Легенда о ристалях. Тень. Часть 1

Только теперь я замечаю, что остатки плода усыпаны шевелящимися тёмными точками. То ли муравьи, то ли личинки…

Бр-р-р!

В темноте даже с сумеречным зрением особо не видно, а знакомиться ближе с очередными местными букашками мне совсем не хочется. Приходится еще минут пять возить ботинком по земле, пока эти ребята, кем бы они ни были, не заползли под костюм и не искусали меня. Когда я заканчиваю, одна моя нога из-за налипшей на ботинок зелени вперемешку с грязью смахивает на волосатую стопу лесного духа.

Миленько.

Мауэнииа верит, что они живут в этом лесу, и если это правда, то их ноги должны выглядеть именно так.

И зачем он отправил меня «слушать лес» в одиночестве?

Если меня кто-нибудь сожрёт, я сам стану лесным духом и буду пугать его до конца жизни. Хотя он-то считает, что я не один, если отправил со мной свою гигантскую ящерицу, только стоило нам зайти в джунгли, как шипастый хвост асу́па скрылся за первыми же кустами.

Без особого старания я осматриваю корни. Я так нашумел, что, даже если здесь есть норы, их обитатели уже давно могли улизнуть.

Я отправляюсь дальше, гадая, сколько придётся искать следующее дерево. Питы разбросаны по джунглям настолько хаотично, что с одинаковым успехом можно через пять минут наткнуться на целую питовую рощу, а можно бродить несколько часов в поисках одного-единственного дерева, в корнях которого к тому же не окажется ни одной норы.

Сейчас, когда я один, темнота воспринимается острее. Она кажется густой и плотной. В Ангрэме в это время повсюду горят огни, а здесь нельзя даже включить фонарик, чтобы не привлечь хищников. Я уже забыл, как это — просто гулять и видеть мир в лучах оранги, а не прятаться от них, как каким-то кротам, под землёй.

Интересно, здесь тоже водятся кроты?

Хотя, пожалуй, для Мата они слишком нормальные. Может, эти, как же их… Мы ещё охотились на них первое время… Шухчи! Или шкучи… и есть местные кроты? И, чтобы выжить в таком пекле, они и обросли крупной чешуёй.

Чешуи у швохчей больше, чем мяса, — пока освежуешь, снова пора на охоту. Охотиться на них мог додуматься только наш горе-специалист по Мата, Траус. Толку от него, как от наоков в аномальной зоне, и, следуя его советам, мы ещё ни разу не вернулись с нормальной добычей.

Я долго таскался, хотя скорее носился, за Мауэнииа, прежде чем тот согласился обучить меня основным принципам охоты. Переползаю по сросшимся в спутанный клубок лианам. Хватаюсь за них, надеясь, что они выдержат мой вес и мне на голову не свалится какая-нибудь ядовитая дрянь.

Порой кажется, что мата́ны терпят нас только из-за Учителя, его даже они считают избранным. Ну а остальным чего-то добиться от этих гигантов практически невозможно. Обычно они делают вид, что ничего не видят и не слышат, только при этом недовольно шевелят нижними ушами. Когда Мауэнииа не выдержал и согласился меня учить, я станцевал ему ритуальный танец победителя. Тот, конечно, не оценил, но, по-моему, вышло отлично.

Повторив пару особенно удачных движений, я продвигаюсь дальше. Асуп, который должен был стать моим напарником на этой охоте, так и не появился. Мауэнииа обещал, что, когда я позову его, он сразу покажется. Вроде асупов ещё детёнышами обучают командам, а у таких, как мой, нет хозяина, и они привыкают слушаться любого члена племени.

Остаётся только надеяться, что у асупов нет расовых предубеждений. Потому что с нами возится племя сапатов, и все они зеленокожие, а я похож на них так же, как голубь из республик — на местного пеку́на.

— Эй! Ты тут? — шепчу я.

Никого не видно. Асуп либо игнорирует меня, либо просто не знает наш язык.

У матанов большая часть звуков шипящие. Сначала ничего не разобрать, но постепенно привыкаешь. И если Мауэнииа как-то понимает меня, то и асуп уже должен был привыкнуть к нашей речи. Мауэнииа вообще общается с асупами так, словно они разумные и всё понимают не хуже людей, ну или матанов.

