Эфемерида звёздного света. Часть 2

– Не хочешь сбежать? – прошептала она, и Рома услышал тёплую, соблазнительную ноту, резко контрастирующую с коридорной суетой. – Выпьем кофе в кают-компании. Согреемся.

Он почувствовал, как привычное тепло разливается по телу от её близости.

Но тут же, как удар встречного сквозняка, нахлынуло холодное осознание: конспекты, даты падения Гатрабии, хронология династий…

– Извини, Василис, – Рома с сожалением покачал головой, стараясь звучать твёрже, чем чувствовал. – Не могу. Мне надо нырять в «Участь Гатрабии». Синицына грозилась вопросами, от которых кровь стынет в жилах. Буквально.

Девушка надула губки – не по-детски обиженно, а с той самой, хорошо знакомой ему, игривой претензией, которая заставляла сердце биться чаще. И в этот момент, глядя на неё, Рома с новой силой осознал, как потрясающе она выглядит в этой строгой, базальтово-серой форме. Пиджак обрисовывал линию талии, а холодный оттенок ткани лишь подчёркивал тепло её кожи и огонь в глазах.

– Кстати, ты в этой форме… просто неотразима, – выдавил он, надеясь, что искренний, хоть и запоздалый, комплимент смягчит отказ.

Василиса ничего не ответила, лишь молча покачала головой, и в её взгляде промелькнула тень разочарования, которая ранила его острее любой упрёка.

Они разошлись. Рома, погружённый в тяжёлые мысли об экзаменах и ещё более тяжёлое чувство вины, пошёл к себе против потока курсантов-ксенолингвистов, болтающих на каких-то щёлкающих и свистящих наречиях.

И вдруг в этом потоке он увидел их.

Полярин шагал не один. Рядом с ним, слегка отставая, двигался другой парень – худощавый, с маслянисто-чёрными, коротко стриженными кудрями и невыразительным, словно стёртым, лицом. Но не внешность приковала внимание Ромы, а вспышка в памяти. Что-то ёкнуло глубоко внутри, что-то давно забытое, но знакомое до мурашек. Он был готов поклясться, что видел этого парня раньше. Не в коридорах Академии, а на Земле. В той, другой жизни.

Но где? В городской толпе? В очереди в столовой? В соседнем дворе? Чем больше он пытался ухватить ускользающий образ, тем сильнее он расплывался, как тень в тумане. Имя, место, обстоятельства – всё растворилось, оставив лишь смутное, тревожное ощущение узнавания, лишённое всех подробностей.

Полярин, заметив взгляд Ромы, едва заметно прищурился, а его спутник скользнул по Никитину абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом, будто смотрел на стену, и прошёл мимо.

Короткая встреча длилась секунды, но подкинула в сознание Ромы неразрешимую загадку, маленький, но острый осколок прошлого, вонзившийся в настоящее. Впрочем, суматоха сессии быстро взяла своё. Незнакомец больше не попадался ему на глаза, а гора конспектов и давящий груз предэкзаменационной тревоги оказались сильнее призрака из памяти. Рома, с усилием выдохнув, выбросил этот случай из головы. Были дела поважнее. Но где-то на самом дне, в подсознании, этот образ – стёртое лицо рядом с Поляриным – тихо затаился, как мина замедленного действия.

***

Экзамен по Основам терраформирования оставил после себя невесомое ощущение пустоты – как будто выжали мозг. Ребята вывалились из аудитории вместе с толпой других курсантов, и общий поток понёс их в сторону столовой на третьей палубе.

– Нет, я всё равно не понимаю, – Армавир шёл, уставившись в пол, и вслух обдумывал собственную мысль. – Герметичность геокупола на чужой планете. Если у него основание контактирует с грунтом, разве молекулы атмосферы не будут диффундировать через почвенные слои? Это же пористая среда!

– Ты о какой земле говоришь? Там может быть сплошной базальт или лёд, – флегматично заметил Вектор, протискиваясь между двумя группами судостроителей. – Не Земля, чтобы песочек был.

– Но теоретически, через почву ведь может… – начал Рома, одновременно активируя пищевой чип. Имитатор в его пальцах издал едва слышный щелчок и потеплел, обещая вкус итальянской пасты. Он поднёс его ко рту.

И мир погас.

Не выключился, не померк – а будто кто-то вырвал вилку из розетки вселенной.

