Я не ведьма, я в МФЦ работаю!
Таша выдохнула. Не сошла. Собственное подсознание, даже в состоянии острого психоза, выдумало бы кота, который делает комплименты, а не критикует её гардероб.
Шаг второй: звонок профильному специалисту.
Она свесилась с кровати, подняла телефон (экран покрылся паутиной трещин, но работал) и набрала номер Нины Павловны. Медиум сняла трубку после первого же гудка, что само по себе было подозрительно.
— Наташенька? Доброе утро.
— Нина Павловна, — Таша не сводила глаз с Файла, который демонстративно начал вылизывать лапу. — У меня кот заговорил.
Пауза. Короткая.
— На каком языке?
— На русском. С претензиями к корму.
— Понятно. Молодильная вода?
— Видимо. Он пил из миски, а я наливаю из-под крана.
— Наташенька, это сейчас по всему городу. Мне с утра уже три призрака доложили — на Тракторном кошки и собаки разговаривают. У Семихватова из подвала сосед-призрак приходил, жаловался, что соседский пудель обозвал его бездельником.
— Пудель обозвал призрака бездельником?
— У пуделей, оказывается, очень развитое чувство справедливости. Кто бы мог подумать. Мой тебе совет: не спорь с ним. Коты в спорах непобедимы, у них нет совести.
Таша положила трубку. Файл закончил с лапой и посмотрел на хозяйку с ожиданием.
Шаг третий: смирение.
Она встала, накинула халат и пошла на кухню. Файл бодро зацокал когтями следом.
— Имей в виду, — вещал он снизу, — тот корм в зелёной пачке пахнет тоской и переработанными клювами. Я хочу тот, из синей банки. С лососем.
— Файл, ты жрал зелёный корм два года и даже миску вылизывал! — возмутилась Таша, открывая шкафчик.
— Я не вылизывал, я плакал над ней от безысходности! — парировал кот. — Просто у меня морда невыразительная, ты не замечала.
Таша открыла банку с лососем и с размаху плюхнула паштет в миску. Воду налила из покупной бутылки.
Файл изящно подошёл к еде, понюхал, откусил кусочек.
— Ну вот, можешь же, когда захочешь. Кстати, ты сама-то бутерброд делать будешь?
— Да. Один. Я на диете.
— Ты на диете с прошлого вторника, Коржикова, — кот посмотрел на неё с искренней жалостью. — За это время ты съела четыре эклера, контейнер макарон, два салата с майонезом и один, — он выделил слово, — с оливковым маслом. Для очистки совести. Кого ты обманываешь? Меня или себя?
— Файл, — Таша оперлась руками о столешницу и наклонилась к коту. — Заткнись и ешь. Ты должен любить меня безусловно.
— Я кот, — философски ответил Файл, пережевывая лосося. — Я никого не люблю безусловно. Я люблю комфорт, тепло и свежую еду. А ты просто удачно вписываешься в эту экосистему. Сделай себе два бутерброда, женщина, и не порти нам обоим утро.
Таша сделала себе бутерброд. Один. Из принципа. Но с двойным сыром.
Таша съела бутерброд уже в пальто, одной рукой застёгивая пуговицы, другой придерживая телефон. Файл сидел на холодильнике и руководил процессом так, будто был не котом, а представителем жилищной инспекции.
— И воду из крана не пей, — напомнил он.
— Я уже поняла.
— Не факт. Ты человек. У вас с пониманием всегда сначала паника, потом отрицание, потом чай.
— А у вас?
— У нас сначала еда, потом сон, потом презрение. Очень эффективная система.
Таша взяла сумку, ключи и уже потянулась к двери, когда Файл снова подал голос:
— И паштет купи.
— Вечером.
— Не перепутай с тем, где индейка.
— Почему?
— Потому что индейка — это миф, маркетинг и обман трудового кота.
На лестничной площадке было подозрительно шумно. Обычно по утрам Сокол просыпался тихо и аристократично: эльфы шуршали листвой, кофе пах дороговато, соседи старались делать вид, что вообще не существуют. Сегодня же с первого этажа доносился женский визг, мужское «да я тебе говорю!» и собачий лай.
Наталья Петровна спустилась на пролет ниже и увидела соседку с таксой. Таксу звали Груша, и раньше она производила впечатление существа философского и довольно молчаливого. Теперь же Груша стояла посреди лестничной клетки, упираясь лапами, и совершенно человеческим голосом выговаривала хозяйке:
— Я не пойду в этом ошейнике. Он мне не идёт. Он дешёвый и душит мою индивидуальность.
