Орки, умоляю, хватит
Я садилась писать по вечерам, когда дела были сделаны, а гости расходились. Записывала не события – их я помнила. Записывала мысли.
«Прошло три недели. Три недели в этом мире. Я больше не вздрагиваю, когда вижу своё отражение. Зелёная кожа кажется нормальной. Клыки – удобными. Жёлтые глаза – красивыми. Привыкание – страшная вещь. Человек ко всему привыкает. Даже к тому, что сам однажды проснулся орчихой».
«Сегодня была с Дроком. Мы не занимались сексом – просто лежали и смотрели на звёзды через дыру в крыше. Он рассказал мне, что его отец погиб на войне, когда ему было десять. Мать ушла через год – не умерла, именно ушла, в другой клан, с другим орком. Дрок остался один. С десяти лет сам. Охота, лес, выживание».
«Я спросила: „Ты злишься на мать?“ Он сказал: „Нет. Она имела право“. Я не понимаю такого. В моём мире матери, которые бросают детей, – плохие матери. Здесь – иначе. Здесь дети принадлежат клану. Мать может уйти, и никто не осудит. Странно. Дико. Но если вдуматься – честно. Лучше уйти, чем остаться и ненавидеть».
«Брок подарил мне заячью лапку. Сказал – на удачу. Я не верю в удачу, но лапку оставила. Она лежит на алтаре, рядом с дарами прежней Зарги. Интересно, что бы она сказала, если бы увидела, как я живу в её теле? Может, ничего. Может, она уже знала, что уйдёт, и оставит тело мне».
«Рагх испёк новые лепёшки. С тмином. В Москве я не любила тмин. Здесь – полюбила. Может быть, дело в пекаре. Рагх – хороший. С ним спокойно. Он не задаёт вопросов. Он просто рад, что я пришла. Это подкупает».
«Тарг научил меня плести сети. Мы сидели у реки три часа, и он почти не говорил – только показывал. У него удивительные руки: большие, грубые, но движения точные, как у хирурга. Я сказала ему об этом. Он не знает, кто такой хирург. Я объяснила – он кивнул. Кажется, понял».
«Крату говорит, что я „вошла во вкус“. Может быть. Но дело не во вкусе. Дело в том, что здесь секс – не событие. Здесь это – часть жизни. Как еда. Как сон. Как тренировка. Когда ты перестаёшь делать из этого событие, оно перестаёт давить. Перестаёт быть „тем самым“. Становится просто – жизнью».
«И ещё. Здесь никто не врёт. Если орк хочет – он говорит. Если орчиха не хочет – она говорит „нар'ши“, и он отступает. Всё. Никаких игр, никаких намёков, никаких „ты должна догадаться“. Я всю жизнь в Москве мучилась от того, что мужчины не говорят прямо, а женщины вынуждены расшифровывать их сигналы. Здесь этого нет. Здесь честность – базовая настройка. Не потому, что орки высокодуховные. А потому, что им лень врать. И это прекрасно».
«Кто я теперь? Алекс или Зарга?»
Я остановилась. Перечитала последнюю строчку. Взяла перо, обмакнула в чернила и дописала:
«Я – и то, и другое. Я – мост. Я – человек, который стал орком. Я – дизайнер, который учится воевать. Я – москвичка, которая спит под шкурами и ест руками. Я – голос в дневнике, который никто не прочитает. И этого достаточно. Сегодня – достаточно. А завтра посмотрим».
Я закрыла тетрадь. В доме было тихо – только огонь потрескивал в очаге. За стенами лагерь затихал, устраиваясь на ночь. Я легла, но сон не пришёл: мысли цеплялись за каждую строку, как репьи за шерсть.
О свободе.
В Москве я считала себя свободной. У меня была работа, квартира, возможность голосовать на выборах и говорить что угодно в соцсетях. Но была ли я свободна по-настоящему? Я боялась осуждения. Боялась «что подумают люди». Боялась быть не такой, как надо. Я подстраивала свою жизнь под невидимые стандарты – «успешная женщина», «хорошая дочь», «перспективная невеста», – и даже не замечала этого.
