Навья сказка: Проклятье Кащея

Глава 24: Поиск

" Тебя он не призовёт, моя девочка пропала"

Кащей вышел из библиотеки, ещё ощущая запах гари. Тройняшки Горынычи — огнедышащие, бестолковые и вечно снующие по пансионату, как ураган, — заядлые бунтари умудрились спалить почти весь отдел древних свитков. Библиотекари , кикиморы и дворовой носились с вёдрами, заливая шипящие, опалённые, пожжённые полки. Мор стоял в стороне, молча смотрел, как все суетятся, и молчал.

Удивительно, но он не злился, раньше он бы разметал всех, кто посмел нарушить порядок, а теперь он просто стоял и смотрел, ощущая долгожданный покой. Когда он вышел в коридор, на него налетела толпа учеников:

— Господин директор, правда, что Горынычи теперь будут отрабатывать в подвалах или в соляных шахтах?

— Можно нам посмотреть на пожар? А вы злитесь?

Студенты не боялись. Обычно все шарахались от Мора, жались к стенам, опускали глаза, а сегодня обступили, заглядывали в лицо и говорили как с равным себе:

Мор посмотрел на них, на их живые, любопытные лица, и вдруг поймал себя на мысли, что ему это приятно, что ему нравится то, что они рядом с ним, что они его не боятся и относятся к нему теперь иначе.

— Идите, — сказал Кащей почти мягко, — не шумите только.

Ученики разбежались, смеясь и толкаясь. Мор двинулся дальше. Он вышел на улицу и не торопясь отправился к иве. Остановившись у камня, он заправил волосы за ухо и не почувствовал её запаха — ни мяты, ни тепла. Кащей слышал запах дворовых трав, ощущал запах учеников, их мокрые следы и даже Ягу в её огороде. Но Оляну он не чуял.

Он открыл глаза.

— Где ты? — сказал он негромко.

Мор повернулся к озеру, над водой разносилось спокойное, тягучее пение, оно разливалось по поверхности мягким одеялом. Русалки лежали на каменных выступах довольные, как кошки на солнце. Они гладили свои бёдра, перебирали длинные волосы, улыбались ничему.

— Слишком вы довольны, — сказал Мор.

Утопленницы не вздрогнули, они знали, что он придёт. Мор подошёл к воде, остановился у её кромки. Мира приоткрыла один глаз, сладко потянулась и поплыла хозяину навстречу.

— Мы не видели твоей Оли, — проговорила Лада, не поднимая головы.

— Мы не должны следить за твоей избранницей, — добавила обиженно Зарина, поглаживая себя по плечу, — это не наша забота.

Мор молчал. Его лицо оставалось спокойным, почти безразличным, но внутри, глубоко в груди, начинало холодать сильнее обычного. Какая-то пустота, которая раньше была ему привычной, теперь ныла болезненными пиками.

— Она здесь была, — сказал он.

— Может, и была, — лениво ответила Мира, — но мы не знаем, куда она делась. Мы просто плавали в воде.

Кащей усмехнулся.

Русалки замерли на мгновение, и над водой разнеслась тишина. Лада ударила ладошкой по воде и, отвернувшись, демонстративно бросила, обращаясь к Кащею:

— Мы никого не ели, если что...

— Я спрашиваю, что вы сделали?

Он шагнул в воду. Русалки зашипели и поторопились забиться вглубь, но он успел схватить Миру за запястье. Она дёрнулась и зашипела громче, но Мор держал её достаточно крепко.

— Что вы сделали — проговорил он тихо, и в голосе звенела сталь.

— Мы лишь выполнили приказ повелителя, — выдохнула утопленница. — Мы не звали… Она сама…

Мор замер. Пальцы Миры в его руках дрогнули. Он мгновенно схватил русалку за горло. Его пальцы стиснули её бледную шею, и в тот же миг руки начали излучать фиолетовое свечение — холодное, зловещее.