Соседка держала поводок обеими руками и выглядела так, будто уже внутренне записалась к психиатру.
— Наташа! — вскрикнула она, увидев Коржикову. — Ты слышишь?!
— К сожалению, да, — честно ответила Таша.
Такса повернула к ней морду.
— Хоть один адекватный человек в этом доме. Скажите ей, что розовый — не мой цвет. Я серьёзная собака. У меня вытянутая фигура и сложный внутренний мир.
Таша посмотрела на таксу. Потом на ошейник. Потом снова на таксу.
— Груша, я с вами полностью согласна. Но мне на работу.
— Всем вечно некогда, — обиженно сказала такса. — А потом удивляются, почему у собак депрессия.
На улицу Наталья Петровна вышла с очень странным чувством. Когда дома у тебя заговорил кот, ещё можно предположить личный нервный срыв. Когда на лестнице спорит такса — это уже система.
На остановке она стояла и думала о том, что мир окончательно рехнулся. Автобус 315-й опоздал на десять минут. Когда он подъехал, из дверей вывалился взмыленный водитель и заорал:
— Граждане, у кого в сумках говорящие животные — держите их при себе! У меня попугай пассажирки всю дорогу комментировал мой стиль вождения!
В салоне действительно сидела женщина с клеткой на коленях. Попугай прижался к прутьям и вещал на весь автобус:
— Поворотник! Поворотник включи, водила! Ты по правам ездишь или по навигатору?!
— Уберите его, — взмолился водитель. — Или я его в Горводоканал сдам. Пусть там трубы комментирует.
Таша села у окна, закрыла глаза и подумала: «Среда была странной. Четверг будет хуже».
Она не ошиблась.
В МФЦ её встретил Лёха. У него был вид человека, который всю ночь не спал, но не от бессонницы, а от восторга.
— Наташ! Наташ, ты не поверишь! У меня хомяк заговорил!
— У тебя есть хомяк?
— С марта. Борис. Он вчера ночью постучал по стеклу аквариума и сказал: «Колесо скрипит. Смажь.»
— И ты смазал?
— Я сначала сел на пол и минуту дышал в пакет. Потом смазал. Борис сказал «спасибо» и ушёл спать. Таш, это же контент на миллион просмотров!
— Лёха, если ты выложишь видео с говорящим хомяком, у тебя будут не просмотры, а визит из Роспотребнадзора.
— Ты думаешь?
— Я знаю.
Зарина Маратовна была уже на месте. Она стояла в своём кабинете, разговаривала по двум телефонам одновременно и выглядела так, будто мысленно составляет расстрельный список.
— Коржикова, — она прикрыла трубку ладонью. — У нас лавина. Тракторный, Сокол, центр. Говорящие животные, молодеющая мебель, бабушка из девятого дома помолодела до сорока лет.
— Что?
— Бабушка. Кукушкина. Антонина Фёдоровна. Помнишь, которая борщ варила? Она этой водой умылась. И проснулась сегодня утром в теле сорокалетней женщины. Сейчас сидит в приёмной и требует пересчитать пенсию.
— Ей же семьдесят два...
— Было семьдесят два. Сейчас она выглядит моложе меня. И у неё, я цитирую, «колени не хрустят впервые за тридцать лет». Она в восторге, но пенсию терять не хочет. Иди разбирайся.
Окно номер двадцать шесть открылось ровно в восемь ноль-нуль, и к нему немедленно выстроилась очередь, которая выглядела как съезд клуба анонимных сумасшедших.
Антонина Фёдоровна сидела в кресле у окна двадцать шесть. Точнее, сидела женщина, которую Таша не узнала бы, если бы не авоська с банками и не фирменный пуховый платок.
— Антонина Фёдоровна? — осторожно спросила Таша.
— А кто ж ещё, милая? — ответил знакомый голос из незнакомого лица. Лицо было гладкое, румяное, без единой морщины. Руки — крепкие, без пятен. Глаза — ясные, как у студентки.
— Вы... помолодели.
— Да ты что? — Антонина Фёдоровна хохотнула. — А я думала, это у меня утюг новый.
Таша смотрела на неё и не знала, смеяться или плакать.
— Антонина Фёдоровна, как это произошло?