На смену яркому свету коридора пришла густая, бархатистая тьма. Перед Ромой раскинулась ночная дорога. По обеим сторонам, чёрными силуэтами на фоне звёздного неба, покачивались на ветру высокие пальмы. Слепая, уютно светившаяся вилла. Тишину нарушал лишь шелест листьев и далёкий шум прибоя.

Это длилось долю секунды.

Рыкразорвал идиллию. Низкий, грудной, идущий из самой глотки, полный чистой, животной ярости.

Из-за резных чугунных ворот виллы выскочила тень. Не пёс – а сгусток напряжённых мышц, утопающих в буйстве чёрно-коричневой косматой шкуры. Тибетский мастиф. Его лапы с силой отталкивались от асфальта, когти цокали в бешеном ритме. Из открытой пасти, полной клыков, летели слюни. Он нёсся прямо на Рому.

Ледяной ужас сковал всё тело. Ноги стали ватными, в ушах зазвенело. Он всегда их боялся. Этот страх был древним, первобытным, выжженным где-то глубоко в подкорке. Пёс приближался с пугающей скоростью, расстояние таяло на глазах: десять метров… семь… пять…

И тогда он изменился.

Тело пса начало расти, распухать, ломая собственные пропорции. Шерсть встала дыбом – косматые, бурые лохмы словно наэлектризовались. Морда вытянулась, рык стал глубже, медвежьим. Пальмы, ночное небо, огни дома – всё это затмила наваливающаяся на него стена звериной плоти, чёрной шерсти и горящего яростью взгляда. Чудовище было уже в прыжке.

Рома инстинктивно отшатнулся, спина наткнулась на чьё-то твёрдое плечо, и он полетел навзничь. Удар об пол не почувствовал. Весь мир сузился до разинутой, слюнявой пасти, протянувшейся до его лица за долю секунды. Роме показалось, что дыхание зверя – горячее, зловонное – обожгло кожу. Он зажмурился, ожидая боли.

Но вместо этого между его стиснутых от страха зубов прошло что-то холодное и металлическое. Оно мягко, но неумолимо разжало челюсти.

– Вынимай чип, – прозвучал голос. Знакомый. Голос Армавира. Но звучал он приглушённо, будто из-под толстого слоя воды или стекла.

Тьма, пальмы, рычание – всё это схлопнулось, как мыльный пузырь.

Вспышка света. Резкая, болезненная.

Рома лежал на холодном, ребристом полу коммуникационного рукава. Светильники на потолке слепили глаза. Кругом стоял гул голосов, топот ног, звуки жизни, которые теперь казались оглушительными. Он был не в коридоре, а в ответвлении, коротком туннеле, ведущем к столовой.

Первыми в фокус вошли три лица, склонившиеся над ним. Армавир – с встревоженным выражением, всё ещё сжимающий в руке ключ-карту от их с Вектором каюты, которым он, видимо, и разжал ему зубы. Зоя – бледная, с широко раскрытыми глазами, полными неподдельного ужаса. Вектор – с нахмуренными бровями, в глазах читался не испуг, а быстрая, аналитическая тревога.

– Рома! Ты в порядке? Что случилось? – испуганно спросила Зоя.

Вокруг, полукругом, замерли десятки курсантов. Они не шли дальше. Они смотрели. На парня, упавшего в припадке посреди коридора. Взгляды были разными: любопытными, испуганными, брезгливыми.

Рома сел, опираясь на локоть. Голова гудела, но страх уже отступал, сменяясь жгучим стыдом.

– Всё… всё нормально, – выдавил он, голос звучал хрипло и неуверенно. – Просто… голова закружилась. От напряжения.

Парни молча помогли ему подняться. Ноги держали, но слегка дрожали. Вектор не отводил от него изучающего взгляда.

– «Закружилась»? Ты зарычал, Ром. И пытался стиснуть зубы так, что Армавиру пришлось тебе челюсть открывать. Что это было? – не отставал Вектор. Он, переживший атаку химическим токсином, сохранял настороженность, как никто другой.

Рома избежал прямого ответа. Вместо этого он обвёл взглядом застывшую толпу, и его лицо исказила гримаса раздражения и унижения.

– Всё в порядке! – бросил он в пространство, и его голос, окрепший от злости, прокатился по туннелю. – Шоу закончилось! Идите по своим делам!

Напряжение спало. Люди, неловко отводя взгляды, стали расходиться, поток восстановился, постепенно поглощая неловкость момента.