Заметив впереди бугристый ствол, я чуть не подпрыгиваю от радости и ускоряюсь. Пита.

Джеррайя скоро отведает мяска.

Я обхожу куст с шипами в палец длиной. Пригибаюсь, чтобы не пробираться сквозь ветки соседнего дерева, в плечи впиваются лямки рюкзака. За ветки можно и зацепиться закреплённым на рюкзаке арбалетом. В аномальной зоне Мата привычное нам оружие — всё равно что детские игрушки. Носить такое можно разве что для красоты, поэтому остаётся только терпеть.

В лицо лезут дырявые листья каких-то растений. Я кромсаю их мачете. Чем ближе к питам, особенно крупным, тем гуще становится лес. Широкие кроны прячут расползающуюся на уровень ниже кустистую мелочь от лучей оранги. А там, где больше растений, больше и насекомых. Именно ими любят полакомиться обитатели нор. По крайней мере, так говорил Мауэнииа. Он советовал искать норы пекунов в корнях пит или где-то неподалёку.

Что ж, здесь они точно должны быть. Эта пита такая огромная, что, даже если бы я раскинул руки в стороны, не смог бы обхватить и половину ствола. Его неровная поверхность уже потемнела, а я ещё не добыл ни одной птицы.

Пока не приехал на Мата, думал, птицы живут в гнёздах. Но пекуны, похоже, не в курсе, что так можно, поэтому предпочитают норы этих шыхчей, название которых я всё время забываю.

Я осторожно переступаю через торчащие над землёй корни и пытаюсь разглядеть хотя бы одну нору. Их должно быть две-три, чтобы в случае опасности у их обитателей было несколько путей отступления.

Около меня повреждённый мах. Даже не верится, что когда-то давным-давно здесь рос обычный мох, но из-за невыносимой жары и местного фона он изменился, как и другие растения, и теперь мы называем его на матанский манер «мах». Его коврики с жёстким ворсом раскиданы здесь повсюду: по камням, земле и корням.

Я опускаюсь ниже, вспоминая мягкий влажный мох, который трогал, когда Учитель в детстве водил меня на экскурсию в пещеры под Ангрэмом.

Ничего общего.

Аккуратно сдвигаю шершавые плотные волоски, под ними нора и следы когтей.

О-о-о да!

И кто тут великий охотник?

Джеррайя — великий охотник!

Неподалёку нахожу камень подходящего размера, им я прикрываю нору и продолжаю поиски.

Держитесь, пернатые!

Я закрываю вторую нору. Поиски третьей затягиваются, зато, после того, как я её нахожу, уже не сомневаюсь, что других нор здесь нет. Её я оставляю открытой. Карабкаюсь по стволу питы, пару раз приклеиваясь пальцами к нему в местах, где сок выделялся особенно обильно и ещё не до конца затвердел. Устраиваюсь на самой надёжной ветке. Она немного прогибается под моим весом, и на землю с грохотом валится белёсый плод.

Сожри тебя зметер!

К счастью, из норы никто не выскакивает, и я смахиваю выступивший на лбу пот. Заряжаю арбалет и замираю, прислушиваясь.

А что, если пекуно́в внутри нет или асуп уже давно вернулся в лагерь?

Минут через десять, когда сок питы стал настолько тёмным, что полностью слился с поверхностью ствола и, похоже, закаменел, а я уже попрощался с мыслями о жареном сочном мясе, раздаётся шорох снизу.

Ха! Я тебя слышал, пернатый.

Я пытаюсь пошевелить затёкшей рукой. При долгом ожидании не спасает даже облегчённая конструкция. Активирую автовзвод и снимаю арбалет с предохранителя. Выпущенный из арбалета болт с лёгкостью пробивает даже костяной панцирь зметера, так что, если я хотя бы раз попаду в пекуна, ему не выжить. Осталось попасть.

Как и остальные, перед поездкой в эту глушь я прошёл курс стрельбы из арбалета. Только стрелять по каким-то нарисованным кружкам — это одно, а в реальном мире всё скачет, летает или несётся от тебя прочь, стоит только коснуться приклада. Хотя… лучше уж прочь, чем на тебя. Здесь и охотник может в любой момент стать добычей.

Я трижды щёлкаю языком по нёбу, особо не веря, что асуп услышит меня и появится.