Здесь нет таких стандартов. Здесь есть правила – жёсткие, ясные, касающиеся выживания и чести. Но внутри этих правил – огромная свобода. Свобода быть собой. Свобода хотеть или не хотеть. Свобода выбирать – и не объяснять выбор.
Может быть, в этом и есть моё «незаконченное дело»? Может быть, я должна была научиться свободе – настоящей, не бумажной, – чтобы потом... что?
Я не знала. Но вопрос уже не пугал.
Я заснула. И мне приснилось, что я стою на московском перекрёстке, а светофор горит зелёным. И я иду – через дорогу, в лес, в новый мир, в новую жизнь. И никто меня не держит.
Глава 16. ТАТУИРОВКА
– Тебе нужна новая татуировка, – заявила Крату однажды утром.
Мы сидели у реки – я плела сеть под руководством Тарга, она перебирала травы. Тарг, услышав её слова, кивнул.
– Зачем? – спросила я.
– Ты уже не та Зарга, что была раньше. Старые татуировки – старые заслуги. А у тебя новые. – Крату отложила пучок сушёных листьев. – Ты охотилась с Дроком. Ты убила кабана – сама, между прочим. Ты работаешь в кузнице. Ты... ну, ты вообще другая. Новая Зарга должна носить новые знаки.
– Это традиция? – уточнила я.
– Это уважение, – сказал Тарг своим медленным голосом. – Татуировка говорит: «Я признаю, кем стала». Не кем была. Кем стала.
Я задумалась. В этом был смысл. Прежняя Зарга носила знак охотницы и какие-то ещё символы, которых я не понимала. Но они были её – не мои. Я прожила в этом теле почти месяц, но всё ещё ощущала его как унаследованное. Может быть, если я нанесу себе свой знак – что-то изменится?
– Хорошо, – сказала я. – Что нужно делать?
Ритуал назначили на следующий вечер. Крату объяснила мне, что татуировку наносит мастер – старая Граша, та самая, которая знала травы от всех болезней и, как оказалось, ещё умела обращаться с костяными иглами. Процесс был долгим и болезненным: орочья кожа плотная, краска впитывается плохо, поэтому иглы вгоняли глубоко и в несколько проходов.
– Будет больно, – предупредила Крату. – Даже для орка. Но ты справишься.
Я пришла к дому Граши на закате. Старая орчиха ждала меня у очага – маленькая, сгорбленная, но с удивительно ясными глазами и твёрдыми руками. Она усадила меня на шкуру перед огнём, велела раздеться до пояса и долго рассматривала мои старые татуировки.
– Эти – не твои, – сказала она наконец.
– Не мои, – согласилась я.
– Ты хочешь новые? Или перекрыть старые?
– Я... не знаю. А что лучше?
Граша прищурилась. В её глазах мелькнул огонь – не злой, а скорее испытующий.
– Старые татуировки – это память. Зарга, которая была до тебя, заслужила их. Если ты сотрёшь их – ты сотрёшь её. Ты готова?
Я задумалась. Прежняя Зарга была мне никем. Я не знала её. Но она дала мне тело – пусть не по своей воле, но всё же. И она заслужила свои знаки. Стирать их казалось... неблагодарным.
– Я не буду стирать старые, – сказала я. – Пусть останутся. Но я хочу новую.
– Какую?
Я не готовилась к этому вопросу. Но ответ пришёл сам – изнутри, из глубины, где жила новая я.
– Знак воина, – сказала я.
Граша подняла брови. Крату, которая сидела в углу, тихо ахнула.
– Ты не воин, – сказала Граша.
– Пока нет. Но я иду к этому.
Старуха прищурилась, будто проверяла меня на прочность, и кивнула – медленно, уважительно.
