Садовники Юпитера. Книга 1. Марсианский симбиоз

Глава

Роман “Садовники Юпитера”.

Солнечная система. Вблизи планеты Марс, апрель 2061 года.

Гриф: Миссия «Прометей-7». Допуск: абсолютный ноль. Экипаж: 1 (один).

Выход на орбиту Земли взлётно-посадочного комплекса «Горн» прошёл штатно — если можно так выразиться о секундах, когда за спиной одновременно сгорают пять тысяч тонн жидкого кислорода и метана, а грудную клетку вдавливает в позвоночник с силой, которую не передать никакими тренажёрами на поверхности родной планеты. Через сорок минут после отсечки маршевых двигателей, когда корабль ещё висел над ночной стороной Атлантики, я выполнил последний обязательный сеанс связи — кодированный пакет телеметрии, упакованный в микросекундный всплеск. Ответом была предписанная тишина. С этого момента ВПК «Горн» и ждущий на орбите Земли для стыковки новейший термоядерный буксир «Гефест» и всё, что на нём находится, перестало существовать для внешнего мира. Я нажал тумблер физического отключения передатчиков — не программного, именно физического разрыва цепей, как того требовал протокол. Тишина стала абсолютной не только снаружи, но и внутри контура дальней связи. Теперь мой корабль — это стальной гроб, летящий сквозь пустоту без права голоса, и я единственная живая душа на его борту.

Полтора месяца я плыл в этой тишине, и единственным звуком, доступным моему уху, оставался ровный, почти неслышный гул системы вентиляции — белый шум, ставший синонимом одиночества, которое больше не с кем разделить. Один человек на борту — так было задумано. Не просто минимальный экипаж, а принципиальное условие: чем меньше свидетелей, тем выше секретность. Я сам вызвался, ещё когда «Прометей-7» существовал лишь в виде папки с грифом «особой важности». Тогда одиночество казалось абстракцией, романтической жертвой. Теперь оно измерялось гулом вентиляции и числом ударов сердца в минуту.

Мне говорили на инструктаже, что Марс встретит меня тишиной. Не обманули. Тишина началась сразу. Когда буксир лёг на баллистическую траекторию, я впервые услышал, как звучит моё собственное сердце — не как стук, а как тугое, влажное эхо в заполненных жидкостью полостях. Центрифуга ещё не вращалась, я находился в невесомости; первые двое суток привыкал к тому, что вещи не падают, а внутренности словно подвешены внутри тела на резиновых жгутах. Тогда я ещё помнил, что где-то позади, за кормой, осталась Земля, на которой живут люди — смеются, спорят, смотрят друг другу в глаза. Теперь это воспоминание поблекло. Здесь есть только я, и больше никого.

На третьи сутки, согласно автономной программе, запустили вращение жилого модуля. Два противовеса на композитных фермах разошлись в стороны, и вся конструкция начала медленно закручиваться вокруг меня — единственного пассажира, единственного оператора, единственного пациента. Я стоял в рубке, прижавшись спиной к стене, и ждал, пока искусственная гравитация вернёт телу хоть какое-то подобие веса. Когда барабан вышел на расчётные два с половиной оборота, я сделал первый осторожный шаг — и чуть не упал: сила Кориолиса предательски увела пол вправо. Раньше, в учебных симуляциях, рядом был инструктор. Теперь я ударил кулаком по переборке — звук вышел глухим, никому не адресованным, и я вдруг осознал, что на всём корабле этот звук слышал только я.

Первая неполадка обнаружила себя на двенадцатый день. Система регенерации воды выдала жёлтый код: мембрана обратного осмоса потеряла тридцать процентов производительности. Резервной мембраны не предусматривалось. Я вскрыл панель и увидел волосяную трещину в полимерном слое, через которую вода уходила в обводной контур. Раньше, в обычном полёте, я запросил бы рекомендации, и ЦУП прислал бы ответ. Сейчас запрашивать было некого — вся команда поддержки осталась за одиннадцатью световыми минутами молчания, и даже если бы я мог кричать, меня бы не услышали. Я сам перевёл систему в цикл двойной очистки, сам рассчитал баланс энергопотребления, сам ввёл нормирование воды: полтора литра в сутки на питьё, пол-литра на гигиену. Через пять дней трещина расширилась ещё на пять процентов. Я молча задокументировал отказ в бортовом журнале, зная, что эти записи, возможно, не прочтёт никто и никогда. Кожа на ладонях высохла и потрескалась; я смазывал её техническим силиконом и пах смазкой, как старый механизм, который обслуживает сам себя.

