Ящик Пандорры
Присмотревшись, я удивленно нахмурилась: видок у него в целом был потрепанный. Рубашка местами прилипла к телу, будто он взмок, ворот расстегнут, растрепаны волосы. Костяшки пальцев на руках, как бы он не пытался незаметно спрятать их, сбиты в кровь. Но это черт с ним. Меня гораздо больше настораживали его глаза. Гончий старался смотреть куда-то мимо, в стену, в пол, в потолок — куда угодно, лишь бы не мне в глаза. В прошлый раз подобное было, когда я стояла перед ним почти голой, и потому бешеное вращение глазами было объяснимо. Сейчас-то что вдруг? Когда он все же случайно скользнул взглядом по моему лицу, дернулся, словно от удара. Будто смотреть на меня было физически неприятно.
Я ощутила, как у меня в груди что-то сжалось против воли, как от дурного предчувствия.
— Ты не сдержала слово, — голос мужчины прозвучал глухо, с нажимом, но без недовольства или раздражения, скорее, устало. — Я просил всего-то час. Неужели нельзя было подождать?
— Могла, — я сложила руки на груди, насколько это было возможно в тесноте ниши. — Но не захотела. В чем дело, Дес? Ты выглядишь так, словно кто-то запрягал тебя в телегу вместо лошади-водовоза.
— Ничего. Все в порядке, — он мотнул головой, снова избегая смотреть мне в глаза. Я заметила, как дернулся его кадык, когда он нервно сглотнул. — Просто думал, что ты все же послушаешься.
— Ну, дрался-то явно не со мной из-за непослушания, — я скептически хмыкнула, кивком указав на капли крови на рубашке мужчины, сбитые кулаки. — Ты встречался со своим товарищем? Что-то пошло не так? Такое ощущение, что вы явно не поладили.
Гончий наконец поднял глаза.
Всего на мгновение. Один короткий обжигающий взгляд, что выбил у меня из легких весь воздух. В нем было что-то пугающее до жути. Не какая-то нездоровая страсть, злость или привычная наглая усмешка. Что-то такое, чему я никак не могла с ходу подобрать определение. Вина? Сочувствие? Жалость?
Дес смотрел на меня так, будто я либо вот-вот оглашу ему какой-то приговор, либо причиню боль — сама не могла понять, почему именно такие возникли мысли. И то же время в лихорадочно блестящих синих глазах чудилась какая-то надежда.
Я совершенно не узнавала этот его взгляд, и не была уверена, хочу ли понять, что за ним скрывается. Он почти сразу отвел глаза, вжался в стену ниши еще больше, чтобы увеличить расстояние между нами.
— Мои проблемы, — мужчина потер переносицу, зажмурившись на мгновение. — Пришлось объяснять старому знакомому, что я должен ему куда меньше, чем он просит.
Бред. Я не могла поверить в то, что слышу, потому что слышала откровенный бред. Слишком уж вымотанным и сломленным выглядел Гончий. Слишком отчаянно отворачивался. Но допытываться я не стала. Не время, честно говоря, да и не место. Не говоря уже о том, что я не имела права лезть ему в душу, если он сам того не хотел. Да, его поведение выглядело странно и непонятно, особенно в сравнении с тем, что творилось между нами в моей старой лаборатории. Только, может, это к лучшему, что он вроде как пытается отдалиться?
В нише повисла вязкая, давящая тишина. Создавалось ощущение, что мы стояли слишком близко, но в то же время были дальше друг от друга, чем когда-либо. Я вслушивалась в неровное дыхание мужчины и не понимала, что могу сказать. Да и надо ли?
Он вдруг молча поднял руку. Медленно, осторожно, будто боялся спугнуть. Я замерла, сама не понимая, почему не отталкиваю его, не ухожу прочь. Пальцы Гончего коснулись прядки волос у самого моего лица, той самой, что вечно выбивалась из любой прически и лезла в глаза, убрали ее за ухо. Движение было почти невесомым, но от него по телу побежали мурашки. Я невольно вздрогнула и спешно сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.
Дес заметил реакцию на его прикосновение. Пальцы мужчины на мгновение замерли у моего виска, потом он так же медленно убрал руку. Но наконец-то не отвел взгляда.
— Лина, я… — начал он и тут же осекся. Замолчал, будто язык его не слушался.
Взгляд Гончего метался по моему лицу, будто он искал там ответ или разрешение продолжить. Или прощение за то, что собирался сказать. Потом он тяжело выдохнул, с какой-то обреченностью, и снова опустил глаза.