Но через пару ударов сердца у корней грациозно приземляется выпрыгнувший из-за кустов неподалёку огромный ящер. Местные используют их для охоты и сражений. Как и у других мантэ́л, у асупов вокруг шеи и чуть ниже по спине болтаются чешуйчатые кожаные складки, в честь которых назвали укороченные плащи, так популярные сейчас в республиках.

Пока зверь подходит к оставшейся открытой норе, на его спине под чешуей перекатываются мышцы. Он опускает голову, принюхиваясь, шипы на спине приподнимаются, и в один прыжок ящер оказывается у входа в нору.

А потом он шипит, и вокруг его головы поднимается кожаный капюшон. Мощные лапы стремительно разрывают нору. Мауэнииа сказал, что из-за этого пекуны паникуют и в отчаянии бросаются к единственному доступному выходу. Навстречу своей смерти.

Что и происходит. Я слышу снизу пронзительный клёкот, асуп отпрыгивает в сторону, а из норы выпрыгивает пузатая тёмная птица. Она приземляется на длинные кожистые лапы с тремя когтистыми пальцами, отталкивается и подпрыгивает шага на три вверх.

Кровь долбит в ушах. От волнения не сразу удаётся прицелиться. Выпускаю первый болт, но он лишь задевает распушённый хвост. Безумное пернатое создание взвизгивает, судорожно машет короткими крыльями и скачет с запредельной скоростью, создавая вокруг себя шум и суету.

Ах ты прыгучая истеричка, стой!

Я целюсь выше, но болт пролетает прямо над её нервно двигающимся хохолком, который отлично просматривается в прицел. Ещё раз. Спуск. Выстрел. Отдача. Опять мимо.

Не успевает клекочущая встрёпанная птица в очередной раз оттолкнуться от земли и скрыться из виду, как лезвие мачете сносит ей башку. Длинный язык выпадает из вытянутого, с белой полосой на внутреннем крае клюва. Из-за этой полосы порой кажется, что у пекуна напомажены губы.

Я сползаю с ветки и плетусь к Мауэнииа.

— Атфхыатитеуэена! — шипит на меня этот гигант с зелёной чешуйчатой кожей, правда, сейчас она кажется серой. Я едва достаю ему до плеча, хотя в республиках мой рост считается высоким.

— Да ладно тебе, Мауэнииа, ну не прям отвратительно! Я же почти попал.

— Ахатник хутшихи, — не соглашается Мауэнииа. У матанов помимо своеобразного произношения ещё и иной порядок слов.

— Эй, ну чего худший-то? Можно подумать, у тебя сразу начало получаться… — Его светящиеся жёлтым глаза смотрят на меня так, что я понимаю: он родился с мачете в руке и крошил пекунов с тех пор, как научился ходить.

Он протирает мачете и убирает его в ножны, закреплённые на набедренной повязке. Щёлкает пальцами, и асуп тут же подходит к нему. Я складываю тушку пекуна в герметичный пакет и бросаю в рюкзак. Запах крови может привлечь хищников.

Я пытаюсь вытащить болт, застрявший в одном из стволов, пока Мауэнииа меня отчитывает.

— Пхыапуссиуэ несскауэека нахы, — начинает перечислять он.

— Да не было там других нор!

Мауэнииа злобно шевелит нижними ушами, словно я пропустил по меньшей мере сотню нор. Нижние уши матанов подвижнее и крупнее верхних, но такие же заострённые и в спокойном состоянии торчащие наверх, словно продолжают линию скул. Если Мауэнииа злится, они сразу приходят в движение.

— Шумеуэ, — продолжает он. Тут даже спорить глупо, сам знаю, что шумел. — Фиэссишифауэ на фетке, путта усснууэ.

— Ничего я не высиживал и не уснул, я пытался услышать, есть ли кто в норе!

— Асуп тепе ссачем?

Я подозрительно кошусь на развалившегося неподалеку ящера. Не дождавшись ответа, Мауэнииа продолжает меня отчитывать:

— Тхыиэкхауэссиа.

— Сам ты дрыгался! Это был танец найденной норы, вам, варварам, не понять.

Мауэнииа презрительно шипит, мол, кто из нас ещё варвар. Выдвигаемся к лагерю. Эта зелёная гора мышц весит раза в два больше меня, а двигается так же бесшумно, как и асуп. Ящер не отходит от Мауэнииа дальше, чем на пару шагов, лишь периодически останавливается и принюхивается.

