Князь тишины. Том 2

Я ударил «морозным пламенем» — тем самым, что помогло против первого зверя. Сноп ледяных искр ударил в грудь ближайшего существа. Оно зашипело, отшатнулось, на его коже выступил иней…, но не более. Оно не рассыпалось, не взорвалось. Просто тряхнуло головой и снова двинулось вперед.

— Государь, они жрут магию! — закричал Глыбыч из кармана, но его голос потонул в визге тварей.

Одна из них прыгнула. Я едва успел уйти в сторону, полоснув ее шпагой. Лезвие вошло в плоть, но неглубоко — существо оказалось живучим, как та тварь в подвале. Оно взвыло, но тут же замахнулось дубиной.

Воскобойников бился как лев. Приклад его карабина описывал дуги, круша, ломая, отбрасывая. Он поймал момент и со всей силы врезал прикладом в висок одной из тварей. Хрустнули кости, существо рухнуло замертво. Четвертое.

— Еще один! — выдохнул он, разбивая прикладом морду очередному монстру. Но приклад треснул, разлетелся на щепки. Карабин превратился в бесполезную железку.

Но тварей оставалось двое. А мы выдохлись.

Я почувствовал, как магия уходит из меня быстрее, чем я успеваю ее восполнять. Эти твари не просто атаковали — они работали как живые насосы, вытягивая силу. Я пытался создать новый конструкт, но пальцы уже слушались плохо, а в голове неприятно зашумело. Откат…

Один из оставшихся монстров вдруг остановился, запрокинул голову и издал низкий, вибрирующий звук, похожий на горловое пение. Другой подхватил.

Воздух вокруг нас сгустился, стал вязким, как патока. Я попытался шагнуть — и не смог. Ноги словно приросли к земле. Воскобойников дернулся, выругался — и тоже застыл, скованный невидимыми путами.

— Что за… — начал он, но голос его оборвался.

Твари приблизились. Теперь, вблизи, я видел их лица — искаженные, с проваленными носами, с редкими, гнилыми зубами в вечно открытых ртах.

Одна из тварей — видимо, вожак — подошла ко мне вплотную. Ее слепые глаза уставились прямо на меня. Я попытался плюнуть в эту мерзкую морду, но челюсти не слушались. Магия держала крепко.

Существо наклонило голову, словно изучая меня. Потом медленно, с хлюпаньем, втянуло воздух — принюхалось. И вдруг на его обезображенном лице появилось нечто похожее на удивление. Оно обернулось к сородичу и издало серию гортанных звуков, похожих на речь.

— Глыбыч… — мысленно позвал я. — Что они говорят?

— Не совсем понимаю, государь, — отозвался камень. — Древний язык. Очень древний. Но одно слово разобрал… «Светлый». Они называют тебя «светлый». И спорят, везти ли вас к Хозяину или… или съесть сразу.

Тем временем твари обыскали нас. У меня отобрали шпагу, топорик. Слава Богу Глыбыча не забрали, приняв за обычный камешек.

Воскобойникова и меня связали какими-то скользкими, холодными ремнями, похожими на высушенные жилы. Магия все еще держала, сковывая каждое движение. Ткнули в спины — мол, идите.

Ничего не оставалось, как последовать вперед.

Мы миновали лес. Где-то позади остался дуб с застрявшей стрелой, остались наши припасы, хижина, надежда на скорый путь к Стене.

Твари двигались быстро, почти бесшумно, то и дело подгоняя нас.

— Держись, Павел Ильич, — прошептал я.

— Держусь… — еле слышно отозвался пристав. — Но, Саш… кажется, мы влипли.

— Это еще не конец, — ответил я, чувствуя, как внутри, сквозь усталость и бессилие, поднимается знакомая холодная волна ярости. — Это только начало.

Твари гнали нас вглубь Застенья, туда, где даже деревья росли криво и косо, где небо становилось все темнее, а воздух — тяжелее и гуще, пропитанный магией Тьмы. Здесь уже отчетливей ощущалось то, что произошло давным-давно. Ночь Тысячи Слез. Жуткая дикая битва магов, разрушивших один из Законов — столпов магии. Что из этого вышло? Невероятная по своей мощи магическая буря, уничтожившая эти земли, превратившая их в заражённые территории. Да такие, что пришлось ставить Стену, чтобы сдержать потом Тьмы. А Теперь мы тут, в самой гуще всего этого…

Где-то впереди, среди скал и болот, ждало их логово. Или Хозяин. Или что-то еще более страшное.