Мира забилась в конвульсиях, глаза её расширились, в них плескался животный страх.

— Кого приказ вы исполнили?! — рявкнул Мор.

— В чертог… к Чернобогу… — прохрипела она.

Мира обмякла в его руках, её тело пошло ко дну, медленно опускаясь в темноту, волосы стелились за ней, как водоросли. Кащей выпрямился и, не смотря на то, как бледное тело русалки скрывается в толще воды, пошел прочь.Утопленницы зашипели.

— Душегуб! — закричала Лада.

— Чудовище! — взвизгнула Зарина. — Монстр!

Они обступали его, сверкая зубами и взмахивая руками.

— Ты никогда не будешь человеком! Ты заслужил проклятье!

Мор стоял неподвижно.

— Убирайтесь, — тихо сказал он, и голос его прозвучал как приказ, от которого стыла вода.

Но русалки не унимались.Кащей направился к берегу, оставляя за собой на водной глади тонкую ледяную корку. Этот слой льда расходился от его ног, покрывая чёрную поверхность реки холодным панцирем и стирая рябь, которая обычно нарушала тишину его размышлений. Русалки замерли у камней, их глаза, полные ненависти и страха, мерцали в сумерках.

Мор шёл по саду, не чувствуя ног. Сад пах травами, но её запаха он больше не ощущал. В голове крутилась только одна назойливая мысль: «Жива ли ещё девчонка?»

Когда Кащей дошёл до сторожки Яги, дверь открылась, не дожидаясь его стука. Яга стояла на пороге; её серое лицо исказилось волнением, а руки дрожали. Она сразу поняла по его виду, что… что-то случилось.

— Что стряслось? — спросила ведьма тяжёлым, глухим голосом.

Мор остановился перед чуром.

— Чернобог забрал её, — проговорил он ровно, без надрыва.

Яга замерла, потом вздохнула — и вдруг закричала:

— Я знала! Я знала, что нельзя тебе с ней быть! Что ты её погубишь! Она ведь ребёнок, она не знала, что её ждёт!

Яга занесла руку на Мора, но не ударила, лишь стояла, тяжело дыша, и в её глазах метались боль и бессилие.

— Вернёшь ли ты мою дочь? — прошептала она, и голос её треснул, как тонкий лёд.

— Верну, — сказал Мор, глядя ей прямо в глаза.

Она смотрела на него, не отрываясь.

— И как же ты собираешься туда попасть? Чернобог не пускает незваных. Ты его слуга. Ты можешь явиться, только если он тебя призовёт, а он этого не сделает.

Мор молчал. На его лице отразились усталость, раздражение и обречённость.

— Я не знаю, — наконец произнёс он.

Яга лишь покачала головой.

— Только Вий может тебе помочь. Он знает Чернобога лучше, чем кто-либо. Он знает, как войти в его чертоги без призыва. Но он не станет тебя слушать, если ты придёшь просто так, тебя, Кащей, ждёт испытание.

Мор кивнул.

— Я готов к любому испытанию, ведьма. Я верну твою дочь.

Мор знал, где живёт Вий. Знал всегда. Но он никогда не приходил к нему. Вий породил первого Кащея — сделал его сильным и особенным, своим ребёнком. А когда Чернобог наложил проклятие, Вий ничего не сделал лишь промолчал. Позволил тьме сожрать свой род, позволил судьбе идти своим чередом.

Мор спустился в землю. Гордыня больше не велела ему задирать подбородок к верху, теперь Кащей сам управлял своей гордыней. Он смиренно опустился на колени и, опускаясь по земляному туннелю вниз, был готов предстать перед древней силой слабым и сломленным.

Когда он вышел в пещеру, увидел сразу, как в центре, ушедший в землю по пояс, сидел огромный, страшный, с железным лицом и веками, опущенными до самой земли, великий Вий. Корни шевелились вокруг него, словно живые, шептали что-то на забытом языке.