– Это сильный выбор, – сказала она. – Знак воина – не просто рисунок. Это обязательство. Если ты возьмёшь его – ты должна будешь его оправдать. Или он сожжёт тебя.
– Я готова.
Граша взяла иглы.
Было больно.
Крату не преувеличивала. Иглы входили в кожу глубоко – я чувствовала каждый укол, каждую каплю краски, уходившую под кожу. Граша работала молча, сосредоточенно, и её маленькие руки двигались с точностью автомата. Я смотрела в огонь и старалась дышать ровно.
Боль была не просто физической. Она была... очищающей. Как будто каждый укол иглы выбивал из меня остатки старой жизни. Москва. Институт. Квартира. Кошка Сметана. Антон. Заказчица с её оттенками бежевого. Всё это уходило – с каждым уколом, с каждой каплей крови, выступавшей на зелёной коже.
Я – Зарга. Я – орчиха. Я – будущий воин клана Грош'Фанг.
Через три часа всё было кончено. Граша протёрла татуировку травяным настоем, от которого кожу защипало, и сказала:
– Готово. Смотри.
Я опустила глаза.
На правом плече – там, где раньше была чистая кожа, – теперь темнел клык. Стилизованный, угловатый, вписанный в сложный геометрический узор. Он был меньше, чем у Нарга – знак новичка, не ветерана, – но он был мой. Мой собственный.
– Красиво, – сказала я.
– Заживёт через три дня, – сказала Граша. – Не мочи. Не чеши. Если воспалится – придёшь, дам мазь.
Я кивнула, оделась и вышла в ночь. Крату шла рядом, молчала – редкий для неё случай.
У дома меня ждал Горш.
Он стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на меня. Я подошла ближе. Огонь в его жёлтых глазах то вспыхивал, то затухал – как будто внутри него шла борьба.
– Я слышал, – сказал он. – Татуировка воина.
– Да. – Я отодвинула рукав туники, показала плечо.
Горш протянул руку – огромную, мозолистую – и почти коснулся кончиками пальцев краёв татуировки, не задевая саму рану.
– Та Зарга боялась боли, – сказал он тихо.
– Я знаю.
– Ты – не она. – Он поднял глаза. – Я знал, что ты стала другой. С того первого дня, когда нашёл тебя в лесу. Ты говорила как она. Двигалась почти как она. Но взгляд был чужой.
– Почему ты не сказал?
– А что бы это изменило? – Он убрал руку. – Ты – в этом теле. Ты – моя сестра. Остальное – ветер.
У меня перехватило горло. Я вспомнила слова Крату: «У нас в клане не важно, откуда ты пришла. Важно, кто ты сейчас».
– Горш...
– Не надо, – перебил он. – Не объясняй. Я не Урга. Я не хочу знать, откуда ты и как сюда попала. Мне достаточно того, что ты здесь. – Горш сжал кулак так, что костяшки побелели. – Я ушёл из воинов пять лет назад. Думал, что навсегда. Но теперь ты идёшь туда. И я не смогу тебя защитить.
– Я не прошу защиты.
– Знаю. – Он криво усмехнулся. За всё время, что я его знала, такая усмешка почти считалась чудом. – Поэтому ты и справишься.
Он развернулся и ушёл в темноту – огромная тень, которая растворялась во мраке. А я осталась стоять у дома, прижимая ладонь к горящей татуировке, и думала.
О Горше, который потерял важную вещь пять лет назад – и не говорит, что именно. О Дроке, который принял меня без вопросов. О Крату, которая стала мне ближе, чем многие люди за всю жизнь в Москве. О клане, который стал семьёй – странной, зелёной, клыкастой, но семьёй.
И о том, что утром я пойду к Наргу – и попрошусь в воины.
Плечо болело. Но это была хорошая боль. Боль, которая говорила: «Ты сделала выбор. Теперь иди до конца».