Тогда Армавир молча протянул ему тот самый, едва начатый чип. Рома взял его. Он был тёплым и слегка влажным от его слюны. Рома посмотрел на него, затем на спокойное лицо друга, который умудрился даже в панике действовать с хирургической точностью.

– Спасибо, – тихо сказал Рома, и в этом слове была благодарность не только за чип, но и за возвращение из того тёмного, собачьего ада, в который он только что провалился.

Рома не пошёл в столовую. На настойчивые вопросы Вектора («Ты уверен, что тебе не нужен врач?») он лишь отмахивался, бормоча что-то об усталости после экзамена и желании побыть одному. Ему было не до еды – в горле стоял ком, а в голове гудел набат тревоги.

Вернувшись в каюту, он запер дверь. Тишина, нарушаемая лишь ровным гулом систем корабля, оказалась громче любого шума. Он сел на край своей койки, не включая свет. В пальцах он снова сжимал тот самый чип – теперь уже не безобидную пластинку печатной платы с электродами, а улику. Его сердце бешено колотилось, смешивая остатки животного страха с холодным адреналином ярости.

Он должен был проверить.

С глубоким вдохом, будто ныряя в ледяную воду, он снова активировал чип. Тонкий щелчок. Теплота. Он положил его на язык.

И снова – тьма. Мгновенный, беспощадный переход. Улица не проявилась медленно – она врезалась в сознание: та же тьма ночи, шум моря и те же покачивающиеся тени пальм. И снова – низкий, предсмертный рык из-за ворот. Тень отделяется от тьмы, превращаясь в мчащегося Тибетского мастифа. Те же мышцы, тот же оскал, та же неумолимая скорость сближения.

На этот раз Рома не зажмурился. Он стиснул зубы, впиваясь взглядом в наступающий кошмар, и выплюнул чип на ладонь. Проекция лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь привкус адреналина на языке и сухость во рту.Он снова сидел в своей каюте, в полной тишине, но теперь уже не сомневался.

«Значит, это не сумасшествие. И меня никто не отравил.»

Это было спланированно. Целенаправленно.

В движениях Ромы не было паники. Он включил свой персональный ком-терминал, водрузил на глаз нейро-линзу. Мир окрасился голубоватым светом интерфейса. Рома подключил чип к консоли через беспроводной адаптер. Система опознала его как стандартный пищевой имитатор, но…

Параметры были изменены. Глубоко в прошивке, под слоями стандартного кода, кто-то прописал новые инструкции. Задача «воспроизвести вкусовой профиль» была переписана на «запустить аудиовизуальную последовательность из файла AV-346». Кто-то не просто подменил чип. Кто-то его перепрограммировал.

Сердце Ромы застучало чаще, когда он углубился в системные файлы. Там, среди служебных скриптов, он нашёл его– искусно замаскированный под файл журнала, но с иным расширением. Видеопроекция. Он запустил воспроизведение прямо в линзе.

Картинка была чёткой, почти фотографической. Та же улица. Те же пальмы. Камера, судя по углу, находилась в руках человека, стоявшего на асфальте. Она неподвижно снимала спокойную ночную сцену. На пятой секунде из-за ворот выбегала собака – тот самый мастиф. Она пробегала по кадру, останавливалась, неслась к «зрителю» и начинала лаять. Громко, агрессивно. На двадцать четвёртой секунде ролик обрывался. Всего 24 секунды ада.

Рома снял линзу, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове всё складывалось в мозаику, каждый кусочек которой резал по живому.

Его чип подменили. Подменили на специально модифицированный. На модифицированном был записан ролик, эксплуатирующий его самую глубокую, детскую фобию.

Ключевой вопрос: когда? Он встал и начал мерить шагами тесную каюту. Кошелёк. Чип всегда лежал в кошельке. А кошелёк Рома… Он мысленно прокрутил последние дни. Лекции, библиотека, кают-компания. И вспомнил. Он оставлял его на парте. Всего на пять минут, когда выходил в туалет во время самоподготовки. Глупая, небрежная привычка.

«Дурацкая привычка» – пронеслось в голове. Но это была не его мысль.

Это сказала Василиса. Сказала именно тогда, когда он вернулся и взял кошелёк со стола. Её слова тогда показались милой, слегка покровительственной заботой. Теперь же они прозвучали в его памяти зловещим эхом.

И только она знала про собак. Он сам рассказал ей в парке, доверив свой самый постыдный страх.