— Да как, как. Воду горячую вчера отключили, я холодной умылась. Из крана. А она сладкая такая, приятная. Я ещё подумала — надо же, отличная вода стала, что ли фильтры поменяли. Легла спать. А утром встала — и вот.
— И вы хотите...
— Пенсию, Наталья. Пенсию. Я сорок лет отработала на трубном заводе. Я свою пенсию заслужила. А теперь что? Мне новый паспорт делать? С новым лицом? А старые документы? А поликлиника? Они же меня не примут!
Таша представила масштаб проблемы и почувствовала, как бутерброд с двойным сыром тяжело ворочается в желудке. Если молодильная вода добралась до обычного водопровода и люди начали молодеть бесконтрольно — это уже не коммунальная авария. Это кризис. Документальный, юридический и экзистенциальный одновременно.
— Антонина Фёдоровна, я оформлю ваше заявление, — сказала Таша. — Но предупреждаю: прецедентов нет. Закон не предусматривает ситуацию, когда гражданин молодеет на тридцать лет за одну ночь.
— А закон предусматривает, что из крана течёт магическая вода?
— Тоже нет.
— Ну вот. Тогда выдумывайте. Вы же тут для этого и сидите.
После Антонины Фёдоровны было ещё хуже.
К окну подошёл хмурый мужчина в пиджаке поверх спортивной футболки. В руках он держал переноску, из которой доносилось ритмичное и очень недовольное сопение.
— Доброе утро, — Наталья Петровна дежурно улыбнулась. — Слушаю вас.
— Я хочу оформить смену собственника на квартиру, — сказал мужчина, ставя переноску на край стола.
— Документы?
— Документы у меня есть. Проблема в другом. Мой мопс против.
Из переноски высунулась кудрявая белая морда и отчётливо, с лёгкой картавостью, произнесла:
— Я не против продажи, Валерий. Я против того, чтобы мы переезжали в район без нормальных парков. Там негде гулять приличной собаке. Одна арматура и гномы с кувалдами. Мои нервы этого не выдержат.
Таша посмотрела на мопса. Мопс посмотрел на Ташу.
— Девушка, — обратился к ней пёс. — Объясните этому человеку, что собака — полноправный член семьи. У меня лапки, но у меня есть права.
— У вас нет прав собственности, — автоматически ответила Таша, доставая бланк. — Вы имущество.
— Я имущество?! — возмутился мопс. — Я утешал его после развода! Я доедал его горелые сосиски три года! Да я в эту квартиру душу вложил!
Мужчина виновато развёл руками.
— Вот так с самого утра. Выпил воды из-под крана — и всё. Теперь он требует отдельную комнату и право вето на выбор обоев. Я не могу продать квартиру, пока он мне мозг выносит. Выпишите мне какую-нибудь справку, что его согласие не нужно.
— Форма 4-А, — вздохнула Таша, протягивая лист. — Заявление об отсутствии обременений со стороны домашних животных. Заполняйте. Мопс расписываться умеет?
— У него лапки! — напомнил мопс с достоинством.
— Значит, ставите прочерк.
Дальше дурдом продолжился.
У семьи из Тракторного водопроводные трубы в квартире «помолодели» до состояния заводских и поменяли конфигурацию. Холодная вода теперь шла из горячего крана, горячая — из сливного бачка, а из душа лилось что-то голубое с запахом ландышей.
— Мы не можем помыться! — жаловалась хозяйка. — Муж полез чинить — труба его обрызгала, и у него морщины на лбу разгладились. Он сначала обрадовался, а потом испугался, что помолодеет до ребёнка.
— До ребёнка — вряд ли, — сказала Таша, хотя уверенности в голосе не было. — Оформляем.
Город тонул в синей воде, и спасательного круга пока не предвиделось.
В одиннадцать появился Семён. Не один — за ним шли двое хмурых мужиков в спецовках и тащили на тележке какой-то прибор, похожий на помесь стиральной машины и телескопа.
— Наталья Петровна, — Семён подошёл к её окну. Выглядел он так, будто не спал двое суток. Под глазами тени, щетина гуще, чем вчера. Но голос был тот же — спокойный, ровный. — У нас проблема серьёзнее, чем казалось.
— Насколько серьёзнее?
— Молодильная вода просачивается в обычную водопроводную систему через трещины в породе. Не в одном месте — в десятках. По всему городу. Кто-то или что-то давит на подземный магический горизонт снизу. Давление растёт.
— Что это значит?