— Я знал, что ты придёшь, — голос шёл отовсюду, будто сама земля говорила с ним. — И знаю, зачем.

— Тогда скажи, что мне делать, — проговорил Мор, поднимаясь на ноги.

— Сначала докажи, что готов, — Вий подал знак, и тени-помощники поднесли к его веку длинные железные вилы.

— Смотри, — произнёс Вий. — Я проверю тебя истиной. От моего взгляда не выживает никто. И, может быть, ты тоже не выживешь. Но если сердце твоё искренне, а помыслы чисты — я тебя пощажу.

Веки поднялись, из-под них хлынула тьма — первородная, абсолютная, древняя. Она жгла, словно кислота, разъедала саму суть, добиралась до костей и кричала внутри его черепа.

Мор закричал. Тело Кащея начало распадаться: кожа слезала лоскутами, обнажая мясо; мышцы плавились, обнажая кости; кости трещали, рассыпались и срастались заново — только чтобы снова рассыпаться. Боль была не просто физической: она рвала душу на части, вытаскивала наружу все страхи, все грехи, все сомнения.

— Больно… — кричал Кащей. — Больно!

— Терпи, — голос Вия был спокоен, равнодушен, — ты хотел испытания, так терпи.

Кожа Мора снова нарастала и снова слезала; мясо горело, восстанавливалось и горело. Кащей был живым — и мертвым одновременно. Он падал и поднимался, сгорал и возрождался в бесконечном цикле боли, пока пепел прошлых костей не заливался горелой плотью.

Мор упал на колени. Конвульсии били его тело, из горла рвались дикие, нечеловеческие, дрожащие звуки — то ли крик, то ли молитва. Он уже не понимал, где кончается боль и начинается.

Вий опустил веки. Тени убрали вилы. Пещера снова погрузилась в тяжёлый полумрак, и только корни продолжали шевелиться, будто обсуждали увиденное.

— Ты выдержал, — пророкотал Вий, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Не многие способны вынести мой взгляд и остаться собой. Ты не солгал. Ты действительно искренен в своих намерениях.

Мор с трудом поднялся, опираясь на дрожащую руку. Кожа была целой, но под ней всё ещё гудела чужая сила, будто в венах текла не кровь, а расплавленный металл.

— Скажи, как пройти к Чернобогу, — прохрипел он.

Вий помолчал, словно взвешивая каждое слово.

— У Чернобога есть потайной ход под корнями Мирового древа, — проговорил он медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Там, где Навь встречается с Явью, ты сможешь пройти, только если у тебя будет проводник.

— Где его взять? — спросил Мор, голос его звучал хрипло, ещё не до конца оправившись после испытания.

— Яга даст тебе клубок, — ответил Вий. — Он приведёт тебя. Не заблудишься.

Кащей моргнул, переваривая услышанное, и заметил, как в голосе Вия проскользнуло что-то новое некая нежность, спрятанная за вековой тяжестью.

— Ты не просто страж, — продолжил Вий, глядя на него сквозь опущенные веки. — Ты — потомок. Первый из рода Кащеев, кто пришёл ко мне добровольно. Первый, кто выдержал мой взгляд. Первый, кто полюбил кого-то больше, чем себя.

Мор нахмурился.

— И я верну её.

Вий чуть склонил лицо, словно принимая эту клятву.

— Верни, — повторил он. — И тогда, может быть, проклятие на тебе и закончится.

Если спасёшь её — приведи ко мне. Я хочу ещё раз услышать её голос.

Вернувшись к старухе, Кащей поведал всё, что рассказал ему Вий. Ведьма долго копошилась в недрах своих ящиков, полок, хранилищ — и наконец достала старый пыльный клубок.

Клубок был из тёмно-багровой нити — старой, потёртой, местами проеденной временем, но всё ещё тёплой и даже живой, казалось, что клубок дышит.