Волна жгучего отрицания поднялась из груди. Нет. Он изо всех сил попытался отогнать эту мысль, как отгонял того пса. Не могло быть. Не та, что призналась в любви, чьи губы он помнил до сих пор, чьё присутствие заставляло мир играть красками… Она не могла быть настолько… расчётливой. И потом, знаний в программировании, в таком глубоком взломе железа, у неё явно не было. Это требовало навыков уровня инженера или хакера.

Значит, действовал кто-то другой.

Имя возникло само, как на рентгеновском снимке: Полярин Алфёров. Открытая вражда. Явный мотив. У него были и связи, и, возможно, ресурсы. Но как он узнал про собак?

Мысль, от которой ему стало физически плохо: А мог ли он использовать Василису? Могла ли она, не подозревая, проболтаться в разговоре? Случайно, не думая о последствиях. А Алфёров подобрал эту информацию, как ядовитую иглу. Тогда Василиса не виновата. Она стала невольным инструментом. Но это предполагало их общение. Какие у них могли быть отношения? Просто сокурсники? Или что-то большее?

Но даже если так – в чём был смысл? Запугать? Публичный приступ паники был унизителен, но не смертелен. Даже если бы всё списали на отравление, он бы отлежался в лазарете, как Вектор, и вернулся. Это была не попытка вывести его из игры надолго.

«Предостережение» – пришло озарение, холодное и ясное. Это был не просто розыгрыш. Это было послание. Кто-то демонстративно показал ему: «Я знаю твои слабости. Я могу достучаться до тебя в любой момент, даже в самом безопасном месте. Ты не защищён».

Но от чего предостерегали? От сближения с Василисой? От конфликта с Поляриным? Или от чего-то большего, чего он ещё не понимал?

Смятение и тягостные думы сжимали виски тисками. И тогда, в самой гуще этого хаоса, у Ромы родилась мысль. Безумная, рискованная, но гениально простая. Идея, связанная с чипом, с этой самой видеопроекцией и с тем, как можно превратить оружие, направленное против него, в свой собственный инструмент. Это стоило попробовать. Но не сейчас. Сейчас нужно было успокоиться, всё обдумать и действовать не как жертва, а как разведчик. Как будущий офицер, которого пытаются сломать.

***

В понедельник, выждав до самого конца занятий, Рома сумел-таки перехватить Василису у выхода из лектория. Всё утро и день он ловил её взгляд, пытался приблизиться на перемене, но она либо была окружена подругами, либо куда-то исчезала в потоке курсантов. В его голове уже начинал зреть назойливый, тревожный вопрос: а не избегает ли она его?

– Василиса, постой. Устал жутко… Не хочешь в кают-компанию? Кофе, полчаса тишины, – он постарался, чтобы в голосе звучала обычная, лёгкая усталость, а не накопившееся напряжение.

Девушка обернулась, и на её лице сначала мелькнула тень удивления, а затем – та самая, смущающая его до глубины души, тёплая улыбка.

– Хочу. Давно не болтали, – ответила она просто, и Рома с облегчением выдохнул, отбросив паранойю. Она согласилась. Значит, всё в порядке.

Но спокойствие оказалось обманчивым. Даже сидя рядом с ней на кожаном диванчике в углу кают-компании, с дымящимися стаканчиками в руках, он чувствовал невидимую стену. Он поёрзал, пытаясь найти удобное положение.

– Неудобная тут мебель, – пробормотал он, больше, чтобы заполнить паузу, хотя и реальный дискомфорт ещё не выветрился из памяти.

– Да? А по-моему, очень даже ничего, – Василиса откинулась на спинку, её движения были плавными, расслабленными. Слишком расслабленными. – Мягко.

– Одна бессонная ночь на этой софе – и ты запоёшь другую песню, – парировал Рома, делая глоток горьковатого кофе.

– М-м, ясно, – Василиса кивнула, и её взгляд на секунду стал отсутствующим, будто она мысленно уже была где-то далеко. – Кстати, о бессонных ночах. Вчера до трёх информационку зубрила. Еле до сорокового вопроса добралась.

– А я уже весь курс проштудировал, – сказал Рома, и тут же пожалел. Это прозвучало как хвастовство, а не как поиск точки соприкосновения.

Но Василиса лишь оживилась. Она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул знакомый, подкупающий огонёк.

– Ты у меня такой умница! – воскликнула она и, неожиданно наклонившись, чмокнула его в щёку. Её губы были тёплыми, а прикосновение – мимолётным, почти дружеским.

