Скитальцы

Он шагал размеренно, бездумно, не поднимая глаз и стиснув зубы. Все равно.

Рог хрипло рявкнул совсем рядом, и, ломая ветки, на дорогу вылетели всадники. Руал остановился, ожидая, что охотники двинутся своей дорогой. Однако те резко свернули, и через секунду он стоял в кольце копий.

– Кто такой?

– Странник, – осторожно ответил Руал.

– Бродяга, – определил один из егерей.

– Браконьер! – не согласился другой.

Неспешно подъехал еще один всадник – по-видимому, вельможа.

– Снова наглый оборванец! – заметил он брезгливо. – Знаешь, негодяй, что бывает за потраву моих лесных угодий?

Руал ощутил гадкий привкус во рту: светлое небо, еще и это.

Шесть острых копий смотрели ему в грудь. Скалились егеря.

– Владения господина священны, – сказал он наугад и сжался, ожидая удара.

Вельможа нахмурился:

– Ты знаешь, мерзавец, кто я?

Руал жалко улыбнулся и перевел дыхание:

– Вы – могучий властитель, ваше сиятельство… А я… я – скромный… предсказатель судьбы. Мог ли я не узнать… господина?

Копья неуверенно отодвинулись, чтобы через мгновение снова угрожающе сомкнуться:

– Ты мне зубы не заговаривай! Какой еще предсказатель?

«Небо, помоги мне!» – взмолился Руал и вдруг заговорил быстро и убедительно:

– Гадатель, знахарь, заклинатель духов, заглядывающий в будущее. Прибыл во владения господина, прослышав о его… трудностях…

И Руал запнулся, ужаснувшись собственным словам.

А вельможа вдруг напряженно подался вперед, испытующе вглядываясь в лицо своей жертвы; спросил медленно, подозрительно:

– О КАКИХ трудностях ты мог прослышать, бродяга?

В его настороженных круглых глазах Руал прочитал вдруг, что случайно угодил прямо в цель. В этот момент он кожей ощутил возможное спасение и всем телом бросился в открывшуюся лазейку.

– Господину лучше знать, – сказал он значительно и показал глазами на егерей.

Вельможа заколебался. Ильмарранен ждал, переступая ослабевшими ногами.

– Поедешь с нами, – бросил вельможа и развернул лошадь.

Кабинет герцога в его большом помпезном замке сочетал в себе приметы охотничьего музея и парфюмерной лавки. С увешанных оружием стен стеклянно пялились полдюжины оленьих голов, между ними то и дело обнаруживались лубочные картинки, где сладко целовались голубки над головами прелестных пастушек. Маленький стол у камина был уставлен множеством сильно пахнущих скляночек, и Руалу то и дело становилось дурно от густого запаха духов.

Он проделал долгий путь, привязанный за пояс к седлу, – то пешком, то бегом; потом бесконечно долго дожидался приема в вонючей людской, откуда совершенно невозможно было сбежать, а теперь немеющими руками тасовал тяжелую колоду карт и лихорадочно искал путь к спасению. Пути не было.

Герцог восседал в кресле напротив; над его головой свирепо торчали клыки трофейного дикого кабана, который тоже нашел свой приют на стене кабинета. Кабан и вельможа были похожи, как братья.

У Руала взмокли ладони, а спасительная мысль все не приходила. В отчаянии он швырнул карты на стол:

– Это нехорошая колода, ваша светлость… На нее падал свет полной луны.

Герцог засопел, но возражать не стал. По его знаку лакей принес другую колоду.

У Руала перед глазами слились в одно пятно лицо вельможи и морда кабана. Тянуть дальше было невозможно, и он начал неровным голосом:

– Множество трудностей и опасностей окружает вашу благородную светлость…

Герцог насупился еще больше.

– Воинственные соседи зарятся на земли и угодья вашей благородной светлости…

Герцог окаменел лицом. «Не то», – в панике подумал Руал. Карты ложились на стол как попало; трефовая дама нагло щурилась, а червовый валет, казалось, издевательски ухмылялся.

– Кошелек вашей благородной светлости истощился за последнее время…

Ни один мускул не дрогнул на лице вельможи. Руал судорожно сглотнул и, смахивая пот со лба, затравленно огляделся.

И тогда он увидел ее.

Маленькая золотая фигурка – безделушка, украшение туалетного столика. Золотая ящерица с изумрудными глазами. Руалу показалось даже, что он ощущает на себе зеленый взгляд.