— Это значит, что заглушками и изолентой мы больше не обойдёмся. Мне нужен доступ ко всем вашим заявлениям. Карта обращений — по адресам, по датам. Чтобы понять, откуда идёт основной прорыв.
— Я подготовлю.
— Спасибо. И ещё, Наталья Петровна...
— Да?
Семён помялся. Это было настолько ему несвойственно, что Таша насторожилась.
— У вас дома... вода тоже сладкая?
— Да, — тихо ответила она. — С вечера вторника.
— Не пейте. И не умывайтесь из-под крана. Купите бутилированную.
— Уже купила.
— Хорошо. И... — он замялся снова. — Если у вас кот заговорил, это нормально. В смысле, не нормально, но это побочный эффект. Не пугайтесь.
— Я не пугаюсь, — сказала Таша. — Я в ужасе. Но организованном.
Семён посмотрел на неё и впервые за всё их знакомство улыбнулся. Не широко — просто дрогнул уголок рта. Но Ташу этот дрогнувший уголок почему-то согрел больше, чем четыре эклера.
День прошёл как в тумане. Заявления. Звонки. Паника граждан. В два часа дня в МФЦ ворвалась женщина с пуделем на поводке. Пудель сел у входа и громко сказал Руслану Ибрагимовичу:
— Здравствуйте. Мне нужна справка о регистрации по месту жительства.
Руслан посмотрел на пуделя. Потом на хозяйку. Потом снова на пуделя.
— Не шуми, — сказал он.
Пудель обиженно замолчал.
К вечеру Таша приняла тридцать одно заявление. Рекорд.
В шесть часов Зарина Маратовна вызвала Ташу к себе. Кабинет начальницы был маленьким, но идеально организованным — как сама Зарина. Ни одной лишней бумажки на столе, ни одной пылинки на жалюзи. Единственная вольность — фотография рыжего кота в рамке на подоконнике.
— Садись, Коржикова, — Зарина указала на стул. — Разговор серьёзный.
Таша села. Стул скрипнул.
— Ситуация следующая, — Зарина сложила руки перед собой. — Администрация города создаёт рабочую группу по ликвидации последствий аномального водоснабжения. Горводоканал выделяет инженерную бригаду. МФЦ — координационный центр по работе с обращениями граждан. И координатором от нас назначаешься ты.
— Я? — Таша моргнула.
— Ты, Коржикова. На тебя возлагается координация между МФЦ и Горводоканалом по всем заявлениям, связанным с аномальной водой. Будешь работать напрямую с Трубниковым. Это не повышение. Это наказание. Но с премией.
— Зарина Маратовна, почему я?
— Потому что ты единственная в этом здании, кто не рыдает, не орёт и не увольняется. У меня Лёха снимает тиктоки с говорящими хомяками, Нина Павловна беседует с призраками о конце света, а стажёрки прячутся в туалете с восьми утра.
Зарина помолчала и добавила тише:
— И потому что ты умеешь, Коржикова. Ты умеешь находить выход там, где его нет. Ты из тролля поэта сделала, из чугунной трубы — акт осмотра, из синей лужи — входящий документ с номером. Мне нужен человек, который превращает хаос в бумагу. А бумагу — в порядок.
Таша молча смотрела на начальницу. В горле стоял ком. Не от страха. От чего-то другого. Может быть, от благодарности.
— Иди, — Зарина отвернулась к окну. — И не ешь на нервах. У тебя блузка по швам трещит.
Таша встала.
— Она трещит от ответственности, Зарина Маратовна. Не от еды.
— Это одно и то же, Коржикова. Иди.
Дома Файл ждал на кухонном столе. Рядом с ним стояла пустая миска и бутылка минералки, которую он каким-то образом открыл самостоятельно.
— Как день? — спросил кот.
— Паршивый. Меня назначили спасать город.
— Логично. Больше некому.
— Спасибо за поддержку.
— Пожалуйста. Корм купила?
— Забыла.
— Тогда поддержка отменяется.
Таша села на диван, поджала ноги и уставилась в потолок. Завтра ей предстояло начать координацию между муниципальным учреждением и водоканалом в условиях магической катастрофы, масштаб которой она пока не до конца понимала.
Она была чиновник. Не маг. Не воин. Не избранная. Просто женщина с ипотекой, вредным котом и умением находить нужный пункт в регламенте.
Но именно такие люди спасали мир каждый день. Тихо. Без фанфар. Между обедом и приёмом граждан.