И в этот момент Рома почувствовал это особенно остро: разлад. Между её ласковым жестом и той лёгкой, почти неуловимой отстранённостью, что витала вокруг неё всё время. Противоречивые чувства схлестнулись внутри него. «Оставить всё как есть? Не портить момент глупыми подозрениями?» Но образ перепрограммированного чипа, ночной улицы и оскаленной пасти встал перед глазами слишком ярко. Молчать было невозможно.

Он поставил стаканчик на столик. Звук пластика о пластик прозвучал неожиданно громко.

– Вася… – начал он, говоря тише, серьёзнее. – Ты ничего не хочешь мне сказать?

Она медленно отвела от него взгляд, уставившись в свою чашку.

– А что? – её тон был лёгким, но в нём зазвучала настороженная нота.

Рома сделал шаг вперёд, в запретную зону.

– Между тобой и Полярином… что-то есть?

Он не сводил с неё глаз. И увидел. Увидел, как зрачки её карих глаз резко сузились. Как по идеально гладкому челу пробежала почти незаметная тень – не испуга, а скорее стремительного, лихорадочного перерасчёта. Это была искра, промелькнувшая и погасшая за долю секунды. Но он её поймал.

– Нет, – ответила она. Голос был ровным, слишком ровным, как отрепетированная строка.

– А было? – настаивал он, наклоняясь ближе, чтобы ни одна микроскопическая дрожь ресницы не ускользнула от него.

На этот раз она не выдержала его взгляда. Её глаза опустились, уставившись на собственные пальцы, теребящие край стаканчика.

– Нет, – повторила она, но теперь в этом отрицании уже не было силы. Была усталость. Или что-то другое.

– Тебя что-то беспокоит, Василиса? – спросил он уже мягче, но не отпуская.

– Нет… – она замолчала, и пауза затянулась. Потом она глубоко вдохнула, и когда заговорила снова, в её голосе зазвучала совершенно иная, тоскливая нота. – Знаешь, я просто очень соскучилась по Сочи. По дому. Иногда мне кажется, я отдала бы всё, чтобы снова оказаться там, на нашем полуострове.

– Полуострове? – переспросил Рома, сбитый с толку этим неожиданным поворотом.

– Да, – она подняла на него глаза с неподдельной, щемящей грустью. – Мой дом стоял на маленьком искусственном островке, соединённом с городом длинным-длинным мостом. А по соседству, в таких же виллах, жили Наташа, Полярин и Валера. Мы выросли там, как одна большая, шумная семья. Ты представляешь? Весь наш мирок на клочке земли, окружённом водой… Таких полуостровков вдоль всего побережья построили ещё в прошлом веке. Они были такими… уютными. Защищёнными молом. Не только от штормов, но как будто и от всего мира.

– То есть… они жили буквально в двух шагах? – у Ромы перехватило дыхание. Картина выстраивалась с пугающей ясностью: не просто одноклассники, а соседи. Люди, выросшие в одном закрытом, приватном мире.

– Да, – Василиса кивнула, и на её губах дрогнула печальная, ностальгическая улыбка. – Это было самое прекрасное место на свете. Столько зелени, солнца, запаха моря и сосен… Как бы я хотела снова это увидеть.

Рома смотрел на неё, и его сердце сжалось от странной, двойной боли. От её тоски, которая казалась такой искренней. И от леденящего осознания глубины связей, о которых он даже не подозревал. Они были одним кланом. А он – чужим.

В голове у него тут же всплыла его безумная идея с чипом. Он мог бы. Он мог бы перепрограммировать имитатор, чтобы он проецировал не кошмар, а портал в её воспоминание. Подарить ей кусочек того полуострова, той беззаботности. Сделать это, чтобы стереть подозрения, чтобы увидеть в её глазах настоящую, ничем не омрачённую радость.

Но желание порадовать Василису столкнулось с холодным, рациональным внутренним голосом. Что, если эта ностальгия – часть игры? Что, если это ещё один ход, тонкий и изощрённый? Недостаточно сильный катализатор, – сухо констатировал он сам себе. Рисковать, раскрывать свои возможности и свою догадку о взломе чипа ради сентиментального жеста… Слишком опасно. Пока не ясны правила, по которым ведётся эта тёмная партия.

Рома молча погладил её по руке, сделал ещё один глоток остывшего кофе и мысленно, с чувством досады и обречённости, махнул рукой на свою идею. Щедрость и доверие проигрывали осторожности и страху. И от этой победы разума над чувствами на душе стало горько и пусто.