Мы шли долго. Я потерял счет времени, различая лишь мелькание веток над головой. Воскобойников молчал, только иногда глухо постанывал, когда его подгоняла одна из тварей, заставляя перепрыгивать через валежины или канавы.

Лес стал редеть. Впереди показался просвет, и вскоре мы вышли на открытое пространство. Твари остановились на мгновение, принюхиваясь, поводя своими слепыми тупыми мордами, и двинулись дальше.

— Господи… — выдохнул Воскобойников.

Я и сам смотрел, не в силах оторвать взгляд.

Перед нами раскинулась деревня. Вернее, то, что от нее осталось.

Дома — почерневшие, покосившиеся срубы с провалившимися крышами, зияющими черными провалами окон, похожими на пустые глазницы черепов. Улицы заросли бурьяном в пояс, сквозь который пробивались молодые березки и осины — природа медленно, но, верно, забирала свое. Кое-где виднелись остовы телег, рассыпавшихся от времени в труху, перевернутая колодезная бадья, полуистлевший плетень.

— Жилая была… — с трудом выговорил пристав. — Когда-то давно…

Поведение тварей заметно изменилось. Они больше не переговаривались своими гортанными голосами, не перекликались. Больше жались друг к другу, втягивая головы в плечи, и двигались быстрее, почти бежали, стараясь держаться середины улицы, подальше от темных окон и провалов дверей.

— Они чего-то боятся, — понял я. — Даже эти полулюди, заключившие союз с Тьмой, боятся этого места. Здесь что-то есть. Что-то, что сильнее их.

— Что может быть сильнее… — начал Воскобойников и осекся.

Мы проходили мимо ратуши.

Двухэтажное каменное здание в центре деревни — когда-то, видимо, гордость местных обывателей. Сейчас оно стояло мрачной громадой, облепленной темной, точно запекшаяся кровь, штукатуркой. Высокие окна первого этажа зияли чернотой, второй этаж нависал над улицей, словно готовый рухнуть в любой момент. Над парадным входом сохранилась вывеска — буквы стерлись, но угадывалось: «Волостное правление». Рядом с ратушей — церковь.

Когда-то белая, с голубыми куполами, теперь она стояла ободранная, с провалившейся колокольней, с выбитыми окнами, сквозь которые виднелись черные провалы алтаря. Крест на колокольне уцелел, но был погнут и висел криво, словно издеваясь над всем святым. От него тянуло такой тоской и запустением, что хотелось закрыть глаза.

— И тут люди молились… — прошептал пристав. — И что? Бог не спас.

— Бог дает свободу, — ответил я, вспоминая старые споры с придворными священниками. — А свобода — это выбор. Люди выбрали Тьму. Или не смогли противостоять.

Твари ускорились еще больше. Они почти бежали, спотыкаясь на ухабах, толкая нас в спины, подгоняя. Их гортанное дыхание стало частым, паническим.

— Они чуют что-то, — мысленно передал Глыбыч. — И мне это тоже не нравится, государь. Здесь очень мощные эманации. Черные. Древние. Не те, что у этих полутварей, и не те, что у Зверя. Старше. Злее. Голоднее.

Я похолодел. Глыбыч редко ошибался в таких вещах.

— Что это?

— Не знаю. Но оно… пробуждается. Чувствует нас. Чувствует… тебя.

Воздух вдруг стал тяжелым, вязким, как перед грозой, но гроза здесь не пахла озоном — она пахла смертью и тленом. Даже сквозь магические путы я ощутил, как волосы на затылке встают дыбом.

Одна из тварей, бежавшая впереди, вдруг остановилась как вкопанная. Она замерла, поводя головой, и издала тонкий, жалобный звук — предупреждение об опасности. А может мольба?

Вторая тварь тоже застыла. Потом хрюкнула и они оба начали выводить в воздухе какие-то знаки.

— Что они… — начал Воскобойников.

Он не договорил — увидел, чего же так боялись существа.

Увидел и я. И увиденное мне не понравилось.

***

Из окна второго этажа ратуши — черного, без стекол, зияющего пустотой — начало вылезать нечто.

Сначала показались конечности. Длинные, неестественно тонкие, многосуставчатые, похожие на ноги паука, но покрытые не хитином, а серой, облепленной кусками гниющего мяса кожей. Суставов было слишком много — они сгибались и выгибались под невозможными для живого существа углами. За первыми лапами показались вторые, третьи… существо напоминало гигантскую, искаженную сороконожку, собранную из человеческих костей и плоти, наспех облепившей скелет.

Затем показалось тело — длинное, извивающееся, состоящее из позвонков, выпирающих наружу, между которыми пульсировали темные, студенистые перепонки. Оно выползало медленно, неотвратимо, словно у него была вечность.