Спохватившись, он продолжил поспешно:

– Главная же трудность, главная беда заключается в другом… Она, эта беда, завладела всеми помыслами вашей благородной…

И тут ему показалось, что в маленьких свирепых глазках герцога мелькнуло нечто, напоминающее заинтересованность. Воодушевившись, Руал принялся тянуть слова, надеясь наткнуться-таки на то единственное, что доказало бы его право называться гадальщиком и тем самым спасло от виселицы.

– Она, эта беда, не дает вам покоя ни днем, ни ночью…

Да, герцог мигнул. Быстро и как бы воровато, что совсем не вязалось с его манерами. Мигнул и весь подался вперед, будто желая перехватить слова собеседника раньше, чем они слетят с его губ.

– Ни днем… – повторил значительно Руал, который никак не мог нащупать верный путь, – ни… ночью…

И вельможа покраснел! Внезапно, мучительно, как невеста на пороге спальни; покраснел и отпрянул, хмурясь и стараясь взять себя в руки.

Руал понял. Эта разгадка сулила спасение. Карты замелькали в его руках, как спицы бешено несущегося колеса.

– Знаю! – объявил он громогласно. – Знаю, как тяжко вашей светлости в минуту, когда после многих трудов и стараний горячий любовный порыв вашей благородной светлости заканчивается горьким разочарованием! Знаю, как недовольна герцогиня и какими обидными словами она огорчает вашу светлость! Знаю, что самый вид супружеской постели…

– Тс-с-с! – зашипел герцог, брызгая слюной.

Трясущимися руками он сгреб со стола карты, опасаясь, по-видимому, что они еще не то могут рассказать.

Руал обессиленно откинулся на спинку стула и с трудом улыбнулся. Это было слабое подобие той особенной победной улыбки, которой блистал когда-то великолепный маг Ильмарранен.

Герцог вскочил, чуть не снеся со стены кабанью голову, и навалился животом на стол, дыша Руалу в лицо:

– Это ужасная тайна, гадальщик! Я запер жену… Ей прислуживает глухонемая старуха… Но жена ненавидит меня, гадальщик! Она издевается надо мной, когда я… я собираюсь… Хочу… Я пытаюсь… Проклятие!

И в порыве чувств вельможа заметался по кабинету. Руал наблюдал за ним, почесывая переносицу.

Обессилев, герцог снова рухнул в кресло, являя собой воплощенное отчаяние. Кабан над его головой потерял значительную часть своей свирепости и, по-видимому, впал в уныние.

– Итак, я явился вовремя, – веско сказал Руал, выдержав паузу.

Герцог, угнетенный позором, поднял на него мутные глаза:

– Проси, что хочешь, ты, ведун… Любые деньги… Если уж карты рассказали тебе о моем горе, то уж, наверно, они знают, как ему помочь!

– Карты знают, – тонко улыбнулся Ильмарранен.

Сейчас этот опасный самодур был в его власти – ненадолго, но зато крепко и полностью.

– Картам ведомо многое, – Руал встал, не собираясь попусту тратить отпущенное ему время. – О плате договоримся вперед.

Герцог закивал, а Ильмарранен быстро взглянул на туалетный столик, вдруг испугавшись, что ящерица была всего лишь наваждением. Но нет – на него так же внимательно смотрели изумрудные глаза.

Он хотел провести пальцем по ее изящно изогнутой спинке – но не посмел. Высвободил ее осторожно из беспорядочной толпы дурно пахнущих флаконов, посадил себе на ладонь… Она уселась просто и удобно.

– Вот моя плата, – сказал Руал.

Вельможа крякнул.

…Утром следующего дня замок лихорадило.

Лакеи и прачки, конюхи и кучер, повара с поварятами и дворецкий во главе дюжины горничных метались, забросив дневные дела, подобно муравьям из разоренного муравейника.

Знахарь, прибывший невесть откуда и таинственным образом завоевавший доверие герцога, был в центре этой суеты и отдавал распоряжения, от которых бросало в пот даже видавшую виды матрону-интендантшу.

– Крыс понадобится дюжина или две… – серьезно и сосредоточенно объяснял знахарь. – Мизинец на правой крысиной лапке обладает силой, о которой известно не всем, о, не всем!

Руал победоносно оглядел собравшуюся челядь и продолжал:

– Далее – яйцо кукушки. Ищите, бездельники, это приказ господина герцога! – прикрикнул он, заметив некоторое замешательство. – Ошейник лучшей собаки… – он загибал пальцы один за другим, – ржавчина с колодезного ворота…

Люди шептались, пожимали плечами – они не подозревали, по-видимому, о несчастье своего господина и не могли даже предположить, что задумал самозваный знахарь.