На кухне из крана упала синяя капля. Зазвенела.
Файл поднял ухо.
— Начинается, — сказал он.
— Что начинается? — спросила Таша.
— Не знаю. Но шерсть дыбом.
В темноте за окном над Липецком мерцало едва заметное голубое зарево.
Глава 5. «Совещание, которое всё изменило»
Глава 5. «Совещание, которое всё изменило»
Пятница. Администрация города Липецка. Третий этаж, конференц-зал номер два.
Таша сидела на жёстком казённом стуле и чувствовала себя не в своей тарелке. Причём тарелка была чужая, дорогая и явно не рассчитанная на её габариты. Стул, к слову, тоже — он был узкий, с подлокотниками, и Наталья Петровна вписалась в него с точностью пробки в бутылочное горлышко. Встать без посторонней помощи будет проблемой. Но об этом она подумает потом.
Зарина Маратовна отправила её на совещание со словами: «Ты координатор, вот и координируй. Протокол веди, рот не открывай, слушай внимательно. Если спросят мнение МФЦ — говори "ситуация на контроле". Универсальная фраза, подходит к любому апокалипсису».
Конференц-зал был большим, казённым и пах тем специфическим ароматом, который бывает только в государственных учреждениях: смесь старого паркета, кофе из термоса и застарелого бюрократического страха. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, рассаживались люди и нелюди, от которых зависела судьба липецкого водоснабжения.
Во главе стола — Виктор Степанович Горохов, замглавы администрации по ЖКХ. Лысый, потный, в костюме, который был ему велик в плечах и мал в талии. Выражение лица — «я на пенсию через два года, зачем мне это».
Справа от него — директор Горводоканала Пётр Ильич Краснов. Седой, сухой, с лицом человека, который тридцать лет чинил трубы и теперь искренне не понимал, почему они начали петь.
Рядом с Красновым сидел Семён. Он кивнул Таше. Она кивнула в ответ. На этом их утренний ритуал был исчерпан, но почему-то от этого кивка стало чуть спокойнее.
Напротив Семёна расположился Артур Леонидович Чистяков. Директор компании «АкваВита» — монополист по добыче и продаже молодильной воды. Подтянутый, загорелый, в костюме, который стоил больше, чем Ташина месячная зарплата. Выглядел он лет на тридцать пять, хотя по паспорту ему было пятьдесят два. Пил свою продукцию, видимо, без ограничений. Улыбка у него была как у менеджера автосалона — широкая и совершенно пустая.
Дальше по столу — представитель НЛМК, молчаливый мужчина в очках, который за всё совещание произнесёт ровно четыре фразы, и все четыре будут начинаться со слов «комбинат не несёт ответственности».
Шамиль Водяной сидел на специальном стуле с поддоном — зеленоватый мужик с бородой из водорослей, в резиновых сапогах и официальном пиджаке поверх мокрой рубашки. От него пахло речной водой и илом. Под стулом натекла лужа. Уборщица тётя Клава уже дважды заглядывала в дверь с ведром и шваброй и оба раза уходила, матерясь.
И наконец — Дорин Глубокорой, старейшина гномов Липецка. Ему было триста восемьдесят лет. Борода — белая, до пола, заплетённая в шесть кос. Ростом он едва доставал до края стола, поэтому сидел на трёх подушках, сложенных стопкой, и всё равно выглядел так, будто именно он тут главный. Потому что, вероятно, так оно и было.
Горохов откашлялся.
— Итак, коллеги. Ситуация. Молодильная вода проникла в систему централизованного водоснабжения. На текущий момент затронуты шесть районов. Население... взволновано.
— Взволновано — это мягко, — буркнул Краснов. — У меня телефон не замолкает с понедельника. Люди звонят и спрашивают, можно ли пить воду из крана. Я говорю — нежелательно. Они спрашивают — а если уже выпили? Я говорю — обратитесь к врачу. Они говорят — врач тоже выпил и помолодел на двадцать лет, теперь не может вспомнить, где у него диплом.
— Пётр Ильич, — Горохов поднял руку. — Давайте по порядку. Причина прорыва установлена?
— Трубы не виноваты, — твёрдо сказал Краснов.
— Комбинат не несёт ответственности, — немедленно добавил представитель НЛМК.
— А кто несёт? — поинтересовался Горохов.
Молчание. Все посмотрели друг на друга. Потом на Шамиля. Водяной поёрзал на стуле, и лужа под ним расширилась.