И наконец — голова.

Глаз не было. Вообще. Только огромная, непропорциональная пасть, занимающая почти все «лицо», усеянная рядами острых, загнутых внутрь зубов, с которых капала густая, черная слюна.

Существо было длиной метров пять, не меньше. Оно извивалось, выбираясь из окна, и каждое его движение сопровождалось влажным, чавкающим звуком — словно мясо отдирали от костей.

— Матерь Божья… — выдохнул Воскобойников. — Что это?!

Я не успел ответить. Твари взвыли — тонко, по-звериному жалобно — и бросились врассыпную, забыв про пленников.

Мы с приставом грохнулись на землю, больно ударившись о камни и корни. Путы держали крепко, не давая пошевелиться. Я мог только лежать и смотреть, как это нечто полностью выбирается из окна и, перебирая своими многочисленными конечностями, неторопливо движется к нам.

Оно не видело — у него не было глаз. Но оно чуяло. Оно знало, где мы.

И оно было голодно.

— Государь… — голос Глыбыча в голове звучал тихо, почти обреченно. — Это Хранитель. Древний страж этих мест. Его поставили здесь те, кто первыми призвали Тьму. Он охраняет проход… и питается всем живым, что осмелится приблизиться. Даже эти полулюди боятся его. Потому что для него они — такая же еда.

Существо приближалось. Я слышал, как чавкают его лапы по грязи, как шелестит его тело по траве. До нас оставалось не больше десяти саженей.

— Саша… — прошептал Воскобойников. — Если можешь что-то сделать — сделай пожалуйста. Иначе мы…

Я заставил себя успокоиться. Паника — смерть. Страх — пища для таких, как это. Я закрыл глаза и обратился внутрь себя, к тому источнику ледяного, императорского спокойствия, который уже не раз меня выручал.

Путы держали крепко. Но магия — это не только движения рук и громкие слова. Магия — это воля. А моя воля не знала оков.

Я начал плести конструкт. Тонкий, едва заметный, не требующий внешнего проявления. Просто щит. Просто стена. Просто отсрочка.

Но время шло. Существо приближалось.

Когда до нас оставалось не больше трех саженей, оно остановилось.

Его безглазая морда повернулась в мою сторону. Пасть приоткрылась шире, обнажая ряды зубов. Из глотки донесся низкий, вибрирующий звук — не то рычание, не то… вопрос.

— Оно… чует тебя, — прошептал Глыбыч. — Оно не понимает, что ты такое. Ты пахнешь для него… не так, как другие.

Я медленно, осторожно, продолжил плести щит. Но чувствовал: если это чудовище решит напасть, никакой щит не спасет.

Вокруг воцарилась мертвая тишина. Даже ветер стих. Даже твари, разбежавшиеся по кустам, затаились, не смея дышать.

Существо стояло и смотрело на меня своей слепой мордой. И я смотрел на него, не отводя взгляда, вкладывая в этот взгляд всю свою волю, всю память об Империи, весь гнев на Тьму, посмевшую явиться в мой мир.

— Кто ты? — вдруг раздалось у меня в голове.

Голос был не человеческим. Он был каменным, скрежещущим, состоящим из тысяч шорохов и хрустов. Но слова были четкими, и я понял их.

Существо говорило со мной.

Я не ответил. Вместо этого я лихорадочно работал над путами. Магия, сковывавшая меня, была грубой, примитивной — твари не отличались изысканным колдовством. Они просто влили в конструкт силу, не заботясь о тонкости. А грубую силу можно обмануть.

— Глыбыч, — мысленно позвал я. — Отзовись. Помощь бы твоя не помешала.

— Кто ты? — повторила тварь жутким скрипучим голосом. Так вопрошают у официанта по поводу основного блюда — какое нынче мясо подают в горшочках с картошечкой — говядину или же свининку?

— Здесь я, государь, — отозвался камень. — Путы слабеют. Ты правильно делаешь — не борись с ними напрямую. Подтачивай. Как вода камень точит.

Я последовал совету. Вместо того чтобы рвать магические оковы силой, я посылал в них тончайшие импульсы — «кислоту» чистой воли, растворяющую чужеродное плетение. Медленно, очень медленно, но путы начали поддаваться.

Существо ждало. Оно склонило голову набок — если это можно было назвать головой — и его пасть приоткрылась чуть шире. Из глотки донеслось урчание, похожее на перекатывание камней в горном обвале.

— Ты пахнешь… не так, — проскрежетало оно. — Ты пахнешь… старым. Очень старым. И светлым. Здесь не должно быть светлого.

