Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6

Эйнар смотрел на него. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было гнева. Не было усталости. Было что-то другое. Понимание.

— Ты не должен, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты можешь остаться здесь. Умереть в этой крепости. Сгнить в этой каменной клетке. Вместе с Дрейком. Вместе с теми, кто боится. Вместе с теми, кто не верит. Ты можешь остаться. Это твой выбор. Я не заставляю. Я предлагаю. Только тем, кто хочет идти. Тем, кто не боится умереть. Тем, кто готов умереть за то, во что верит.

Рагнар молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом он медленно снял шлем. Положил его на землю. Подошёл к Эйнару. Остановился в шаге.

— Покажи, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Покажи мне то, что видел ты. Покажи мне пустоту. Покажи мне то, во что я должен верить.

VIII

Эйнар закрыл глаза. Не потому, что боялся — потому, что нужно было смотреть. Смотреть внутрь. В пустоту. В ту самую, которая жила в нём с рождения. Которая ждала. Которая требовала.

Он провалился в себя. Не глубоко — так, чтобы коснуться поверхности, не падая на дно. Он искал образ. Не видение — знание. То знание, которое могло убедить. То знание, которое могло заставить поверить. То знание, которое могло изменить.

Видение пришло не сразу. Сначала — образы. Размытые, рваные, похожие на сны, которые забываешь, когда просыпаешься. Зал. Огромный, без стен, без пола, без потолка. В центре — фигура. Чёрная, маслянистая, идеально геометричная, с вертикальными щелями вместо глаз. Она стояла неподвижно, но он знал — она смотрит. На него. Сквозь него. В самую суть его пустоты.

А потом — трещина. Не та, которая была на Стекле. Другая. Тонкая, серебристая, пульсирующая. Она шла от фигуры к горизонту, от горизонта к небу, от неба к земле. Она была везде. В каждом камне, в каждом дереве, в каждом человеке, в каждом отражении. Она была реальностью. Или тем, что от неё осталось.

Эйнар открыл глаза.

Его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в свете тусклого, полуденного солнца, множась, распадаясь, собираясь заново. Пальцы дрожали. В затылке пульсировало — не видение, память о видении. Тяжёлая, липкая, как смола.

— Вот что я видел, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Вот что ждёт нас. Вот с чем мы должны сражаться. Не с людьми — с пустотой. Не с армией — с концом. Не с врагом — с забвением. Я не прошу вас верить. Я прошу вас идти. И смотреть. И помнить. Потому что память — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

Рагнар смотрел на него. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Было что-то другое. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я иду за тобой. Мы идём за тобой. Куда прикажешь?

— На северо-запад, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — К следующему Домену. К следующему Маршалу. К следующей надежде. Или к смерти. Какая разница? Мы идём.

Он поднял посох. Повернулся. Пошёл к выходу из двора. «Серые Волки» молча строились в колонну. Рагнар шёл впереди. Его шлем был в руке — он не надел его. И его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели в спину Эйнару с тем особым, холодным спокойствием, которое бывает только у людей, которые выбрали смерть, но не сдались.

---

Часть пятая. Последнее прощание

IX

Эйнар вернулся в казарму через час. Ирис ждала его у входа, сидя на камне, и её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Она видела, как он уходил, и боялась, что не вернётся. Боялась, что «Серые Волки» убьют его. Боялась, что он не выдержит испытания. Боялась, что он сломается.

— Ты жив, — сказала она, и голос её дрогнул — впервые за много дней, впервые с тех пор, как они выбрались из расщелины.

— Жив, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Они приняли тебя?

— Приняли.

— Как?

— Как принимают смерть, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — С холодом и молчанием. С уважением и страхом. Они знают, что идут умирать. Они знают, что не вернутся. Они знают, что их имена исчезнут. И они идут. Потому что у них нет выбора. Как у нас.

Он прошёл в комнату. Альрик сидел у контейнера со Стеклом, сжимая посох, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Была усталость. Такая же глубокая, такая же тяжёлая, такая же безнадёжная, как у Эйнара.

— Ты взял их, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение.

— Взял, — ответил Эйнар.