— Источник давит, — сказал Шамиль хриплым, булькающим голосом. — Снизу. Давление в магическом горизонте выросло втрое за последнюю неделю. Вода ищет выход и находит его через трещины в породе. Оттуда — в городские коммуникации.
— Почему давление выросло? — спросил Горохов.
— Потому что Источник живой, — Шамиль развёл мокрыми руками. — Он не машина. Он не кран, который можно закрутить. Он дышит, он чувствует. И сейчас он... беспокоится.
— Беспокоится?! — Чистяков подался вперёд. — Это вода, а не пенсионер в поликлинике! Нужно просто перекрыть подачу. Закрыть все скважины, загерметизировать трещины, поставить заглушки на магистрали. Проблема решена.
Шамиль посмотрел на Чистякова так, как рыба смотрит на червяка — с пониманием, но без уважения.
— Перекроёшь — обидится.
— Кто обидится?!
— Источник. Он живой, я же сказал. Его нельзя перекрывать. Это всё равно что заткнуть рот человеку, который пытается что-то сказать. Он не замолчит. Он закричит.
— И что будет, если он «закричит»? — скептически спросил Чистяков.
— Ты не хочешь знать, — мрачно ответил Шамиль.
Горохов постучал ручкой по зеленому сукну стола, призывая к порядку.
— Господа, оставим лирику. У нас город на грани ЧС. Сегодня утром мне звонили из областной администрации. Они в панике.
— Из-за воды? — уточнил Краснов.
— Из-за отчетности! — Горохов побагровел. — У нас по статистике за сутки средний возраст населения Тракторного района снизился на четыре года! Вы понимаете, что это значит для Пенсионного фонда? У них алгоритмы летят! Утром женщина приходила оформлять пенсию, а к вечеру ей по паспорту шестьдесят, а по лицу — тридцать пять. И она требует записать её в программу поддержки молодых семей!
Таша, не поднимая головы от блокнота, быстро законспектировала: «Конфликт биологического возраста и паспортных данных. Требуется разъяснение от Минтруда».
— А детские сады? — не унимался Горохов. — Вы знаете, что сегодня в садик номер сорок два привели дедушку?
В зале повисла звенящая тишина. Даже представитель НЛМК перестал протирать очки.
— Какого дедушку? — осторожно спросил Чистяков.
— Обычного! Семьдесят восемь лет! Он вчера перепутал бутылки, выпил неразбавленной воды из-под крана вместо лекарства. Сегодня утром его дочь привела в младшую группу мальчика в подгузниках, который кричал на воспитательницу басом и требовал включить новости по Первому каналу! Воспитательница в обмороке. Дедушка-младенец построил всю группу в шеренгу и учит их играть в домино на щелбаны. Как мне это оформлять по бумагам?! Как вновь прибывшего или как регрессию возраста?!
Таша прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Бюрократическая машина столкнулась с чудом и предсказуемо сломала об него зубы. Чудеса не вписывались в бланки строгой отчетности.
— Поэтому я и говорю: перекрыть! — снова влез Чистяков, поправляя золотые запонки. — Забетонировать трещины. АкваВита готова предоставить свои технологии по очистке... за скромную субсидию из городского бюджета, разумеется. Мы можем продавать городу чистую воду, пока вы будете чинить свои ржавые советские трубы.
Краснов от возмущения чуть не подавился воздухом.
— Наши трубы еще вас переживут, Артур Леонидович! Если бы ваши орлы три года назад не бурили новые скважины там, где геологи запретили...
— Это клевета! — голос Чистякова стал резким, почти визгливым. Улыбка исчезла, обнажив мелкие, острые зубы. — У нас все лицензии в порядке! Пройдены все экологические экспертизы!
Таша сидела тихо. Записывала. Протокол вёлся идеально — каждое слово, каждая реплика, каждая пауза. Это было её суперсилой: фиксировать хаос на бумаге и превращать его в структуру.
Но параллельно с протоколом она наблюдала. За Чистяковым. Что-то в нём было не так. Все за столом нервничали — это понятно, город тонет в магической воде. Но Чистяков нервничал иначе. Не как человек, который боится катастрофы. А как человек, который боится, что его поймают. Он слишком часто трогал телефон. Слишком быстро предложил «перекрыть Источник» — не как решение, а как способ остановить расследование. И когда Шамиль говорил про давление, Чистяков не удивился. Он знал.