— Рискованно было сорваться сюда одной, — голос мужчины стал более ровным, деловым. — Мало ли, вдруг кто из талиеров замешан в том, чтобы выставить тебя покойницей, а ты так открыто заявилась.
Он сменил тему. Я могла поклясться, что изначально хотел сказать что-то другое, нечто такое, что жгло его изнутри и заставляло избегать моего взгляда. Но в итоге то ли не смог, то ли не решился, поэтому так явно и неуклюже сменил тему.
— Я в состоянии постоять за себя, — возразила, задрав подбородок. Если он так хочет — черт с ним, сделаю вид, что ничего не заметила. — Да и талиеров знаю получше тебя.
— Все же, не расхаживай одна.
Мне вдруг стало невыносимо тесно в этой нише от недосказанности. И немного от воспоминаний, что вызывала близость Гончего. Поправив капюшон накидки, я резко вынырнула в коридор, пытаясь сбросить с себя липкое чувство тревоги.
— Я иду к Шаену, — бросила через плечо, не оборачиваясь и не утруждая себя проверками, идет ли Дес следом. Без того буквально всей спиной его чувствовала. — Можешь пойти со мной или вернуться к дом у реки, там Эйл проводит увлекательную лекцию об этом мире.
— Предпочту слушать тебя, — ответ Гончего за спиной прозвучал почти привычно, с той самой ленивой усмешкой, от которой мне частенько хотелось ему врезать. — Даже если будешь говорить, чтобы я шел к черту.
Женщины — загадочные создания? Вы просто не были знакомы с одним конкретным мужчиной, мать его.
Не став отвечать, я просто пошагала вперед, старательно игнорируя зародившееся чувство облегчения.
Глава 6
Я шел чуть позади Лины, буквально на шаг, и левее. Ровно настолько, чтобы видеть и ее, и коридор перед нами, и в случае чего успеть дернуть ведьму себе за спину. Не сказать, чтобы прямо так уж верил, что ей грозит опасность — больно спокойной она выглядела, да и мое чутье помалкивало. Просто старая привычка Гильдии. За века службы меня не раз использовали в качестве стража для каких-нибудь псевдоважных и пугливых личностей. Один только Аристарх с его «детьми старинных друзей» чего только стоил. Как правило, работа охранника растягивалась в тупое выматывающее ожидание какой-то мифической опасности, но расслабляться все равно нельзя было ни на секунду.
Сейчас впервые поймал себя на том, что роль мне вполне по душе. Просто объект «охраны» был уж больно ценный. Лина целеустремленно шагала впереди, с королевской осанкой, выстукивая каблуками четкий ритм. Капюшон она раздраженно скинула в итоге, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь огромные окна, то и дело подсвечивали косу красными искрами.
Осознав, что в очередной раз перестал обращать внимание на окружающую обстановку, я влепил себе мысленную пощечину и заставил отвести глаза от ведьмы, осмотреться для приличия по сторонам, мрачно хмурясь.
Суровый страж, мать вашу.
Перед встречей с братцем я думал, что вляпался по уши. Просто потому, что попался в капкан ведьминских чар, который, смешно сказать, она и не пыталась толком поставить. Оказалось, все намного хуже.
Рол вывалил на меня такой ушат помоев, что нестерпимо хотелось помыться — да был бы в этом толк. Я понимал, для чего он это сделал. Прекрасно понимал. По тому, как говорил братец и что, несложно было догадаться: он ждет, что я ее возненавижу. Испытаю отвращение, презрение. Целиком и полностью встану на сторону Рола, и если сам не придушу паразитку, то незамедлительно сдам ее Вильгельму. Он выкладывал каждый фрагмент отвратительного пазла из прошлого с особым смаком, пусть и пытался казаться в тот момент равнодушным.
Вот только Роланд совершенно не догадывался, что я, к собственному безмерному изумлению, владею последним кусочком этой мозаики. Который меняет ситуацию в моих глазах на совершенно противоположную его видению, но в то же время катастрофическую для любых чувств к Лине. Говорят, что от ненависти до любви всего один шаг, не так ли? А от вины и стыда? Возможно ли переступить их?
Потому что, выслушав Рола, воскресив в памяти чужие откровения, которые веками считал бесполезными, я испытал именно эти чувства. Жгучий, липкий стыд и придавившую камнем вину. За свою невольную причастность к той истории. Черт возьми, настолько дерьмовой, что я даже мысленно не мог повторить ее про себя, — вдруг так все окажется дурным сном?