— Отведи меня к корням Мирового древа, — проговорил Мор. — Туда, где Навь встречается с Явью. Туда, где Правь когда-то повелевала и Ирий светился в небесах…

Клубок дрогнул. Он мягко выскользнул из его руки и покатился по каменному полу, оставляя за собой тонкую светящуюся дорожку.

Шаг, второй, третий… Клубок катился ровно, уверенно, не сбиваясь с пути. Он вывел Мора из сторожки, провёл через сад, мимо молчаливых идолов, дальше — в дикие заросли, где даже ветер стеснялся шептать былые истории.

Потом начались соты пространств, которые не были ни комнатами, ни коридорами: они перетекали друг в друга, как ячейки в пчелином улье, только пустые. Стены скользили под пальцами, а тишина давила на уши, будто хотела выжать из головы все мысли.Клубок вёл вперёд, и Мор шёл за ним, уже не видя ни стен, ни потолка — только тонкую нить, пульсирующую в темноте. Он не знал, сколько прошло времени: может, час, может, день, а может, и вечность. Но клубок не останавливался. Он катился вперёд по только ему ведомому пути.

И вдруг впереди появился свет — золотой и тёплый, разливающийся откудато из-под земли. Мор остановился и поднял голову.

Перед ним стояло Мировое древо — величественное, могучее. Его ствол уходил ввысь, теряясь в зелёном небе. Кора была золотой, но от корней вверх дерево высохло, посерело, будто время выпило из него жизнь.

— Правь забыта… — прошептал Мор. — Боги спят…

Он поднял взгляд выше. Где-то далеко, в зелёном небе, парил летающий остров — недосягаемый, тихий, там, где когда-то жили боги.

— Тихий край… — проговорил Мор, глядя на него долго, будто хотел запомнить каждую линию.

Потом Кащей опустил взгляд к корням. Древо разверзлось: корни разошлись в стороны, обнажая тёмный проход, чёрный, как глоток бездны.

— Я иду, Оля, — сказал он тихо, и голос его не дрогнул.

Мор шагнул внутрь.

Глава 25: Незваный гость

"Не уж то ты собрался умирать"

Оля сидела за длинным медным столом — его начала и края не было видно. Оба конца уходили в мрак, поглощающий свет расставленных вдоль столешницы свечей. Тусклый свет придавал и без того гнетущей атмосфере больше напряжения и чувства обречённости. Она, сидя посередине за столом, с боязливым любопытством изучала многоликие морды тех, кто скрывался в тени, иногда высовывая пятаки на свет. Она не знала, кто они, какое у них название и почему они так пристально глядят ей в глаза. На столе в серебряных блюдах красовались и благоухали съестные шедевры: печёная рыба, жареные куры, поросята и обилие квашеных овощей, обставленных пиалами с гарниром.

Девушка чувствовала, как голод внутри растёт, и при виде ароматного мяса у неё разливалась горькая слюна, а пальцы впивались в подол платья. Она сомкнула зубы, глядя на хрипящего напротив бога. Он смотрел на неё пристально, не отрывая взгляда, не моргая, изучая овальными зрачками бледное лицо.

Чернобог срывал с костей мясо и, не прожёвывая, заливал в рот вино. Он рычал от удовольствия; жир капал с острых пальцев на полированное дерево.

— Почему не ешь? — спросил он.

— Я не хочу, — ответила Оля.

Чернобог выдвинул челюсть вперёд и недовольно придвинул блюдо ближе к гостье

— Ешь, или я сам тебя накормлю.

Оляна сжала челюсть и, не поднимая глаз от стола, запустила пальцы в еду.

Наблюдая за ней, бог произнёс:

— Правду говорили русалки, хороша.

Оля, игнорируя слова собеседника, жадно вгрызалась в бедро перепёлки. Стыд и вина заливали её щёки плотным румянцем. Девушка винила себя за слабость и отсутствие выдержки, но голод накатывал, словно волна, которой не было сил сопротивляться.

— Достаточно, — неожиданно рявкнул Чернобог. — Мне скучно.