— Ты лучше скажи, что сделать, чтоб пекуна подстрелить? Скачет ведь как ужаленный. Лучше б летал, попасть и то проще.

— Тумахи на тфа шакха фпехыет иуэи фиэпхыасси сстхыеуэиауэку ссфаиу. — Мауэнииа этой тенью красноречив настолько, что до меня не сразу доходит смысл такого длинного предложения. Кажется, это было что-то вроде: «Думай на два шага вперёд или выброси свою стрелялку».

— Легко сказать «думай».

— Не хачеше тумате — хыупи. — Он касается пальцами мачете.

— Когда эта зверюга дышит в спину, до сих пор не по себе, — я кошусь на асупа, — хочется не рубить, а удирать вслед за пекуном. Да побыстрее.

Асуп высокомерно шипит, будто всё понимает.

Вертикальный зрачок в глазах Мауэнииа, как обычно во время тени, стал шире. Глаза матанов вообще больше напоминают глаза асупов — правда, без третьего века, — чем глаза людей.

— Мауэнииа, а вы различаете цвета?

Он смотрит на меня, как на ребёнка, который задал глупый вопрос.

— Канечна хыассуэичаем.

— О, а какого цвета эти цветы? — я тыкаю пальцем в сторону светящейся справа пыльцы. Она светится так слабо, что цвет лепестков для меня остаётся загадкой, я вижу лишь их чёткий контур.

— Аткута ш мне сснате.

— В смысле откуда знать, ты же говоришь, что различаете!

— Ссехичасс темна. — Он смахивает мачете какую-то змею, что сидела на ветке прямо передо мной. Та шипит и быстро скрывается в кустах.

— Фух, не заметил. А что темно, я и без тебя вижу, я думал, вы и во время тени цвета различаете…

Он сначала молчит, но через десяток шагов спрашивает:

— А у уэиутехи фа фхыемиа ахат пачему кхуэасса сстхыанниэе?

— Почему у нас глаза странные во время охоты? Странные — ты ещё мягко сказал… Я, когда в первый раз увидел, чуть не обделался. Это в лабораториях «Виттала», не, это я не объясню. В общем, дома у нас, далеко, — машу рукой в ту сторону, где, предположительно, находятся республики, — учёные… то есть умные мужики, изобрели такую штуковину, которую тебе вкалывают, а потом в темноте лучше видишь. Цветов тоже не видно, ну, если, конечно, фонариком не посветить, ну или как у тебя сейчас: глаза сами светятся и цвет видно. Но в целом глупо жаловаться. Правда, нас не предупреждали, что зрачок может растекаться по глазу настолько, что потом кажется, что глаза чёрные. А ещё, если смотришь долго на что-то белое или жёлтое, голова болеть начинает.

Я потираю виски. Но, пожалуй, даже знай я о побочках заранее, не отказался бы от сумеречного зрения. Оно хотя бы позволяет вовремя — ну или почти вовремя — реагировать на опасность. Правда, даже это порой не спасает.

Ещё бы вторую пару ушей, как у матанов, чтобы так же хорошо слышать… Но то ли не изобрели ещё нужного мутагена, то ли решили сохранить нашу природную красоту — количество ушей у нас осталось неизменным. Хотя, я думаю, мне бы пошло. Представляю, как загадочно шевелил бы ими, приманивая девчонок.

По дороге Мауэнииа мастерски обезглавливает ещё нескольких пекунов. У них с асупом на каждого уходит не больше нескольких минут. Мауэнииа закрывает норы камнями, асуп выманивает, а потом испуганная птица встречается с мачете Мауэнииа. Эта встреча становится последней в её жизни. Каждый раз после этого Мауэнииа тщательно протирает лезвие и наручи от брызг крови.

Интересно, что из одежды у матанов-мужчин нет ничего, кроме набедренных повязок, зато на каждом предплечье по массивному кованому наручу с витиеватыми узорами, а их сапоги обычно заканчиваются острыми металлическими пластинами, закрывающими колени. Мауэнииа при мне ещё ни разу ими не пользовался, но я легко могу представить, как острый конец пластины пронзает горло решившего напасть на него хищника.

Мы проходим колючий куст, один в один, как тот, что мне попадался раньше, Мауэнииа собирает с него горсть ярких ягод, я хочу последовать его примеру, но он останавливает:

— Иат!