— Саша! — закричал Воскобойников. — Оно сейчас…

Тварь резко повернула морду к приставу. Пасть распахнулась шире — я увидел бесконечную глотку, уходящую в никуда, усеянную зубами.

— НЕТ! — заорал я, рванувшись в путах.

И путы лопнули.

Я не рассчитал силы — просто выплеснул всю накопившуюся волю в один отчаянный рывок. Магия тварей не выдержала и рассыпалась прахом. Я вскочил на ноги, шатаясь, чувствуя, как восстанавливается кровоток в затекших конечностях.

Существо обернулось ко мне. Его безглазая морда выражала — если это слово вообще применимо — удивление.

— Беги! — заорал я Воскобойникову, понимая, что освободить его сейчас не успею. — Я отвлеку!

И рванул в сторону ратуши.

Тварь взвизгнула — пронзительно, оглушительно — и бросилась за мной. Я слышал за спиной чавканье ее лап по грязи, слышал, как рушатся остатки заборов под ее многотонным телом. Воздух разрывался от ее визга.

Я влетел в распахнутые двери ратуши, едва не сломав шею о притолоку. Внутри было черно, хоть глаз выколи, но магическое чутье вело меня, рисуя карту помещения прямо в мозгу.

Лестница. Зал. Кабинеты. И…

Я споткнулся и едва не рухнул, наступив на что-то металлическое. Наклонился, нашарил в темноте — пальцы сомкнулись на холодной, зазубренной стали.

Сабля.

Старый палаш городового старосты, ржавый, с выщербленным лезвием, но — настоящий. Тяжелый, с гардой, с остатками темляка на рукояти. Кто-то из ушедших людей бросил его здесь в ту самую Ночь Тысячи Слез.

Я схватил оружие и метнулся в сторону, потому что дверной проем позади взорвался щепками.

Тварь вломилась в ратушу.

Она заполнила собой весь холл, ее многосуставчатое тело извивалось, упираясь в стены, ломая лестничные перила, круша все на своем пути. Пасть была распахнута, и оттуда вырывался такой холод, что на стенах выступил иней.

— Светлый! — проскрежетало оно. — Светлый! СЪЕМ!

Я отступал в глубь зала, сжимая ржавый палаш обеими руками. Оружие против такой твари — смех. Но у меня не было магии. Точнее, была, но на создание полноценного боевого конструкта уйдет время, которого нет.

Тварь двинулась ко мне. Ее лапы перебирали по битому камню, по остаткам мебели, по чему-то, что когда-то было людьми.

— Давай, — прошептал я, входя в то особое состояние, которое помнил еще с Бородино. Когда время замедляется, когда страх уходит, когда остается только цель. — Иди сюда.

Тварь прыгнула.

Я не стал уворачиваться. Я шагнул вперед, навстречу, и вложил в удар все — вес тела, инерцию движения, остатки магии, сконцентрированной в клинке. Палаш описал широкую дугу и встретился с шеей чудовища в том месте, где многосуставчатое тело переходило в безглазую голову.

Ржавое лезвие вошло в плоть.

На миг мне показалось, что оно застрянет, что тварь просто сомнет меня своей массой. Но в этот миг что-то щелкнуло во мне — та самая императорская воля, не терпящая поражений. Я закричал — не от страха, от ярости — и навалился на клинок всем весом.

Лезвие пошло дальше. Хрустнули позвонки — если у этой твари были позвонки. Брызнула черная, вонючая жижа. Тварь взвизгнула — так, что заложило уши, и ее тело дернулось в последней агонии, ломая стены, круша колонны.

А потом голова отделилась от тела.

Она покатилась по полу, все еще щелкая зубами, все еще пытаясь укусить пустоту. Тело дернулось еще несколько раз и замерло, распластавшись по всему залу, забрызгав стены черной кровью.

Я стоял, тяжело дыша, сжимая окровавленный палаш. Руки дрожали. Все тело дрожало. Но я был жив.

— Саша! — донеслось с улицы. — Саша, ты жив?!

Голос Воскобойникова. Живой.

Я хотел ответить, но вместо этого меня вывернуло на пол. Откат от магии, от напряжения, от этого чудовищного боя накрыл с головой. Я упал на колени, хватая ртом воздух, чувствуя, как темнеет в глазах.

— Иду… — прошептал я. — Сейчас…

Но сознание уже уплывало. Последнее, что я видел — черная кровь твари, медленно впитывающаяся в старый, битый камень ратуши.

И огромная, жуткая пасть, застывшая в предсмертном оскале.