, но поднялась — на одной ноге, волоча вторую за собой. Левая рука висела плетью, оторванные гидравлические шланги сочились тёмной жидкостью. Правая рука работала. Пушка-«молния» на предплечье была готова к бою.

— Состояние?

— Двигатель — семьдесят процентов мощности. Броня — двенадцать процентов целостности. Ракетный пакет неработоспособен. Пушка-«молния» — в норме.

— Жить можно.

Он не успел договорить. Из зарослей, сминая кусты и молодые деревья, выползла тень.

Тридцатиметровая, шипастая, с уродливой динозавроподобной головой и огромным плазменным резаком вместо правой руки. «Стего» — тяжёлая шагающая машина Рептилоидов, класса «разрушитель». Её броня была покрыта вмятинами от падения, одна нога заметно хромала, но резак горел ровным, ослепительным огнём.

— Пятый, — сказала Рина. — Система аварийной посадки сработала. Он был внутри четвёртого «Ищея».

— Повезло ему.

— Или не повезло. Посмотрим.

Антон рванул рычаги, уводя «Сварога» влево. Плазма вспорола воздух там, где только что была его машина, выжигая в земле полосу глубиной в метр. Трава и мелкие кусты вспыхнули мгновенно, и джунгли осветились оранжевым заревом.