***

Предложение Иллариона Алфёрова и его соучредителей было не просто невыгодным – оно отдавало оскорбительностью. Цифра, которую они выставили за долю Фёдора Никитина в «Протуберанце», оказалась до неприличия низкой, насмешкой над включением его наработок, над годами его труда. Фёдор отказал, полагая, что на этом всё и закончится. Он ошибался.

– Рома, ты только вдумайся! – голос отца в компакте был сдавленным от гнева и беспомощности. На экране лица не было видно – только потолок каюты, по которой, судя по всему, метался Никитин-старший. – Они подали на меня в арбитраж! В арбитражный суд Флота! Обвиняют в умышленном причинении вреда бизнесу! Это же верх идиотизма, ведь от успеха компании зависели и мои интересы!

– Пап, но это же явная подтасовка, – Рома сжал трубку так, что пальцы побелели. Он сидел в своей каюте, и внезапно её стены, которые были его крепостью, стали ощущаться как клетка. – Ты же сможешь выиграть? Свидетели, документы…

– Они переквалифицировали всё в имущественный спор! Цель – принудительный выкуп моей доли по их же, бросовой цене. – В голосе Фёдора прозвучала редкая для него горечь. – Я буду бороться. До последней инстанции. Денег потребую уже даже не ради денег, а из принципа. Но… – отец замолчал, и эта пауза была страшнее крика. – Но если проиграю, сын… моя репутация в системе Флота будет уничтожена. Меня выставят жуликом и подрывным элементом.

– Да что этому Алфёрову надо?! – вырвался у Ромы риторический крик отчаяния.

– Ему нужно не «что», сын, – голос отца внезапно стал тихим и усталым. – Ему нужно «кого». Меня. Это… это всё из-за Ирмы. Из-за наших с ней отношений. Это месть. Личная.

Вот оно. Корень зла, обнажившийся с пугающей ясностью. Рома знал, что Илларион Алфёров, член Совета учредителей благотворительного целевого фонда, имеет вес в самой Академии. Доносился слушок, что тот «интересуется» семьёй Никитиных. Но парень думал, что всему виной вражда Полярина, его необъяснимая, ядовитая ненависть. Оказывается, шестерёнки были встроены в более крупный механизм. Вражда отцов, как ядовитый плющ теперь душила их обоих.

Пока что формально Роме ничего не угрожало. Вопрос об отчислении или даже о дисциплинарной комиссии не стоял – он был одним из лучших курсантов, и к его успеваемости или поведению никогда не было нареканий. Но после шума, поднятого Алфёровыми, после тени, брошенной на его отца, атмосфера вокруг него изменилась. Взгляды офицеров-преподавателей стали чуть холоднее, проверки – чуть придирчивее. В коридорах Рома ловил на себе оценивающие, странные взгляды. Пополз шёпот: «Слышал, его могут перевести. В другую академию». Таких прецедентов не было, но сам слух дул как холодный сквозняк по спине – признак того, что почва под ногами перестаёт быть твёрдой.

– Прости, сынок, – прозвучало в трубке, и это «прости» было хуже любого обвинения. Оно означало: «Я втянул тебя в свою войну».

– Ты не виноват, пап, – твёрдо сказал Рома. – Виноват он. Алфёров. Я знаю, что это значит.

Он знал. Он чувствовал эту вражду на собственной шкуре каждый день.

И тут, сквозь гнев и тревогу, в его сознании, как вспышка, возникло решение. То самое, от которого он отказался два дня назад, сочтя его слишком рискованным и сентиментальным.

– Знаешь что, – сказал Рома, и его слова вдруг приобрели новую, стальную окраску. – Те деньги, которые мы выручим за долю в уставном капитале «Протуберанца»… они нам очень понадобятся. И кажется, у меня есть идея, как всё это можно повернуть. Объясню позже. Держись, пап.

Он положил трубку. Тишина в каюте стала теперь не давящей, а сосредоточенной. Идея, на которую он махнул рукой, желая порадовать девушку, теперь преобразилась. Она перестала быть жестом. Она стала операцией. Тактическим ходом в этой внезапно обрушившейся на них войне. И эта мысль, холодная, расчётливая и опасная, захватила его целиком. Вместо страха пришла ясность. Теперь у него была не только угроза, но и цель. И оружие, о котором его враг не подозревал.