Я вошла в дом, легла на меха и уснула с улыбкой на лице – не потому, что всё было хорошо, а потому, что всё было правильно.
Глава 17. ПРЕСЫЩЕНИЕ
Это случилось незаметно.
Я не проснулась однажды утром с мыслью «всё, хватит». Не было момента озарения, яркой вспышки, драматического жеста. Просто однажды вечером ко мне постучался Тарг – он делал это раз в несколько дней, молча, спокойно, – и я, как обычно, впустила его. Мы лежали на мехах, делали то, что делали всегда, и вдруг я поняла: мне скучно.
Не плохо. Не больно. Не неприятно. Просто – скучно. Как если бы я ела одно и то же блюдо десятый раз подряд, и вкус уже не чувствуется, и текстура не радует, и вообще хочется чего-то другого. Или ничего не хочется.
Тарг, как всегда, был нежен и внимателен. Он не заслужил моей скуки. Я ничего ему не сказала – просто довела всё до конца, а потом лежала и смотрела в потолок. Он, кажется, что-то почувствовал – потому что спросил своим медленным голосом:
– Что-то не так?
– Нет, – соврала я. – Просто устала.
– Отдохни. – Он коснулся моего плеча – лёгким, почти невесомым жестом, – и заснул.
А я лежала без сна, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Что-то не так».
На следующий день пришёл Брок – весёлый, шумный, с очередной историей про охоту. Я смеялась над его шутками, отвечала на прикосновения, но внутри было пусто. Тело отзывалось – оно было здоровым, молодым, сильным, – но сознания в этом отклике почти не было. Механика. Физика. Ничего больше.
Я проводила Брока и села у очага. Достала дневник. Написала:
«Месяц. Месяц я живу так, как живут орки: открыто, честно, без оглядки. И всё было хорошо – правда хорошо, я не притворялась. Но сегодня я поймала себя на том, что делаю это механически. Как еду, которую жуёшь, не чувствуя вкуса. Как воду, которую пьёшь, не чувствуя жажды. Тело довольно – но та часть меня, которая пишет эти строки, не здесь. Я будто стою в стороне, наблюдаю, как моё тело живёт своей жизнью, и жду, когда это кончится».
«Что изменилось? Может быть, ничего. Может быть, я просто насытилась. Как после долгого голода – сначала ешь и не можешь остановиться, а потом понимаешь, что больше не лезет. Я наелась. Теперь мне нужна другая сила».
«Только вот что?»
Я отложила перо. Вопрос повис в воздухе, как дым от очага. Что другое? Я не знала. Знала только, что больше не хочу того, что есть сейчас.
Утром я отказала Рагху.
Он пришёл с лепёшками – тёплыми, пахнущими травами и мёдом. Я взяла лепёшки, а когда он сделал шаг ближе, положила ладонь ему на грудь и сказала:
– Нет. Не сегодня.
– Нар'ши? – уточнил он.
– Нет. Просто... не сейчас.
Рагх кивнул. Он не обиделся – я видела по глазам, что не обиделся, – но что-то в его лице дрогнуло. Не разочарование. Скорее – понимание. Как будто он ждал этого.
– Ты меняешься, – сказал он.
– Меняюсь?
– Ты была как голодный зверь, который дорвался до еды. А теперь ты как зверь, который наелся и ищет, чем заняться. – Он криво усмехнулся. – Я не знаю, что ты найдёшь. Но лепёшки я буду носить всё равно.
Он ушёл, а я осталась стоять с тёплым свёртком в руках и глупой улыбкой на лице. В его словах была правда. Я действительно наелась. Теперь мне нужно было понять, чем заняться.
По дороге к Дроку я задержалась у тренировочной площадки. Там уже не тренировались – вечер был слишком поздний, – но двое воинов остались на утоптанной земле. Гротх и высокая орчиха по имени Лура. Днём она сбивала новобранцев с ног древком копья, а сейчас стояла перед ним босая, с распущенными волосами и смехом, от которого у костра оборачивались.