— Тогда готовься к маршу, — сказал Альрик, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Мы выступаем завтра на рассвете. Дрейк не будет держать тебя дольше. Он знает, что время кончилось. Его время. Твоё время. Наше время. Он не будет мешать. Он будет ждать. И умрёт. А ты будешь идти. Пока не дойдёшь. Или не упадёшь. Или не исчезнешь.

X

Ночью Эйнар снова не спал. Сидел у окна, глядя на звёзды, и слушал песню пыли, которую никто, кроме него, не мог слышать. Ирис спала на кровати — или притворялась, что спит. Альрик дремал у контейнера. Лис и Сигни были в лагере, с отрядом. «Серые Волки» заняли казармы напротив — триста человек, которые спали или не спали, но ждали. Ждали рассвета. Ждали приказа. Ждали конца.

Эйнар смотрел на звёзды. Они были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

«Наблюдатель, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?»

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только песня пыли стала громче.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

«Я взял их, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Я взял триста человек. Я взял их судьбы. Я взял их смерти. Я обещал им цель. Я обещал им надежду. Я обещал им то, чего не могу дать. Я лгал. И они знают это. И всё равно идут. Потому что у них нет выбора. Как у меня. Как у всех».

Он уснул под утро — тяжело, беспокойно, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту и не видели ничего. Только тень. Только руку на плече. Только песню пыли. И тишину. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

---

XI

На рассвете Эйнар вышел из казармы. Ирис шла рядом. Альрик нёс контейнер со Стеклом. Лис и Сигни замыкали колонну. «Серые Волки» стояли во дворе, построенные в походные порядки. Триста человек. Триста судеб. Триста надежд. Триста смертей.

Капитан Ворн ждал у ворот. Его лицо было бледным, почти белым, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было спокойствие. Спокойствие человека, который принял приказ и не собирается его оспаривать.

— Маршал приказал передать тебе, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Иди. Не оглядывайся. И не возвращайся. Сюда нельзя возвращаться. Это — комната прощания. Здесь прощаются с теми, кого любят. Здесь прощаются с теми, кого ненавидят. Здесь прощаются с собой. Маршал простился. Ты — нет. Иди, Пустой. И помни: ты — не спаситель. Ты — пустота. А пустота не спасает. Пустота только заполняет. Заполни их. Или не заполни — но попытайся.

Эйнар кивнул. Повернулся. Пошёл к воротам.

А на стене, опираясь на меч, стоял Маршал Дрейк. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было спокойствие. Спокойствие человека, который принял свою судьбу и не боится её. Он смотрел, как уходит отряд, как уходит его надежда, как уходит его последняя битва.

— Прощай, Пустой, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Прощай и иди. Я буду ждать. Я всегда жду. У меня есть время. Вечность.

Эйнар не оглянулся. Не мог. Не хотел. Он знал, что если оглянется — увидит не старика на стене. Увидит себя. Своё отражение. Свою пустоту. Свою смерть.

Он шёл. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль пела о том, кто принял армию. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

А впереди, за грядой холмов, начинались земли, где ждал следующий Домен. Следующий Маршал. Следующая надежда.

Или смерть.

Какая разница?

Он шёл.

Он сделал.

Он не сдался.

Этого достаточно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 83

ГЛАВА 84. ПРИЗРАК ЛОРДА КОРВУСА

---

Часть первая. Вести из тени

I

Лагерь разбили в низине, где ветер не дул, но воздух был сырым, как в погребе. Эйнар не спал, и это уже перестало быть событием — его бессонница стала такой же привычной, как собственное дыхание, как пульсация Стекла за спиной, как шепот пыли, которую никто, кроме него, не слышал. Он сидел у чадящего костра, прислонившись спиной к холодному, шершавому валуну, и смотрел, как серое, низкое небо светлеет на востоке — не рассветом, а той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась.