Потом была вспышка на Солнце. Семнадцатый день. Датчики радиации взвыли без предупреждения — я не мог получить оповещение от земных гелиофизиков, потому что антенны молчали. Жёсткий рентген класса X5, поток протонов шёл прямо на корабль, и у меня не было даже нескольких секунд форы: рентгеновское излучение пришло одновременно со светом, мгновенно, как расстрел. Я бросился в «штормовое убежище» — тесный отсек, обложенный баками с водой и полиэтиленом. Забился туда один, обхватив колени, и слушал, как пощёлкивает счётчик Гейгера. Три с половиной часа в полной темноте. Если бы поток убил меня, никто на Земле не узнал бы об этом до того момента, пока «Гефест» по баллистике не вышел бы на орбиту Марса и не начал передавать аварийный маяк — но протокол «Прометей-7» запрещал активацию маяка в любой ситуации, кроме успешной посадки. Мёртвый корабль с единственным мёртвым пилотом так бы и кружил вокруг красной планеты вечным молчаливым памятником. Когда вспышка схлынула, накопленная доза на сорок процентов превысила месячную норму, но осталась ниже критической. Я сделал отметку в медицинском файле, который веду сам себе, и продолжил полёт.

Двадцатые сутки я почти не помню — они слились в монотонный ритм. Чтобы не сойти с ума, я начал наговаривать этот дневник в самописец. Мой голос, записанный и проигранный, звучал чужим — глухим, механическим. Единственный собеседник, которого я мог себе позволить, это я сам. Иногда я ловил себя на том, что разговариваю с кораблём как с живым существом — называю его по имени, спрашиваю совета, — и резко обрывал фразу, испугавшись, что это первый шаг к той черте, за которой кончается инструкция. Но кого мне бояться? Здесь нет психолога, который поставит диагноз. Здесь вообще никого нет.

На двадцать третий день ночью отказало программное обеспечение энергораспределения. Компьютер неверно интерпретировал сигнал термодатчика контура охлаждения реактора и выдал команду на остановку главного насоса. Реактор ушёл в пассивную безопасность, автоматически заглушившись. Я проснулся от нарастающей, неестественной тишины — исчез привычный гул насосов, температура в литиевом контуре начала медленно ползти вниз. Если она упадёт ниже ста восьмидесяти градусов, литий застынет намертво, и перезапустить реактор будет почти невозможно. Центрифуга ещё вращалась по инерции, но жилой модуль уже остывал. Я запустил резервный насос вручную, обходя автоматику. Реактор ожил через восемнадцать минут. Никто на Земле не узнал, что я был на грани. Никто не узнает, если подобное повторится. Именно в этот момент я впервые по-настоящему осознал, что я не просто пилот, инженер, геолог и врач в одном лице — я единственный бог этой маленькой вселенной, и моя смерть останется незамеченной до тех пор, пока марсианские пески не примут спускаемый модуль в положенный срок. Только тогда, при активации радиомаяка, Земля поймёт: миссия достигла цели. Или не поймёт ничего.

На тридцатые сутки — первый выход в открытый космос. Микрометеорит, песчинка, пробил внешний слой экранно-вакуумной изоляции радиаторной панели. Утечки теплоносителя не было, но тепловой баланс смещался. Я облачился в скафандр, провёл час на продувке шлюза и вышел наружу — совершенно один в бесконечной чёрной пустоте. Солнце ударило в остекление шлема — яркое, беспощадное. Буксир висел чёрной глыбой, опутанной фермами. Где-то внизу, уже различимый невооружённым глазом, краснел Марс. Я двигался медленно, цепляясь карабинами, и каждый шаг отдавался гулом в костях. Нашёл оплавленное отверстие, наложил композитную заплату. Вернувшись в шлюз и стянув перчатки, увидел белые от холода пальцы с пульсирующей болью под ногтями. Скафандр не обогревался равномерно — дефект, известный ещё по земным испытаниям, который должен был быть устранён. Но отчитываться было не перед кем, и я просто зафиксировал факт в журнале неисправностей. Один экземпляр. Одна подпись. Моя.