А у Руала уже не хватало пальцев для загибания:

– Гвоздь из подковы издохшей кобылы… Нет, жеребец не подходит. Кобыла, умершая своей смертью. Ищите! Ах, в прошлом году? Но гвоздь-то цел? Прекрасно, доставьте! – Тут Руал обнаружил в толпе егеря, к седлу которого был вчера привязан, и ласково распорядился, ткнув пальцем ему в грудь: – Ты и доставь! Подкову можно брать любую, но кобылу – раскопаешь… Доставишь лично господину герцогу, дружок, только не вздумай хитрить, а то…

Егерь побледнел и удалился, шатаясь. Руал проводил его отеческой улыбкой и продолжал:

– Локоны двенадцати девственниц… Веревка от погребального колокола… Кстати, – Ильмарранен обернулся к дворецкому, – пошлите кого-нибудь на кладбище, мне нужен чертополох с могилы утопленника.

Дворецкий что-то прошептал ему на ухо, Руал презрительно поднял брови:

– Не может быть, чтобы не было такой могилы. В крайнем случае придется кого-нибудь утопить… Лучше найдите сразу, дружок. – И Руал доверительно заглянул дворецкому в глаза. – Зелье должно быть составлено прежде, чем солнце коснется горизонта… – озабоченно твердил он потом обнадеженному герцогу. – До момента, пока диск его не скроется полностью, надлежит провести обряд освящения любовного напитка. Все должно быть исполнено с точностью до мгновения, но потом, ваша благородная светлость, вы будете вознаграждены…

Руал, впрочем, тоже рассчитывал на некоторое вознаграждение. Он был не из тех, кто просто так прощает унижение и страх.

– Соберите помет бурой курицы, добудьте жженых перьев и личинок богомола… – диктовал он дворецкому с мстительным сладострастием. Герцог нервно ежился и все более мрачнел по мере того, как прояснялся состав любовного напитка. Оставшись со знахарем наедине, он пытался робко возражать, но Руал ласково ответствовал: – О, как вы будете вознаграждены, ваша благородная светлость!

Перед заходом солнца запах духов в кабинете герцога окончательно побежден был другим запахом, мощным, пронзительным, как визг умирающего под ножом поросенка. Обладающий тонким обонянием вельможа держался за нос.

– Время приходит! – объявил Марран. – Напиток готов. Вашу светлость ждет обряд – и сразу за тем ночь восхитительных утех!

Герцог болезненно закашлялся.

Двор замка был полон возбужденных, заинтригованных людей. На башне дежурил поваренок, обязанный сообщать о положении солнца по отношению к горизонту. Погасли печи на кухне, опустела людская, даже стражники у подъемного моста оставили свой пост и вместе со всеми пялились на герцогские окна.

На высоком балконе в покоях герцогини маячила фигура затворницы.

А муж и повелитель готовился к ночи восхитительных утех. В одеянии, состоящем из одной только веревки с погребального колокола, которая была снабжена кисточкой из локонов двенадцати девственниц, в ошейнике лучшей собаки на красной мясистой шее, герцог переступал босыми ножищами прямо на каменном полу. В одной руке несчастный муж удерживал чашу с напитком, на поверхности которого плавали жженые перья, а другой плотно зажимал покрасневшие ноздри.

– Де богу больше… – шептал он страдальчески.

– Уже-е! – заверещал с башни поваренок-наблюдатель. – Солнце садится!

– Время! – прошептал лихорадочно возбужденный Руал. – Начинаем обряд! Повторяйте за мной, только громко! Чем громче вы произнесете сейчас заклинание, тем сильнее будет… Ну, вы понимаете… Начинаем!

И собравшиеся во дворе люди присели, как один, от удивления и страха, когда из герцогских покоев донесся вдруг истошный вопль:

– Ба-ра-ха-ра-а! Мнлиа-у-у!

Заохали женщины, зашептались мужчины. Не будучи посвященными в тщательно хранимую герцогом тайну, они строили сейчас самые фантастические предположения. А герцог то мощно ревел, то визжал, срывая голос:

– Ха-за-вздра-а! Хо-зо-вздро-о!

В короткий промежуток между его завываниями ухитрился-таки вклиниться поваренок с башни:

– Все! Солнце село!