Оляна схватила салфетку со стола, промокнула грязные руки и застыла.

Чернобог, хрипя, встал со стула и лёгким прыжком запрыгнул на стол. Склонившись над девушкой, он протянул руку:

— Потанцуй со мной, девица.

Он рывком поднял её к себе на стол. Копыта сносили тарелки и чашки. Он прижимал её так крепко, что она едва могла дышать. Сквозь латанный тулуп из плотной кожи, Оля ощущала запах чудовища , ей казалось, что бог пахнет слезами людей.

Она двигалась механически, не думая, не размышляя, надеясь, что вскоре её просто отпустят домой. Чернобог вёл её по столу, среди осколков посуды, он наслаждался напряжением и ужасом, исходящими от побелевшей девушки.

— Знаешь ли ты, сколько я поведал на своём веку? — промурлыкал он.

Морда с человеческим ликом исказилась в лёгкой усмешке.

— Сколько душ я испил... Сколько тел мне сносили в древние времена жалкие куски мяса...

Оляна вскинула голову и посмотрела богу в лицо.

— Ты столько времени провёл здесь… — спросила она, и голос её дрогнул. — Неужели тебе не было одиноко?

Чернобог замер — и вдруг взревел. Львиный раскатистый смех вырвался из его груди, эхом прокатился по залу и едва не погасил огонь свечей.

— Глупая! — прорычал он, наклоняясь к ней так близко, что воздух между ними стал густым и горячим. — Что ты понимаешь в наслаждении?

Он резко наклонил её вниз, сгибаясь над ней, всматриваясь в нежные линии её ключиц. Оля вжималась в его руки, боясь упасть, напрягалась всем телом, цеплясь пальцами за его кисти.

Его жёлтые глаза скользили по её шее, плечам, груди — он разглядывал её, как вещь, выставленную на обозрение. Она не смотрела в ответ: ни на его лицо, ни в эти нечеловеческие глаза, и краем глаза всё равно заметила блеск за тугой рубахой.

За кожей, туго обтягивавшей его торс, с изнанки тускло мерцала серебряная игла. Почти незаметная — призрачная, тонкая, словно застывший луч лунного света. Игла пульсировала в такт дыханию Чернобога, будто жила своей отдельной, зловещей жизнью.

Оля судорожно глотнула, чувствуя, как холод ползёт по спине.

— Что ты там ищешь? — спросил он, перехватив её взгляд.

Она быстро отвернулась.

— Ничего… — прошептала она. — Просто смотрю.

Он усмехнулся.

— Смотри, я не прячусь.

Когда музыка стихла, Чернобог сошёл со стола и вальяжно опустился на свой стул. Оляна осталась стоять перед ним, словно кукла. Платье, подаренное к новоселью, облегало её: тонкие шёлковые нити подчёркивали изгибы талии, а подол мягко обвивал линии бёдер. Диадема сверкала на её голове, отражая искры свечей.

— Превосходно, — протянул повелитель, разглядывая её.

— Зачем ты меня забрал? — спросила Оля.

— Потому что русалки рассказали о тебе, — лениво ответил он.

— И мне стало любопытно.

Она присела на край стола, подогнув под себя ноги, и вежливо спросила:

— Я вернусь домой?

— Зачем? — хмыкнул бог, ковыряя что-то в зубах.

— Меня будут искать? Мама Яга и Кощей...

Чернобог расхохотался ещё громче; смех его раскатился по залу, заставив задрожать пламя свечей.

— Милая, Оля, — сказал он, отсмеявшись, — сюда никогда не сможет войти. Мор, не в силах дойти до Чертога, пока я сам его не призову. Он привязан к своему месту. Он — слуга, а слуги не являются без зова хозяина.

Чернобог облизнул губы.

— Все эти годы ты заставлял его кормить души...

— Его вечность — моя плата за покой.

— Я не понимаю, — шепнула девушка — Чего ты боишься?