А на сороковой день отказал гироскоп. Центрифуга дрогнула, загудела на низкой, утробной ноте, и весь жилой модуль пронизала крупная дрожь. Если бы у меня была связь, я бы кричал в эфир. Но эфир был мёртв, как и всё, что окружало корабль. Я провёл шесть часов в скафандре, вскрывая панель доступа между обшивкой и жилым отсеком. Болт крепления демпфера ослаб от вибрации — техники, монтировавшие блок на секретной верфи, то ли не нанесли фиксатор резьбы, то ли нарушили момент затяжки. Я заменил его, чувствуя, как пот заливает глаза, а пальцы в перчатках двигаются медленно, словно в сиропе. Потом ещё два дня проверял телеметрию на единственном работающем терминале, прежде чем снова включить вращение. Раньше, до того как я стал призраком, я отправил бы отчёт и через одиннадцать минут получил бы ответ. Теперь не было ни одиннадцати минут, ни ответа — только пропасть абсолютного молчания, в которую навсегда проваливаются любые слова. И я один на краю этой пропасти.

Сорок пятый день принёс боль. Я проснулся от тупой, растущей пульсации в правой челюсти — воспалился нерв под старой пломбой. В медицинском модуле лежал набор стоматологических инструментов и ампулы с лидокаином, рассчитанные на одного пользователя. Я пять часов сидел перед зеркалом в крошечном санузле, пытаясь удержать иглу непослушными руками в условиях пониженной гравитации и остаточной вибрации. Никто не держал меня за плечо, никто не говорил «спокойно, всё получится». Боль ушла, оставив звенящую пустоту и горький привкус. Я поставил временную пломбу и понял, что, если зуб разрушится окончательно, мне придётся удалять его самому — без советов, без трансляции на Землю, без надежды на эвакуацию. Одна эта мысль заставила скулу снова заныть, но я заставил себя дышать ровно. Одиночество, оказывается, имеет привкус лидокаина и собственной крови.

После пятидесятого дня начались звуковые фантомы. Я слышал шаги в соседнем отсеке, обрывки разговора, однажды — женский смех. Мозг, лишённый внешних стимулов и присутствия другого человека, порождал собеседников из тишины. Я знал медицинскую подоплёку, но знание не делало фантомы менее реальными. Я ловил себя на том, что оборачиваюсь на шорох, и каждый раз видел пустой коридор. Тогда я начал говорить вслух — не в самописец, а просто в воздух. Рассказывал кораблю о своём детстве, о том, почему согласился на одиночную миссию, о том, что секретность делает смерть не героической, а просто неудобной для статистики. Корабль слушал молча, и в этом молчании я чувствовал единственное доступное мне понимание — холодное, стальное, равнодушное.

Сегодня пятьдесят третий день. Марс уже огромен — заполнил обзорные иллюминаторы. Я различаю Великие Равнины, каньоны Маринера, полярную шапку. «Горн» прошёл вчера предполётное тестирование в автономном режиме, все системы в норме, кроме одного датчика давления в кабине — расхождение в полпроцента укладывается в допуск, но царапает нервы. Через тридцать часов начнётся торможение, потом отделение, потом вход в атмосферу. Я знаю, что самое трудное впереди.

Особенно я вглядывался в южный край равнины Эллада, где орбитальные радары нащупали подземную пустоту — извилистую трубу, уходящую вглубь на сотни метров. Лавовый туннель, современник давно потухших вулканов, обещал то, чего не мог дать ни один металлический модуль: надёжную защиту от радиации. Ради этой тёмной щели в базальте миссия и была спланирована именно сюда. Туннель был целью — единственной точкой на карте, к которой я летел пятьдесят три дня в абсолютной, предписанной протоколом тишине.