– Нар'ши? – спросил Гротх, хватая её за пояс и притягивая к себе.
– Попробуй – и узнаешь, – ответила она.
Это не было нежностью. Он развернул её к столбу навеса, прижал грудью к дереву, и она сама упёрлась в столб ладонями, сама расставила ноги, сама бросила через плечо короткое злое слово, от которого несколько воинов у костра заржали. Его рука легла ей на затылок – властно, тяжело, но не унижая. Лура выгнулась и рассмеялась, когда он вошёл в неё резко, без красивых подготовительных жестов, как входят в бой, где оба знают правила.
Я должна была отвернуться. В московской голове поднялся привычный стыд: чужие люди, открыто, слишком грубо. Но тело Зарги смотрело иначе. Оно слышало не непристойность, а договор. В каждом движении была сила, в каждом рывке – ответ. Лура не терпела. Она брала своё так же жадно, как Гротх брал её, и когда сказала «крепче», он подчинился её желанию так же беспрекословно, как она – его хватке.
Вот оно, подумала я. Орочья близость. Не мягкая сказка у очага. Не человеческое притворство, что желание должно быть красивым, чтобы иметь право существовать. Здесь оно могло быть резким, шумным, властным – и всё равно оставаться честным, пока оба входили в него добровольно.
Я пошла дальше уже медленнее. После увиденного мне особенно ясно захотелось к Дроку – не потому, что он был самым сильным или самым удобным, а потому что рядом с ним я могла выбрать тело вместе с его смыслом.
Вечером я пошла к Дроку.
С ним было иначе – с ним всегда было иначе. Мы не занимались сексом в тот вечер. Мы сидели у его очага, и я рассказывала ему о Москве.
О метро, которое гудит под землёй, перевозя миллионы людей. О домах, которые уходят в небо на сотни метров. О телефонах – маленьких пластинах, которые позволяют говорить с кем угодно на другом конце мира. О самолётах, которые летают быстрее звука. О супермаркетах, где еда лежит на полках в любое время года.
Дрок слушал молча. Иногда задавал вопросы – точные, неожиданные: «Как вы добываете еду, если не охотитесь?», «Кто защищает ваш народ, если нет клана?», «Почему вы живёте в одиночку, а не вместе?». Я отвечала как могла.
– У вас странный мир, – сказал он наконец. – Много вещей. Мало прикосновений.
– Да, – согласилась я. – Пожалуй, так.
– Ты скучаешь по нему?
Я задумалась. Скучаю ли я? По маме – да. По кошке – немного. По горячему душу и кофе с круассаном – иногда. Но по миру в целом? По его суете, одиночеству, бесконечной гонке за тем, что тебе на самом деле не нужно?
– Нет, – сказала я. – Не скучаю. Я скучаю по людям, но не по миру.
– Это честно. – Дрок подкинул в очаг сухую щепку и дождался, пока она займётся. – Ты поэтому перестала?
– Что перестала?
– Принимать предложения. – Он посмотрел на меня своими тёмными глазами. – Я слышал. Тарг сказал, ты была рассеянной. Рагх – что ты отказала. Брок – что ты смеялась, но как-то не так.
– У вас тут всё становится известно мгновенно, – проворчала я.
– Клан – это семья. Семьи знают всё. – Он чуть улыбнулся. – Так почему?
Я вздохнула.
– Потому что я наелась. Как ты сказал – я была голодной, а теперь смотрю по сторонам. Мне нужно что-то ещё. Не знаю, что именно. Но что-то.
Дрок кивнул. Он не стал давать советы. Не стал говорить «найди гор'ра» или «роди ребёнка». Он просто взял мою руку в свои – шершавые, тёплые – и держал, пока огонь не начал гаснуть.
– Ты найдёшь, – сказал он. – Ты не из тех, кто останавливается.
И я поверила ему.
Глава 18. СТРАТЕГИЯ ИЗБЕГАНИЯ
На следующее утро я начала операцию «Занятость».