Вопли оборвались.

– Пейте! – воскликнул Руал и ловко бросил в чашу с напитком гвоздь из подковы издохшей кобылы. – Пейте залпом и идите к ней!

От первого глотка глаза герцога вылезли на лоб, поэтому он не видел, как довольно, мстительно усмехнулся знахарь.

В чаше остался только гвоздь. Герцог кашлял, согнувшись в три погибели. Когда он поднял глаза, лицо Руала вновь было внимательным и участливым:

– Идите… Но помните – с каждым шагом следует выдергивать по волоску девственницы из этого пучка… Нельзя ошибиться, нельзя пропустить шаг или выдернуть сразу два… Идите же, ваша светлость!

Герцог, шатаясь, двинулся к лестнице. Руал слышал шлепанье его подошв и сосредоточенное бормотание – тот отсчитывал волоски.

Руал подождал, пока шаги отдалились, и опрометью кинулся к окну. Толпа встретила его появление возбужденным гулом, но Марран смотрел не вниз, во двор, а на розовое закатное небо. К нему он и обратился с высокопарной речью:

– О небо! Верни его благородной светлости способность любить госпожу герцогиню и любую женщину, какую он пожелает! Верни ему эту возможность, которой он давно уже лишен! Сделай это, о небо! Ты знаешь, как трудно здоровому мужчине быть похожим на евнуха!

Толпа притихла при его первых словах, в ошарашенном молчании выслушала всю эту речь и наконец взорвалась потрясенными возгласами. Руал до половины высунулся из окна и протянул руку, указывая на балкон герцогини:

– А теперь к господину герцогу вернется его сила! Да свершится!

Восторженные вопли были ему ответом. Люди, сгрудившись под окнами, лезли друг другу на плечи, задирали головы и тыкали пальцами в сторону высокого балкона.

Руал перевел дух и потихоньку отошел от окна.

Днем ему удалось изучить расположение лестниц и коридоров, и все равно он едва не заблудился, спеша к выходу.

Где-то в глубине замка шлепал герцог, помечая свой путь волосками двенадцати девственниц.

Кони, оставленные в конюшне без присмотра, переминались с ноги на ногу. Марран вывел наспех оседланного вороного жеребца.

Мост был поднят. Руал взялся за рукоятки ржавого ворота – тот поворачивался невероятно трудно, рывками.

Мост медленно опускался; вот между его темным краем и стеной показалось быстро растущее небо, и проем все увеличивался. Руал крутил, надрываясь.

Мост наконец-то лег поперек рва, открывая дорогу к спасению.

Герцог, вероятно, уже заключил жену в объятия.

Руал вскочил в седло.

Унося ноги, он не мог слышать проклятий оскандалившегося герцога, сдавленного хохота его челяди и издевательств герцогини. Он не видел, как снаряжалась погоня, какие страшные отдавались приказы, – несясь во весь опор по темному лесу, он придерживал спрятанную во внутреннем кармане золотую ящерицу, награду за труды.

Местечко Карат было первым более или менее большим городом на нашем пути. Его узкие улочки были любовно вымощены булыжником, мастерские и лавки снабжены искусными вывесками, а жители чрезвычайно чванливы – самый последний местный бродяга смотрел на приезжих с высокомерием принца.

Мы остановились, как водится, в лучшей гостинице. Она оказалась весьма пристойным, внушительным каменным зданием, а отведенные нам многокомнатные апартаменты были просто-таки хороши. Хозяин гостиницы, на которого произвело впечатление мое магическое величие, сам показал нам комнаты и даже помог слугам внести багаж, при этом не теряя, впрочем, своего накрахмаленного достоинства.

Мне торжественно было предложено вписать свое имя в гостиничную книгу, что я и сделал, нацарапав поперек разлинованной страницы: «Великий маг Дамир, путешествующий по собственной надобности в сопровождении слуги».

Когда за хозяином закрылись створчатые двери, Ларт, пребывавший в добром расположении духа, одним махом смял мою роскошную постель под шелковым балдахином.

– Наконец-то… – пробормотал он, вытягивая ноги в запыленных ботфортах.

Действительно, слишком много было у нас за плечами скверных трактиров и грязных постоялых дворов.