Теперь было ясно, почему брата буквально трясет от одного ее имени. Да, я не считал это справедливым, и, положа руку на сердце, счел в чем-то излишне драматичным. Но понимал если не эмоции, то ход мыслей Рола. Понимал отчасти, как Лина стала такой. Даже моя неуязвимость по отношению к Пандорре, черт подери, — и та обрела смысл. Собственно, я отыскал ответы на многие из вопросов, что мучили меня в отношении ведьмы. Был ли от этого счастлив? Едва ли.
Вообще-то было еще и… восхищение? Я давно заметил, что к близким ей ведьма довольно великодушна и лояльна, но, дьявол, силы, милосердия и благородства в ней оказалось побольше, чем во многих известных мне праведниках, кичившихся бескорыстной помощью окружающим.
Вот именно поэтому я сказал себе отступить. Еще там, шагая в портал от старого склепа, велел засунуть все свои хотелки в жопу и оставить Лину в покое. Потому что не имел никакого права пальцем ее касаться. Потому что если мы останемся рядом, рано или поздно может всплыть эта грязная история из прошлого. И тогда она пошлет меня к черту, в лучшем случае, за то, что промолчал.
Я мог бы рассказать ей о своей излишней осведомленности. Признаться в родстве с Ролом, для начала, а потом выложить все, что знал. Должен был сделать это, чтобы сохранить хоть какое-то достоинство. Без того ведь заврался, как никогда еще в жизни. Даже обман Гильдии на предмет моей алатской сущности рядом не стоял. Пока я рыскал по дворцу, впадая во все большую панику с каждой минутой (здесь все хранило ее след, но самой ведьмы нигде не было, да и тишина и безлюдность напрягали), клялся себе, что раскрою все карты. Может, не прямо сейчас, когда она по уши в проблемах с талиерами, их войной, Ричардом и воскресшим довеском. Но в итоге расскажу все. Надо будет, на колени грохнусь. Позже, потому что если вдобавок ко всем проблемам она обнаружит детали давно минувшего прошлого, не выдержит. Если я что и понял четко на могиле Шатиль, так это склонность Лины нагребать на себя чужую вину и погружаться в самобичевание. Не хотелось добавлять ей сейчас душевных терзаний.
Поэтому повинюсь потом. Найду удобный момент, подходящие слова.
Пока же просто наступлю себе на горло и солгу, мол, ошибся тогда в темном кабинете, решив коснуться ее. Да, снова солгу, что ужасно. Только в этот раз абсолютно точно ей во благо. Скажу, что поцелуй был дурацкой и ничего не значащей ошибкой, так будет правильно. После останусь, чтобы помочь, насколько возможно, благо, неразорванная сделка позволяет.
А потом я увидел ее в коридоре. Шагающую черт знает куда, сердито, но уж как-то больно беспечно, — она мое появление-то заметила только после того, как я втянул ее в нишу. Сам не знаю зачем, сперва вроде хотел наехать, что не сдержала слово или показать, насколько легко ее оказалось поймать. Но при виде меня злющее раздражение на лице ведьмы сменилось облегченным узнаванием, и мое собственное вконец охеревшее сердце тяжело шлепнулось куда-то к печенке.
Лина беспокоилась. Спрашивала, что случилось, и в ее словах не было фальши, она действительно переживала. Черт возьми, это было настолько приятно, что все зароки не касаться ее мгновенно полетели в пропасть. Я потянулся к лицу моей ведьмы, поправил упрямую прядь волос, что вечно лезла в глаза. Просто чтобы на секунду почувствовать под пальцами ее тепло и запомнить его. Лина чуть вздрогнула, но не отстранилась.
Я поймал ее взгляд, в котором было недоумение, немой вопрос. Она безусловно догадалась, что случилось что-то нехорошее, как все неуловимо изменилось, но не могла понять, что именно. Честно сказать, меня это напугало. Надо было сдержать данное себе обещание сию же минуту. Но с трудом выдавил только «Лина, я», а потом все слова застряли в горле.
«Лина, я совершил ошибку, решив, что между нами что-то происходит».
«Лина, я жалею, что поцеловал тебя, забудь об этом незначительном эпизоде».
«Лина, я брат Рола. Да-да, того самого. А еще знаю, кто ты для меня».
«Лина, я знаю, почему Пандорра меня не трогает».