План был прост: если я всё время занята, ко мне не подходят. Если ко мне не подходят – мне не приходится отказывать. Если мне не приходится отказывать – я не чувствую себя виноватой за то, что мои желания изменились, а сил объяснять это каждому встречному у меня не было.
Первым пунктом плана стала кузница. Я пришла к Торгу на рассвете и сказала, что хочу работать полный день. Торг хмыкнул, оглядел меня и сказал:
– Раньше тебя приходилось заставлять. Теперь сама просишься. Что случилось?
– Ничего. Просто хочу работать.
– Врёшь, – сказал он беззлобно. – Но работа есть. Бери молот.
Я брала молот. С утра до полудня. Потом бежала к Крату – помогать с травами. Потом – к Таргу, плести сети (он не делал предложений – он вообще редко что-то делал, кроме плетения). Потом – на охоту с Горшем, который соглашался брать меня с собой в лес и молчал всю дорогу. Потом – к общему костру, но ненадолго: я сидела рядом с Горшем, который служил живым щитом, и уходила, как только кто-то из «соискателей» начинал двигаться в мою сторону.
Крату, конечно, заметила. Она всегда всё замечала.
– Ты избегаешь их, – сказала она на третий день, когда мы сидели в сушильне и перебирали пучки каких-то душистых кореньев.
– Ничего я не избегаю, – возразила я.
– Избегаешь. Ты уже три дня ни с кем не спишь. – Она подняла бровь. – Это рекорд.
– Может, я просто устала.
– Может. А может, ты думаешь о чём-то другом. – Она отложила коренья и посмотрела на меня прямо. – Что случилось? Дрок обидел? Рагх надоел? Брок слишком шумный?
– Никто меня не обидел. – Я вздохнула. – Просто... я не знаю, как объяснить. Я чувствую, что мне нужно остановиться. Как будто я бежала, бежала, а теперь хочу идти пешком.
Крату чуть наклонила голову, будто наконец поняла то, что я сама ещё не успела произнести. Потом кивнула.
– Бывает. У меня так было год назад. После трёх шаг'ра подряд я поняла, что больше не хочу. Просто не хочу. И год не подходила ни к кому.
– Год?!
– Ну да. А что такого? – Она пожала плечами. – Тело просило, но я говорила «нет». Это неудобно, но возможно. Как ты сказала – идти пешком вместо того, чтобы бежать.
– И что потом?
– Потом прошло. – Она улыбнулась. – Я встретила Грона – ну, того охотника, – и вдруг снова захотела. Не как раньше – просто потому что тело просит, – а потому что он. Понимаешь?
Я понимала. Именно так у меня было с Дроком. Именно этого мне не хватало сейчас – смысла, а не процесса.
– Так что не мучай себя, – продолжила Крату. – Если не хочешь – не спи. Никто не умрёт. Клан переживёт. А если кто-то будет слишком настойчив – скажи «нар'ши». Или пошли Горша. Он с радостью.
Я усмехнулась. Горш действительно с радостью – я уже пару раз ловила его взгляд, когда кто-то из молодых орков подходил ближе, чем нужно. Он ничего не говорил, но его присутствие действовало как охранная сигнализация.
Вечером того же дня я столкнулась с Броком у кузницы. Он улыбнулся своей обычной открытой улыбкой, но в глазах мелькнула новая тяжесть – осторожность, что ли.
– Зарга, – сказал он. – Ты какая-то... другая последние дни.
– Все говорят, – вздохнула я.
– Потому что это правда. – Он прислонился к столбу. – Я хотел спросить: я что-то сделал не так?
– Нет, Брок. Ты всё делал правильно.
– Тогда почему ты больше не приходишь?
Брок был хорошим – правда, хорошим. Молодым, весёлым, честным. И он заслуживал честного ответа.
– Потому что я изменилась, – сказала я. – Не ты. Я. Мне нужно подумать. О том, кто я и чего хочу.