Я подошел к окну – прямо напротив гостиницы помещалась ратуша, огромные башенные часы показывали полпятого, а внизу лежала залитая послеполуденным солнцем главная площадь города Карата. Зазывали торговцы, чинно шествовали солидные горожане, и шатались уличные мальчишки; прямо под окнами простучала башмачками хорошенькая цветочница, почувствовала мой взгляд, подняла голову – и прелестно покраснела. Я вспомнил со сладким волнением, что на мне черный с золотом костюм чародея, и снисходительно ей улыбнулся. Она оступилась, прохромала несколько шагов и, обернувшись, стрельнула в меня глазками через плечо.

О да, это был город – место, сулящее огромные возможности.

– Не будем терять время, – сказал Ларт у меня за спиной. – Через полчаса ты получишь приглашение.

У меня заколотилось сердце; я быстро обернулся, но, наученный опытом, не стал ничего спрашивать.

Ларт забросил ногу на ногу.

– Тебя пригласят к мэру на званый вечер, собираемый в честь посещения города одним именитым путником… Ты догадываешься, каким?

Я раскрыл рот. Пожалуй, это было даже слишком.

– Там будет вся знать города, – продолжал между тем Ларт, – а также цеховые мастера, начальник стражи и так далее, все с женами и дочерьми. Предупреждаю: тебя захотят женить. Соглашаться или нет – твое дело.

Я растерянно, глупо улыбнулся.

– Далее, – Ларт потянулся и сел. – Там будут крупнейшие купцы-толстосумы. Тебя, возможно, захотят подкупить.

Я не выдержал и спросил неуверенно:

– Зачем?

Ларт раздраженно тряхнул головой:

– Помолчи… Всегда найдется зачем… Я все это рассказываю не для того, чтобы выслушивать глупые вопросы… Итак, магов там не будет, кроме, естественно, тебя. Ты, конечно, велик и могуществен, об этом уж я позабочусь. Твое же дело – по секрету сообщить всем и каждому, что тебе известна тайна. Неслыханная тайна… Говори, хвастайся, привлекай внимание. Ты сейчас – приманка.

– Приманка? – переспросил я, вздрогнув.

Ларт досадливо поморщился:

– В переносном смысле… Мне нужны слухи, мне нужен интерес к твоей персоне… Клянусь канарейкой, кое-кто давно должен был проявить к тебе интерес!

И он принялся вышагивать по комнате, со зловещим видом потирая руки:

– Должно быть что-то… Она себя проявит… Давно пора, или Орвин рехнулся окончательно!

– Хозяин, – спросил я осторожно, – мы все еще ищем Третью Силу?

Он приостановился. Сказал после паузы:

– Мы ищем того, кто укажет на того, кто знает, что это такое.

Последние его слова потонули в реве башенных часов, пробивших пять. И, едва стих последний удар, в створчатую дверь тихонько поскреблись:

– Господин волшебник… Вам послание…

– Это приглашение, – пробормотал Ларт.

…Это действительно было приглашение – розовый листок бумаги, разукрашенный, надушенный и, по-моему, даже напомаженный. В правом верхнем углу его красовался герб города Карата, сплошь состоящий из грозных и величественных символов: копий, пик и оскаленных львов. В центре, в витиеватой рамке, содержался напыщенный текст с нижайшей просьбой к господину волшебнику посетить званый вечер господина мэра в ратуше, в восемь часов.

Мы явились в половине девятого.

Я в парадном бархатном одеянии шествовал впереди, всем своим видом призывая к почтению. Чуть поотстав, за мной следовал Ларт в простой темной одежде. Стража у входа в ратушу поклонилась нам, скрежеща железными панцирями.

Следующие полчаса я принимал изъявления преданности. Дамы приседали в реверансах, томно улыбались, задевая меня жесткими кринолинами. Ровно и ярко горели свечи в канделябрах, сновали деловитые лакеи. Я блуждал в щебечущем лесу из кружев и перьев, пожимал какие-то руки, некоторые из них целовал – не уверен, что именно те, которые нужно. Мэр, невысокий лысоватый человечек, кивал и улыбался, улыбался и кивал. Ларта что-то давно не было видно.

В приоткрытые двери соседней залы мне удалось разглядеть длинный, пышно накрытый стол. Сердце мое радостно затрепетало в предвкушении пира.

Но приглашения за стол не последовало, а вместо этого разодетая в пух и прах толпа потихоньку просочилась в другое помещение, оказавшееся залом заседаний. По-видимому, здесь собирался совет городских старшин. Мэр занял привычное ему кресло на возвышении, остальные устроились на длинных деревянных скамьях.