Ирис спала рядом, укрывшись плащом, и её лицо — бледное, усталое, с тенями под глазами, которые залегли так глубоко, что, казалось, никогда не исчезнут, — было спокойным. Не безмятежным — спокойным той особенной, военной тишиной, когда человек научился спать урывками, между тревогами, между ударами сердца. Эйнар смотрел на неё, и в груди — там, где пустота пела свою тихую, тоскливую песню — что-то шевельнулось. Не боль — сожаление. Он сожалел о том, что втянул её в это. О том, что не смог уберечь. О том, что она шла за ним, потому что верила, а вера её, возможно, была ошибкой.

Альрик сидел у контейнера со Стеклом, положив руку на свинцовую крышку, и его пальцы — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли, — подрагивали во сне. Старик не отдыхал — он замерзал. Или истекал. Или просто ждал, когда всё кончится. Как все. Как он. Как они. Контейнер был закрыт на четыре застёжки, но Эйнар чувствовал трещину. Она росла. Не физически — сущностно. Каждый час, каждый шаг, каждый удар сердца делали её глубже, шире, неумолимее.

«Серые Волки» расположились в полукольце вокруг лагеря, выставив двойные дозоры. Рагнар, их капитан, спал не спал — сидел на камне, положив шлем на колени, и его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели в темноту с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает только у людей, привыкших ждать смерти и не бояться её. Триста человек. Триста судеб. Триста надежд. Триста смертей, которые Эйнар взял на себя, когда принял их от Дрейка. Бремя, которое было тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты.

Лис ушла в ночной дозор ещё до полуночи и не вернулась. Это не было странным — разведчики часто исчезали на несколько часов, проверяя окрестности, снимая следы, выслеживая чужаков. Но Эйнар чувствовал: сегодня что-то не так. Воздух был слишком спокойным. Слишком мёртвым. Как перед грозой, когда даже ветер замирает, потому что знает — скоро придёт буря, и нечего тратить силы на пустое шевеление.

Он закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть — для того, чтобы не видеть. Но темнота под веками была такой же пустой, как и звёзды за спиной. И в этой темноте, в этой тишине, в этом ожидании, он снова услышал песню пыли. Она была тихой, далёкой, почти не слышной, но она была. Она всегда была. Пыль пела о тех, кто ушёл. О тех, кто остался. О тех, кто помнил. О тех, кто забыл. О тех, кто ждал. О тех, кто не дождался.

А потом он услышал шаги. Не Лис — чужие. Мерные, тяжёлые, уверенные. Шаги человека, который не боится, что его услышат. Шаги гонца.

Эйнар открыл глаза. Из темноты выступил всадник — высокий, сутулый, в длинном чёрном плаще с серебристой вышивкой на вороте. Герб — ворон, сидящий на копье. Цвета «Чёрного Пика». Центрального Домена, которого они ещё не достигли, но о котором слышали достаточно. Столица. Трон. Власть. И Лорд Корвус — человек, которого никто не видел, но которого все боялись.

Всадник не слез с лошади. Остановился в двадцати шагах от костра, и его лицо — молодое, но без возраста, с пустыми, почти бесцветными глазами — было спокойным. Спокойствием могилы. Спокойствием того, кто пришёл не говорить — передать.

— Я ищу Пустого, — сказал он, и голос его был ровным, без интонаций, как у человека, который повторяет заученные слова.

— Я — Пустой, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Говори.

Всадник достал из-за пазухи свиток. Длинный, запечатанный чёрным сургучом с оттиском ворона. Печать была тяжёлой, бронзовой — такая не подделывается. Такая стоит дороже, чем год жалованья капитана. Он бросил свиток на землю — не передал, бросил, как бросают подаяние нищему.

— Лорд Корвус, Хранитель Центрального Домена «Чёрный Пик», повелевает: зачитать вслух. При всех. При свидетелях.

Эйнар не двинулся. Смотрел на свиток, лежащий на камне, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас случится что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

Ирис проснулась от звука голосов. Села, протёрла глаза. Увидела всадника, свиток, лицо Эйнара — бледное, почти прозрачное в свете умирающих углей. Не спросила, что случилось. Подошла, подняла свиток. Пальцы её — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — дрожали. Она знала. Чувствовала. Печать Ордена — не та, которую ей дала Агата, другая. Печать власти, которая не знает милосердия.