— Да что у вас за земля такая! Куча всего растёт, но что для вас — еда, для нас — яд… — Это происходит уже не в первый раз. Практически всё здесь, кроме сока питы и её плодов, ядовито для людей.

Впереди виднеется отблеск света и округлый силуэт Али, дежурящего на входе в станэ́и. Этих подземных лабиринтов на Мата огромное количество.

Светов десять назад, чтобы расширить круг поисков, мы перебазировались в центральную часть материка, но станэи здесь мало чем отличаются от тех, что расположены на западе или востоке. Просторные ходы с высокими потолками, стены которых покрыты различными оттенками соли, за что местные и прозвали их «сснешниэе танеуэи» или «снежные тоннели».

— Как охота? — спрашивает Али.

— Пять пекунов, — отвечаю я, а он уже потирает руки в предвкушении.

За время экспедиции Али, в прошлом повар одного из членов совета, сбросил ниртов3 десять веса, так что костюм на нём уже болтается. Но, несмотря ни на что, он мужественно переносит все тяготы и лишения полевой жизни.

Мауэнииа, как и всегда, соблюдает свой ритуал. Не проходит внутрь пещеры, а сначала наклоняет голову и молчит. Если верить словам Трауса, сейчас он мысленно просит разрешения войти у местных духов. Но правду сказал Траус или нет, неизвестно, потому сам Мауэнииа игнорирует мои вопросы.

Тем временем асуп залазит в свою нору неподалёку от входа в станэи. В том месте всю землю словно изрешетил серией выстрелов какой-то слетевший с катушек великан.

Мы проходим внутрь. В станэях горят фонари, которые во время света заряжаются от лучей оранги. Я чувствую, как зрачки принимают привычную форму. Побочный эффект сумеречного зрения — жуткий вид глаз. Когда с наступлением тени мы выходим из станэй, я предпочитаю смотреть в глаза только матанам, потому что с полностью чёрными глазами братья похожи на тёмных духов.

В небольших углублениях, заменяющих нам комнаты, сидят братья. Многие уже успели вернуться с заданий. Мы не рискуем и стараемся возвращаться за час до того, как оранга начнёт набирать цвет. Из-за её близости даже матаны с их мутировавшей, больше похожей на змеиную кожей стараются не покидать станэи во время света.

Мауэнииа уходит к своим. Матаны стараются держаться от нас на расстоянии и расположились дальше всех от входа. Мы для них слишком шумные, поэтому, когда я говорю с Мауэнииа, постоянно одёргиваю себя и стараюсь говорить раза в два тише, чем обычно. Иначе он бы вряд ли согласился возиться со мной. Но в станэях достаточно ходов и тупиковых участков, чтобы места хватило всем.

Мы с братьями обмениваемся новостями, параллельно разделывая пернатые туши и нарезая мясо на полоски. Под лучами оранги они быстро зажарятся. Главное, вовремя убрать, а то вместо сочного мяса останутся лишь угольки. Пару раз я отвлекался и забывал про них, поэтому теперь за процессом приготовления следит Али.

Закончив с мясом, я ополаскиваю руки водой из ведра. Спасибо подземному озеру — у нас хотя бы нет проблем с пресной водой. Датчики показывают, что здесь она вполне пригодна для питья. Учитывая, что мы перебрались в эту часть материка светов десять назад и до сих пор никто не умер, датчики не врут.

Когда во время вылазок в месте, где мы разбиваем лагерь, нет пресных источников, единственное, что остаётся, — давиться сладким соком питы. Его потом страшно хочется чем-то запить, так что озеро — одна из причин, почему лагерь находится именно здесь.

Хотя наличие пресной воды и возможности ополоснуться не мешает постоянно мечтать о душе. Вот вернёмся, и буду стоять под ним часами, а потом за воду прилетит такой счёт, что Учителю придётся продать часть своих акций, чтобы расплатиться.

— Слышали? Говорят, Учитель хочет двигаться дальше на север… — шепчет Адрен.

С нашей первой экспедиции в Пустошь Ни́ртоса он сильно изменился. Сейчас от холёного эксперта по кочевым племенам со смуглой кожей, нежными, какими-то девичьми руками и неестественно натянутым, как маска, лицом, на котором грусть и радость выглядели одинаково, не осталось и тени. Его кожа стала бледной, впрочем, не только у него, на руках она загрубела и покрылась мозолями, а в уголках глаз то и дело собираются морщины.