Оказавшись торжественно водворенным на почетное место около мэра, я вспомнил вдруг о задании Ларта и сообразил с ужасом, что пока и не пытался его выполнить, более того – переступив порог ратуши, еще не произнес ни одной членораздельной фразы. Я завертел головой, ища, с кем бы поделиться знанием ужасной тайны, но в этот момент мэр поднялся и зазвонил в колокольчик:

– Дорогие сограждане… Сливки нашего общества собрались здесь, чтобы поприветствовать дорогого гостя, чей визит…

Сливки общества вдруг ахнули в один голос. Кресло подо мной качнулось, и я обнаружил вдруг, что оно свободно висит в воздухе – довольно высоко.

«Ларт!» – подумал я, покрываясь потом и изо всех сил сжимая пальцы на подлокотнике.

Справившись с замешательством, сливки общества зааплодировали. Мэр хлопал громче всех:

– Да, господа! Нечасто нас посещают маги, подобные господину Дамиру, хотя, по правде говоря, наш город не из последних, ох, не из последних! В прошлом месяце городская казна пополнилась налогом с цеха скорняков, а цех бондарей вернул долг с позапрошлого месяца… Из этих денег половина пошла на починку западной стены, а половина второй половины израсходуется на фейерверк в честь Дня Премноголикования, оставшиеся же деньги…

Я лихорадочно искал глазами Ларта, но его не было. Зал шептался, тихо возился, однако не проявлял открытого нетерпения. Мое кресло покачивалось над полом, никого не удивляя, а речь мэра лилась, как сонная равнинная река, которой еще далеко до моря.

В зале становилось душно; дамы все решительнее работали веерами. Мой парадный бархатный костюм облепил меня, как сплошной кусок пластыря.

– Мои сограждане, надеюсь, оценили уже мою скромность и честность… – журчал мэр.

Я вспомнил, что обед давно прошел, а ужин еще не наступил, и у меня нестерпимо засосало под ложечкой. Потом затекла спина, а пальцы на подлокотниках свело судорогой. Потом пересохли губы, и это было хуже всего, потому что стакан с водой помещался на столике перед мэром и я не мог до него дотянуться. Я ворочал во рту сухим языком и с тоской думал, что приказ Ларта теперь невыполним, поскольку честный и скромный мэр никогда не заткнется.

И тут я увидел хозяина.

Ларт стоял в боковом проходе, полускрытый бархатной портьерой, и оживленно беседовал с буфетчицей. О том, что это именно буфетчица, я догадался по огромному подносу с прохладительными напитками, который она держала перед собой. Вот Легиар взял с подноса тонконогий бокал, пригубил золотисто-янтарную, искристую жидкость… У меня на глазах выступили злые слезы.

Ларт оглянулся, будто его окликнули, и дружески кивнул мэру. Тот закашлялся, словно поперхнувшись; речь его оборвалась. Зал заинтригованно наблюдал, как красноречивый отец города, тщетно пытаясь заговорить снова, выдавливает из себя одно только жалкое шипение.

Сдавшись наконец, мэр бросил на сограждан укоризненный взгляд и махнул рукой, будто отгоняя муху. Жест этот был сигналом.

Сливки общества, опрокидывая скамьи, кинулись к выходу и дальше – туда, где давно ждал их накрытый стол. Мое кресло с грохотом рухнуло на пол. Хромая, растирая затекшие ноги, я отправился вслед.

К моему появлению за столом не осталось свободных мест. Звенели вилки, да работали челюсти, перемалывая изысканные яства. Я подошел к восседающему во главе стола мэру и сказал, пытаясь напустить на себя таинственность:

– О, как трудно носить в себе ужасные тайны…

Мэр скосил на меня глаза, не отрываясь от тарелки, и приветливо растянул лоснящиеся от жира губы, не переставая при этом жевать:

– …ая асть ше ение, осподин шебник!

Я некоторое время потоптался рядом, но мэр, по-видимому, счел эту фразу достаточной и вполне убедительной, а поэтому, урча, продолжал трапезу, не удостаивая меня вниманием. Потоптавшись, я отправился в обход длинного стола, огибая его по часовой стрелке.

Пиршество достигло апогея. Я то и дело заговаривал с едоками, но это было так же бесполезно, как предлагать токующему глухарю ознакомиться с правилами правописания. Носившиеся с подносами лакеи время от времени налетали на меня, грозя сбить с ног. Увертываясь от них, я в какой-то момент оступился, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и чудесным образом оказался утонувшим в нежно-розовом, пышном кринолине.