Ну хоть что-то из этого. Надо было сказать хоть что-то из этого списка, чтобы разорвать нашу связь.
И я не смог.
«Лина, я слабовольный лживый мудак, который отчаянно надеется, что однажды ты сможешь простить его за трусость».
Единственное, что проговорил мысленно, переводя тему. Ляпнул что-то про талиеров, даже не задумавшись над словами — лишь бы как-то продолжить фразу. Она ответила привычно колко, но по глазам все было ясно: взгляд остался настороженным, изучающим. Конечно же, она догадалась, что я сказал не то, что хотел. Просто давить не стала.
Боги, ну почему она не выбила правду? Тогда бы смогла держать меня как можно дальше от себя, потому что сам я на это оказался просто неспособен.
*****
Если быть честной без прикрас — поведение Гончего взволновало едва ли не больше, чем предстоящие разборки с Ша-ен-Арилом. То смотрит, словно удара ждет, то тащится следом и как-то чересчур явно пытается проявлять заботу. По-хорошему бы припереть его к стенке и потребовать ответы. Жаль, времени на это нет.
Разумеется дело в нехватке лишнего времени.
Не боюсь же я истины, в самом-то деле?
Шаен скорбел. Настолько отчаянно и искренне, что, отворив дверь в его покои, я прямо не сразу решилась войти. Чтобы не зашибить засранца ненароком, не успев ничего спросить.
Войдя же, огляделась по сторонам и изумленно вскинула брови. Нет, я знала, что ему, как моему представителю, выделили прекрасные покои. Но чтобы настолько… Как будто перепутала его комнату и сокровищницу талиеров. Светлые каменные стены буквально сплошь увешаны картинами в тяжелых рамах, пол из голубовато-белого мрамора с золотистыми прожилками (такой лежал в тронном зале, и позволить себе подобный в личной комнате не решалась даже Криста — у нее сердце прихватывало от цены). Все три огромных окна в комнате были не просто застеклены, а поражали воображение витражами в полупрозрачных голубых и бирюзовых оттенках. Многочисленные шкафы, тумбы, письменный стол — все из светлого, явно дорогого дерева, заставленное бессмысленными ценными статуэтками, шкатулками и прочими атрибутами непозволительной роскоши.
В комнате витал густой аромат пряных специй, привычных в талиерской кухне, и чего-то приторно-сладкого, фруктового. В глаза невольно бросался круглый низкий стол в центре комнаты, заставленный от и до тарелками, с трогательным зеленым букетиком в вазочке — традиционный траурный цвет здесь. На фоне роскошной комнаты куцые цветочки смотрелись насмешкой.
Сам хозяин комнаты возлежал на темно-синих с золотыми кисточками подушках, целиком и полностью предаваясь скорби: в руках он небрежно держал за тонкую ножку бокал с искрящимся золотым напитком, с блаженной улыбкой перевшего кота поигрывая им на свету. С нашей последней встречи гаденыш чуть отъелся, остриг светлые волосы покороче и обзавелся гардеробом на порядок дороже прежнего: расшитая сверкающей нитью и бусинами белая рубашка оттеняла и золотистый загар, и голубые бессовестные глаза на лоснящейся достатком харе. Отхлебнув из бокала, Шаен, наконец, соизволил поднять взгляд на незваных гостей и поперхнулся.
Вино пошло носом, безнадежного испоганив воистину королевское одеяние.
Я позволила себе мрачную усмешку, которая вряд ли добавила спокойствия мерзавцу. Не без труда поставив бокал, он попытался сесть прямо, одновременно откашливаясь, и в итоге вообще едва не перевернул стол. Что ж, либо Ша-ен-Арил достойно принял мою «смерть» и теперь был изумлен появлением, либо знал, что я жива, но все равно не ожидал увидеть.
И судя по затравленно метавшемуся по комнате взору, второй вариант как-то ближе к истине. Талиер с заискивающей надеждой заглянул мне за спину. Я невольно и сама обернулась, вдруг там есть кто-то еще, кроме Гончего, кто мог бы помочь нерадивому засранцу? Но нет, в дверном проеме маячил только Дес, вопросительно вскинувший брови. Как по мне, он мало походил на спасителя. Скорее даже наоборот. На месте Шаена я бы точно на него не рассчитывала.
— Лина, — развернувшись назад, я увидела, что мой представитель кое-как сел прямо и вытер лицо от вина, хотя все еще покашливал. — Ты жива!