Чернобог замер на мгновение. Его жёлтые глаза стали пустыми — он смотрел кудато сквозь неё. Потом вдруг вскочил с места, размахивая руками, и заговорил быстро, горячо, будто не осознавая, что произносит вслух:

— У меня был брат. Он был таким же, как я, но по другую сторону мира. Он был живым голубцом — помогал людям, дарил свет. А потом произошёл сдвиг в пространстве, и время стало подругому пахнуть. Что-то случилось: на землю пришла новая жизнь и вытеснила моего брата и других богов. Люди отказались от них… Корни мирового древа высохли, а следом закаменела его крона. Но первобытный страх смерти в людях остался. И я до сих пор здесь — спасённый своей вечностью, терзаю души и играю в свои игрушки.

Он замолчал.

Оляна смотрела на него, не отрываясь.

— Ты боишься? — тихо сказала она.

Бог дёрнулся.

— Не боюсь! — рявкнул он. — Я — бог!

— Ты боишься, что тебя забудут, — прошептала она.

— Что однажды люди перестанут бояться смерти — и ты исчезнешь, как твой брат.

Чернобог смотрел на девушку, и лицо его исказилось.

— Ты не понимаешь, каково это — быть бессмертным в мире, который не хочет тебя помнить.

— Я знаю, — ответила Оля.

— Я знаю одного такого.

Он на мгновение замолчал.

— Ты умна, — наконец произнёс он. — Слишком умна.

— Ты не заберёшь мою душу, — сказала Оля. — Я принадлежу лишь одному.

Чернобог остановился. Он медленно повернулся к ней — в его глазах мелькнуло что- то тёмное и опасное. Он махнул рукой, и диадема на голове девушки сжалась.

— Ай! — вскрикнула Оляна, схватившись за виски.

— Когда ты будешь меня злить, — тихо произнёс он, — эта безделушка будет сжиматься сильнее. Пока ты не сойдёшь с ума, а твоя голова не лопнет, как тыква.

Оля замерла. Боль пульсировала в висках, но девушка всё равно не закричала.

— Думай, что говоришь! — рявкнул Чернобог.

Девушка спустилась на холодный пол, встала недалеко от него и, облокотившись на столешницу, тихо протянула:

— Можно мне пойти к себе?

Чернобог обернулся и прошипел:

— У нас с тобой ещё игры. Ты пахнешь Кощеем, а это неприемлемо. Я хочу, чтобы ты пахла мной.

— Прошу, не надо… — взмолилась Оля.

Чернобог склонился к ней. Она прохрипела, чувствуя его дыхание — холодное, чужое, пахнущее слезами и пеплом.

Оля замерла, словно сама тишина сковала её. Она не могла ни вдохнуть, ни двинуться. Время будто растворилось, оставив только звенящую пустоту, где дрожали все её внутренности.

И вдруг — резко, беспощадно, точно удар хлыста, — из темноты за спиной раздался голос:

— Убери от неё свои руки.

Чернобог замер. Даже тьма вокруг него на миг перестала пульсировать. Они обернулись одновременно.

В дверях стоял Мор — неподвижный, словно высеченный из самой стужи. Его глаза поглотила чернота: ни зрачков, ни белков — лишь бездонная, древняя тьма, в которой тонули все отражения. По полу вокруг него расползалось голубое ледяное плато: оно трещало, шептало проклятья, вздымалось иглами, а воздух над ним дрожал, пронизанный острыми, словно кристаллы, искрами. Он был в ярости, и эта ярость пылала голубым огнём.

На долю мгновения Чернобог позволил себе удивление: его жёлтые глаза чуть расширились, на звериной морде мелькнула почти забытая человеческая эмоция. Но уже в следующий миг он взял себя в руки. Выпрямившись, он будто натянул на себя тьму, как плащ. Фигура его стала ещё величественнее, чем прежде, а тьма вокруг сгустилась, наливаясь тяжестью. Тяжёлые копыта ударили по каменным плитам — по полу разбежались трещины.