— Э, а разве не там эти, как их… симихены? — спрашивает Наур. У него такой огромный нос, что все прочие черты на его фоне теряются. Он прибыл к нам совсем недавно.

— Сефехе́ны, — поправляет его Адрен. — Я, конечно, лучше разбираюсь в этносах Грантера, чем Мата, но не нужно быть экспертом, чтобы знать, что это крайне враждебное к людям племя.

Наур с громким звуком вдыхает, отчего его нос становится ещё больше. По пространству вокруг перекатываются шепотки.

Услышав знакомые слова, к нам подсаживается Траус, достаёт трубку, сделанную из затвердевшего сока питы, утрамбовывает в неё перетёртые листья. И их, и саму трубку он обменял на что-то у сапатов. Племена давно торгуют с людьми, и в обмен на алкоголь, ткань или что-то, приглянувшееся конкретному матану, можно получить много полезных вещей. Только Траус и несколько других братьев предпочли им вот эти дымящие палочки.

Интересно, почему застывший сок питы от огня снова не плавится?

— Сефехены — краснокожие матаны, — выдувая изо рта дым, начинает своим гнусавым голосом читать нам лекцию Траус. Его острый подбородок подрагивает, как и голос. — Исторические факты свидетельствуют о том, что они враждебны не только к людям. Чего стоят их набеги на другие племена с целью захвата новых территорий. Эти набеги не прекращались до тех пор, пока другие племена не объединились и не прогнали их обратно на север. Сейчас установился мир, но любое вторжение к сефехенам может привести к возобновлению конфликта.

— А чего они не зелёные, ну, как наши? — уточняет Наур, очевидно «нашими» называя племя сапатов, которое нас сопровождает.

— Есть разные теории, объясняющие, почему кожа у племён разного цвета, — поясняет Траус, а потом делает затяжку и выпускает дымное облако. Этот дым отвратительно воняет.

— К основным предпосылкам относят закрытый образ жизни, местный фон и климатические условия, что отличаются в разных частях материка. — Траус опять медленно затягивается, словно наслаждаясь всеобщим вниманием к собственной персоне. Чтобы не вдыхать очередную порцию зловонного дыма, я решаю немного размяться. Встаю.

— В общем, природа от души оторвалась на матанах, — Адрен прерывает не успевшую толком начаться лекцию Трауса. — Только, зная, на что способны сапаты, — все мы видели, как они расправляются с местными хищниками, — как член отряда я бы предпочёл никогда не встречаться с сефехенами. Если они не жалуют своих собратьев, что уж говорить о нас? Кто знает, переживём ли мы эту встречу… Но как учёный я бы не отказался понаблюдать за ними с безопасного расстояния.

— В этой дыре вообще существуют «безопасные расстояния»? — спрашивает Наур и громко швыркает носом.

Безопасных расстояний здесь и правда не существует, но страх сделает нас ещё более уязвимыми, поэтому, отворачиваясь от очередной порции едкого дыма, я решаю вмешаться:

— Боялись ли вы сапатов, когда их впервые увидели? — Я смотрю на собравшихся. — Учитель как-то договорился с ними, и теперь они сопровождают нас и позволяют ездить на выдрессированных ими ящерах. Мог ли кто-то из вас представить, что в аномальной зоне под Ангрэмом, где, как и здесь, не работает нормальная техника, станет возможной добыча кристония?

Со всех сторон доносятся одобрительные возгласы:

— Мальчишка прав!

— Дело говорит!

А я продолжаю:

— Учитель сам участвовал в проектировании шахты, и сейчас там самое разработанное месторождение кристония на планете. Я могу перечислять ещё долго. Лучше скажите, знает ли кто-то из вас хотя бы один неверный шаг, который совершил Учитель?

— Не было такого, — Адрен опускает голову, словно устыдившись своих сомнений.

«Не было», «не было», — эхо голосов разносится по станэям.

— Если Учитель скажет, я и к сефехенам пойду, и к самим тёмным духам. С ним говорит Владыка, и лишь он знает истинный путь. — Я ещё раз обвожу взглядом присутствующих и добавляю: — Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — вторят мне не меньше десятка голосов.