– И секс тебе в этом мешает?
– Не мешает. Но и не помогает.
Он кивнул – медленно, как будто переваривая услышанное.
– Это по-орочьи или по-человечески? – спросил он вдруг.
Я замерла.
– Что?
– Крату говорила, что ты, может быть, из другого мира. Я не знаю, правда это или нет. Но ты иногда думаешь как человек. – Он будто стёр с лица лишнее выражение. – Мне всё равно. Но если тебе нужно время – я подожду.
– Спасибо, – сказала я искренне.
– Не за что. – Он улыбнулся. – Я всё равно никуда не ухожу.
И ушёл – легко, насвистывая, как будто ничего не случилось. А я осталась стоять у кузницы и думать о том, что Крату проболталась. Или не проболталась – может быть, она специально разбросала намёки, чтобы подготовить почву. В любом случае, Брок отреагировал лучше, чем я ожидала.
Операция «Занятость» продолжалась ещё неделю. Я работала в кузнице, помогала Крату, плела сети с Таргом, ходила на охоту с Горшем. Вечерами сидела у очага с дневником или приходила к Дроку – просто поговорить. Предложения продолжали поступать, но реже – кажется, слух о том, что Зарга «взяла паузу», уже разнёсся по клану.
И где-то среди этой новой, спокойной жизни я начала понимать, чего хочу.
Не секса. Не отношений. Не семьи – пока. Я хотела цели. Я хотела делать что-то, что имело бы значение для меня и для клана. Я хотела стать воином.
Эта мысль, которую я впервые озвучила при нанесении татуировки, теперь оформилась окончательно. Воин – это не просто роль. Это смысл. Это путь, на котором каждый шаг имеет значение.
Я подошла к Горшу после охоты и сказала:
– Я решила. Я иду к Наргу.
Он не ответил сразу. Потом сказал:
– Я знал, что ты это скажешь. Рано или поздно.
– Ты против?
– Я не могу быть против. Ты – не та Зарга, которую я защищал раньше. Та Зарга не хотела воевать. – Горш опустил взгляд на свои большие руки. – Но ты – ты хочешь. И я не могу это отнять.
– Спасибо.
– Не благодари. – Он отвернулся. – Просто возвращайся живой.
Я пошла к дому Нарга на закате.
У штабного шатра горел свет. Я не собиралась подслушивать – просто проходила мимо, но услышала чужой голос и замедлила шаг.
–...на восточном тракте людьми командует Кайрус, – говорил гонец. – С ним молодой капитан. Сероглазый. Солдаты зовут его Таннером. Странный человек: казнить не любит, пленных считает по спискам, за мародёрство бьёт своих же.
– Добрый человек на войне долго не живёт, – ответил Нарг.
– Может, не добрый. Может, умный.
Я пошла дальше, но имя зацепилось за память, как репей за шерсть. Таннер. Сероглазый капитан, который не любит казни. Тогда это ничего не значило. Просто слух, случайно подслушанный на пути к решению, которое казалось самым важным в моей новой жизни.
Глава 19. РАЗГОВОР С ВОЖДЁМ
Нарг стоял на тренировочной площадке, когда я подошла, и метал копьё в деревянный щит. Копьё входило глубоко, с глухим стуком, раскалывая доски. Он выдернул его одним движением и только потом обернулся.
– Зарга, – сказал он. – Я ждал тебя.
– Ждал?
– Татуировка воина. – Он кивнул на моё плечо. – Граша сказала мне. Ты не делаешь такие вещи просто так.
– Да, – подтвердила я. – Я хочу вступить в воины.
Нарг оглядел меня с головы до ног – оценивающе, как тогда на совете. Потом воткнул копьё в землю и скрестил руки на груди.
– Почему?
– Потому что я хочу быть полезной клану. Потому что я сильная. Потому что война идёт, и я не хочу сидеть в тылу.