Боги, да в Вильгельме и то было больше артистизма. По крайней мере, ему я долгое время верила. Ша-ен-Арил же… Не дотягивал — слабое определение.
Значит, все же вторая версия.
— А то ты не знал, — хмыкнула я, подходя поближе и глядя на мужчину сверху вниз. — Больно разительный контраст между городом и этим, — обвела рукой пиршественный стол Шаена и его комнату.
— Я… Я могу объяснить, — талиер бестолково заморгал. — Это совсем не то, что ты подумала!
— Не то? — от откровенного вранья, что я слышала и, вероятнее всего, могла услышать дальше, меня буквально перемкнуло. Голос зазвучал мягко, почти ласково. Сама удивилась, как легко перешла в этот угрожающий режим, на котором держала свиту. — А ты знаешь, что я подумала?
Шаен притих. Сообразив, что я все же жду ответ на свой вопрос, замотал головой.
— Подумала, что ты, крысеныш, объявил меня мертвой, солгал своей правительнице и фактически толкнул собственный народ к войне, в которой у них нет ни единого шанса, — почти промурлыкала с улыбкой. — А теперь шикуешь здесь в свое удовольствие, будто не при делах. Представляешь, какая чушь? Да еще и траур смотрю, не блюдешь, каким-то вшивым букетиком перед глазами обошелся.
Я чуть склонила голову набок, разглядывая его, как редкий вид вычурного таракана. Талиер нервно сглотнул, вцепился в подушку так, что пальцы побелели.
— Наши узы… — забормотал он. — Они же пропали. То есть, мне показалось, что они пропали…
— Брехня, — непреклонно перебила лгунишку. — Я нашла тебя, опираясь на них, и вообще, за все время моего отсутствия они не ослабевали.
— Но мне показалось…
— Рассказала бы, что делают, когда кажется, но ты не поймешь, — наклонившись, я отщипнула с блюда темную виноградину (черт его помнит, как он тут правильно называется). — Так в чем дело, Шаен? Тебя чем-то обидел собственный народ, и ты решил так отомстить? Тебе заплатили за это? Внутренний голос в тупой башке надоумил?
Талиер снова бросил быстрый взгляд мне за спину, ища поддержки у Гончего. Подобного пренебрежения своим угрожающим видом я перенести не могла.
Дар услужливо скользнул из-под снятого барьера и мягко коснулся Ша-ен-Арила. Тот, сообразив, что происходит, вытаращил глаза.
— Тебе нельзя применять страх, — он дернулся назад, будто это могло его спасти. — Соглашение запрещает!
— Напиши жалобу в Совет, — коротким смешком выразила презрение к заявлению крысеныша. — Ну? Ответишь? Или подождем, пока начнешь рыдать от ужаса?
— Меня вынудили! — выпалил он с отчаянием. — Никогда бы сам не стал!
— Вынудили? — я изобразила задумчивость. — Что-то не наблюдаю следов жесточайших пыток. Впрочем, история знает примеры, когда даже в таком случае люди оставались верны своему народу. Порадуй меня новым значением слова «вынудили», а?
Талиер напрягся, поджал плечи и отвернулся. Как по мне, так совсем не походило на раскаяние или стремление к откровенности.
Дар хлестанул по гаденышу не хуже кнута, заставив его вздрогнуть и чуть ли не подскочить на месте. Круговерть страхов Шаена мгновенно заполнила мысли. Впрочем, он оказался из той редкой категории людей, чьи кошмары не будили мои крылья. Да, боится, опасается. Но в основном всякой ерунды вроде бедности, темноты, высоты, мышей — и то не до состояния панического ужаса. Меня боится — это хорошо. Кристу боится — неплохо. Вот на этом и сыграем.
Я позволила Шаену мысленно прочувствовать на себе весь бешеный нрав его Правительницы, который несомненно явит себя, когда ей станет известно об обмане неверноподданного. Заметив подрагивающие руки талиера, чуть поддала жару.
И вдруг буквально физически ощутила на себе чужой взгляд. Покосившись на Гончего, переместившегося из-за моей спины чуть ближе к Шаену (наверное, собирался вмешаться в случае чего), поперхнулась на полуслове. Мне казалось, Дес вот-вот попытается влезть с проповедями на счет того, что нельзя применять дар алата направо и налево, но… Он смотрел совершенно иначе. Как тогда, в лаборатории.
«Ради всего святого, только не думай».