— Читай, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Ирис развернула свиток. Пергамент был плотным, дорогим, с водяными знаками — такие использовали только для указов, которые не подлежали обжалованию. Текст был написан чёрными чернилами, каллиграфическим почерком, каждая буква выведена с той пугающей аккуратностью, которая бывает только у писцов, которые знают: их работу будут читать тысячи.

Она читала, и её голос дрожал — от усталости, от страха, от того, что она не могла остановиться.

— «Именем Лорда Корвуса, Хранителя Центрального Домена «Чёрный Пик», Защитника Южных Рубежей, Наместника Пустоты…»

Эйнар усмехнулся — горько, одними уголками губ.

— Наместника Пустоты? Он взял себе этот титул? Он не знает, что такое пустота. Он не смотрел в её глаза.

Ирис продолжала:

— «…объявляется: Эйнар, именующий себя Пустым, без рода, без имени, без отражения, является лжепророком и еретиком. Его учение о Распаде признаётся ложным и вредоносным. Его спутники — пособниками скверны. Его артефакт — подделкой, не имеющей силы…»

Альрик вскочил, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Подделкой?! — крикнул он, и голос его сорвался на панический визг. — Подделкой?! Да я нёс это Стекло через три Домена! Я видел, как оно останавливало волны Распада! Я видел трещину, которая растёт с каждым днём! Это не подделка! Это… это…

— Тихо, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Пусть читает.

Ирис сглотнула. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — были слёзы. Не от страха — от того, что она читала. От того, что она понимала. От того, что не могла не понять.

— «…За голову лжепророка Эйнара назначается награда в пятьсот золотых монет и земельный надел в Центральном Домене. За содействие поимке — сто золотых монет. За укрывательство — смерть на месте без суда и следствия. За распространение слухов о Распаде — отсечение языка и изгнание. Указ вступает в силу с момента оглашения».

Она замолчала. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в неё Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад.

II

Всадник не уехал. Стоял, глядя на Эйнара сверху вниз, и его лицо — молодое, без возраста, с пустыми, почти бесцветными глазами — не выражало ничего. Ни страха, ни презрения, ни любопытства. Только ожидание. Он ждал ответа. Или реакции. Или смерти. Эйнар не знал. Ему было всё равно.

— Передай своему господину, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти, — что я не лжепророк. Я — Пустой. Я видел Распад. Я спустился в пустоту и вернулся. Я нёс Стекло через три Домена. Я видел, как умирают те, кто не верил. Я не прошу верить. Я только иду. И если Лорд Корвус хочет остановить меня — пусть придёт сам. Или пришлёт своих убийц. Или подождёт, когда Распад придёт к нему. А он придёт. Рано или поздно. И тогда Лорд Корвус узнает, что такое настоящая пустота. Не титул — смерть. Исчезновение. Забвение.

Всадник смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно развернул лошадь, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Ты умрёшь, Пустой. Не от руки Лорда — от рук тех, кто захочет получить награду. Их будут сотни. Тысячи. Они пойдут за тобой по пятам. Они будут ждать в ущельях, в лесах, в городах, в каждой деревне, в каждом доме. Ты не сможешь спать. Не сможешь есть. Не сможешь дышать. Потому что каждый, кто посмотрит на тебя, будет видеть не человека — золото. И ты умрёшь. Не героем — дичью. И никто не вспомнит твоего имени. Никто не споёт о тебе песню. Никто не придёт на твою могилу. Прощай, Пустой. Мы ещё встретимся. Но в следующий раз я не буду передавать письмо. Я буду приносить твою голову.

Он уехал. Лошадь скрылась в темноте, и звук копыт затих так же внезапно, как появился. Тишина стала плотной, как смола. Ирис стояла, сжимая свиток, и её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — дрожали.

— Пятьсот монет, — прошептала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Пятьсот золотых монет за твою голову, Эйнар. Это… это больше, чем зарабатывает крестьянин за всю жизнь. Это больше, чем стоит земля в любом Домене. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Это значит, что теперь за нами будут охотиться. Не Распад — люди. А люди страшнее Распада. Распад убивает быстро. Люди — медленно. С наслаждением. С изобретательностью. С надеждой на награду. Но это не меняет ничего. Мы идём дальше. Мы не останавливаемся. Потому что если мы остановимся — мы проиграли. Не сегодня — завтра. Или не завтра — через месяц. Но проиграли. А я не хочу проигрывать. Я хочу идти. С вами. До конца. Что бы ни случилось.