Я будто снова услышала его сдавленный шепот, ощутила пальцы, перебирающие волосы. Непрошеный жар накатил почти мгновенно: я почувствовала, как вспыхнули щеки (вовсе не от смущения), а следом шея и все тело.
Проклятье.
— Какого черта ты на меня уставился? — нахмурилась я. Голос прозвучал холоднее, чем сама ожидала, но так даже лучше.
— Просто оцениваю обстановку, — мне показалось, что Гончий несколько смутился. Или сделал вид, что смутился — с ним я что-то уже ни в чем не была уверена до конца. Самоуверенная полуухмылка, которая доводила меня до зубовного скрежета, теперь вызывала несколько иные ощущения, пугающе похожие на сладкую истому. И это… бесило. — Она впечатляет.
Я предпочла не уточнять, что именно он имел в виду, и почему его слова звучат странным намеком (да каким, к чертям собачьим, намеком, практически прямым подкатом). Просто проигнорировала и отвернулась к Шаену.
— Созрел, крысеныш? — раздраженно переступила с ноги на ногу, мрачно скрестив руки на груди, чтобы не ежиться от мурашек, бегущих по спине.
— Я не хотел, — залепетал талиер, практически сжимаясь в комок. — Правда не хотел, клянусь. Просто он сказал, что ты скоро не сможешь нас защищать, а когда об этом узнают лутты, то нападут, вот я и попытался…
— Притормози, — теперь уже я хмурилась совершенно неподдельно. — Кто сказал?
— Такой же как ты, — Шаен смотрел снизу вверх глазами побитой собаки. — Синекрылый. Он сам меня нашел. Рассказал, что у тебя проблемы, ты не сможешь и дальше быть нашей покровительницей. Это он предложил сообщить о твоей смерти, говорил, что если так не сделать, нам конец. И обещал помочь справиться с луттами, мол, изнутри их ослабит, нам останется только добить.
— Ослабил? — обманчиво учтиво уточнила я, скрыв дар за ограничивающим барьером. — Нет, план великолепен. Просто великолепен! Что-то Криста пока не в курсе внезапного ослабления луттов, зато все идет к тому, что вас перебьют как нехрен делать!
— Он обещал помочь, — талиер снова использовал пустой и дьявольски неубедительный аргумент. — Ему не было резона врать, этот синекрылый хотел после войны занять твое место здесь, говорил, что у него больше влияния.
Да твою же мать! Ни на год отвернуться нельзя, ей-богу.
— Ты поверил не пойми кому? — я покачала головой. — Неизвестному алату, что явился к тебе с посулами и, прости боги, гарантиями? Идиот, ничего не скажешь. Как хоть звали этого синекрылого?
— Он не говорил.
Шаен замолчал, виновато склонив голову. У меня были большие сомнения насчет искренности раскаяния, но я не видела особого смысла именно сейчас дрючить крысеныша на этот счет. Судьбу его решит Криста и Совет, когда вынесут приговор, сожаления мне к черту не сдались. А если понадобятся еще какие детали — навещу снова. Брезгливо поморщившись, я развернулась и вышла прочь из вычурных покоев, жестом поманила Гончего за собой.
В коридоре на секунду замерла, поколебавшись, потом положила руку на стену возле двери, ведущей в комнату Шаена и прикрыла глаза. Каменная кладка чуть потеплела и смягчилась, медленно погребла под собой дверь, затем снова застыла.
Так-то лучше. По крайней мере, без меня сюда никто не сможет войти, а лживый свинтус — выйти. Еды ему на пару дней хватит, не меньше.
Отвернувшись от двери, я вдруг осознала, что снова оказалась наедине с Гончим. Малодушно подумала, не вернуться ли к допросу Шаена прямо сейчас, но выбросила эту мысль куда подальше и натянула маску непроницаемости. Хотелось бы верить, убедительную.
— Что скажешь? — Дес первым прервал молчание. Скрестив руки на груди, мужчина покосился в окно, обвел взглядом коридор и только потом посмотрел на меня. На мое счастье, не так, как раньше, скорее встревоженно. — Какой-то конкурент просто пожелал на твое место покровительницы? Есть кандидаты? Он такой же как ты, управляет страхом?
— Не факт, цвет же ни о чем не говорит, — пожала плечами, вернувшись мыслями к таинственному пернатому. — Даже если безоговорочно принять версию, что это все же алат, а не какой другой обладатель пары оперенных конечностей… Синекрылых не так уж мало, тем более, сделаем скидку на то, что Шаен — мужик.