---

Часть вторая. Механизмы страха

III

Совещание созвали через час, когда небо на востоке начало светлеть — не рассветом, а той бледной, болезненной желтизной, которая обещает тяжёлый день. В шатре — маленьком, тесном, продуваемом всеми ветрами — собрались те, кто имел право голоса. Ирис, Альрик, Лис, Сигни, капитан Ворн, Рагнар — капитан «Серых Волков». Эйнар сидел в углу, прислонившись спиной к холодному, брезентовому пологу, и его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было сна. Не было усталости. Не было страха. Была пустота. Та самая, которая росла с каждым днём, с каждым шагом, с каждым ударом сердца.

— Пятьсот монет, — повторил Ворн, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — За голову одного человека. Я не видел такой награды даже за измену Маршала. Корвус не шутит. Он хочет твоей смерти, Пустой. Не пленения — смерти. Это важно. Если бы он хотел взять тебя живым — награда была бы ниже. Мёртвые не говорят. Мёртвые не спорят. Мёртвые не ведут за собой армии.

— Он боится, — сказал Рагнар, и его голос был таким же, как у Ворна — низким, рокочущим, но в нём была сталь. Сталь человека, который не боится ни врагов, ни наград, ни смерти. — Корвус боится, что Пустой прав. Что Распад существует. Что стены «Чёрного Пика» не спасут. Что его власть — иллюзия, которая рассыплется, как песок, когда придёт правда. Он не может убить правду. Но он может убить того, кто её говорит.

— Это не только страх, — сказала Лис, и её единственный глаз сверкал в свете масляной лампы, как уголь, как лезвие, как надежда. — Это расчёт. Корвус знает, что мы идём на северо-запад, к следующему Домену. Значит, он боится, что мы найдём там союзников. Что мы соберём армию. Что мы станем угрозой. Он бросает охотников на наш след, чтобы задержать нас. Или убить. Или рассеять. Ему не нужна наша смерть — ему нужно наше время. Пока мы будем отбиваться от наёмников, он укрепит свои границы. Подкупит соседей. Разожжёт старые войны. Он играет в долгую. А мы — нет. У нас нет времени.

— Времени нет ни у кого, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Корвус думает, что он играет в долгую. Он ошибается. Распад не ждёт. Распад идёт. С каждым часом. С каждым ударом сердца. Корвус может строить стены, подкупать маршалов, убивать гонцов. Это не остановит Распад. Это только отсрочит неизбежное. А отсрочка — это не победа. Это медленная смерть.

Сигни сидела в углу, поджав колени к подбородку, и её глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на Эйнара с тем холодным, оценивающим презрением, которое бывает только у людей, которые привыкли выживать, а не верить. Она не верила в успех. Не верила в Эйнара. Не верила в надежду. Она верила только в свою руку, свой нож и свою способность исчезнуть, когда всё пойдёт не так.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросила она, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — то самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придёт. — Пятьсот монет. Это не просто награда. Это приговор. Каждый охотник за головами, каждый бандит, каждый отчаявшийся крестьянин теперь будет смотреть на тебя как на мешок золота. Ты не сможешь заходить в города. Не сможешь покупать еду. Не сможешь лечить раненых. Ты станешь изгоем. И мы — вместе с тобой. Нас будут травить, как диких зверей. Нас будут убивать во сне. Нас будут предавать те, кому мы помогали. Ты готов к этому, Пустой? Ты готов смотреть в глаза тем, кто продаст тебя за сто монет?

— Я готов, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я готов смотреть. Я готов помнить. Я готов прощать. Потому что если я не буду готов — я стану таким же, как они. Злым. Жадным. Трусливым. А я не хочу быть трусом. Я хочу идти. Даже если за мной охотятся. Даже если меня предают. Даже если я умру. Я иду. Не для того, чтобы выжить — для того, чтобы не сдаться.