Торможение началось в расчётное время. Автоматика отработала серию импульсов, и невесомость вернулась, мягко подхватив моё тело. Искусственный интеллект «Горна» отключил окончательно центрифугу. Гул, с которым я сжился за эти недели, сменился звенящей пустотой. Теперь «Горн» снова был просто консервной банкой, падающей в гравитационный колодец. Я перебрался из жилого модуля буксира в посадочную кабину, задёрнул люк, проверил герметичность. За моей спиной остался «Гефест». Протокол «Прометей-7» не предусматривал свидетелей ни на борту, ни на орбите.

Отделение прошло по команде с задержкой в долю секунды — пироболты сработали синхронно, и меня мягко оттолкнуло от буксира. Двигатели «Горна» выдали короткий тормозной импульс, и носовая часть начала разворачиваться к поверхности. За бортом мелькали беззвучные вспышки корректирующих двигателей. Вибрация отдавалась в зубах — та самая, недавно залеченная скула отозвалась тупым нытьём. Я лежал в ложементе, пристёгнутый ремнями, и смотрел на показатели альтиметра, скорости, температуры теплового щита. Цель была там, внизу: плоская каменистая равнина перед невысокой грядой, в основании которой, если верить радарам, открывался вход в туннель.

А потом начался вход в атмосферу. Плазма за иллюминаторами превратила небо в оранжево-белое марево. Комплекс трясло так, что на мгновение потемнело в глазах — и я вспомнил тот самый болт крепления демпфера, который едва не угробил центрифугу на сороковой день. Тогда меня спасла только собственная способность работать в скафандре наощупь. Сейчас я мог лишь лежать и ждать, пока металл и композит вокруг меня выдерживают температуры, при которых плавится сталь. Если перегрузка превысит допустимый порог, сработает аварийный сброс, капсула уйдёт на эллиптическую орбиту, миссия будет провалена. Я — единственный, кто может это остановить, но я бессилен. Автоматика молчала. Значит, всё в пределах нормы. Значит, я всё ещё жив.

Тряска прекратилась. Хлопок — и над головой распустились сверхзвуковые парашюты. Сначала вытяжной, потом основной, гигантский, разрисованный оранжевыми и белыми полосами. Рывок был сильным, но ожидаемым. Тело помнило каждую тренировку, но тренировка — это не реальность. Реальность — это когда ты один, и никто не дублирует команды, никто не подстрахует. Комплекс раскачивался на стропах, снижаясь над равниной, где воздух был чуть плотнее, чем где-либо ещё на Марсе, — лишние метры торможения, лишние доли процента безопасности, которые инженеры считали с маниакальной тщательностью. Я вспомнил тех техников на секретной верфи, которые, возможно, недотянули тот проклятый болт. Здесь, в эти секунды, я молился, чтобы они не ошиблись в расчётах парашютной системы.

На высоте ста метров включились посадочные двигатели. Я не видел их, но чувствовал, как вибрация меняет тональность, как корабль на мгновение зависает и затем мягко, почти нежно, касается грунта. Толчок. Ещё один — меньше. Тишина.

Я выждал минуту, две, три. Автоматика провела серию проверок: герметичность, давление, радиационный фон, химический состав атмосферы за бортом. Всё чисто. Тогда я отстегнул ремни и сел. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту пересохло — система регенерации воды всё ещё работала в экономном режиме, и я снова ощутил на губах тот самый металлический привкус, что преследовал меня после зубной боли на сорок пятый день. В ушах звенело, и этот звон был громче всего, что я слышал за последние пятьдесят три дня — громче гула отказавшего гироскопа, громче щелчков счётчика Гейгера во время солнечной вспышки, громче даже собственного голоса, записанного в самописец.

Я протянул руку к пульту связи. Протокол «Прометей-7» молчал пятьдесят три дня, но теперь, после касания марсианского грунта, он разрешал нарушить радиомолчание. Не для разговора — для короткого, как укол, сеанса. Я включил аварийный маяк и передатчик телеметрии. Зелёный индикатор подтвердил: кодированный пакет ушёл. Где-то там, в одиннадцати световых минутах отсюда, через шестьсот с лишним секунд антенны ЦУПа зарегистрируют сигнал. Ответ не был гарантирован — «Прометей-7» оставался улицей с односторонним движением, — но теперь хотя бы на Земле узнают, что «Горн» сел. Что я жив. Один.

Потом я встал. Тридцать восемь процентов земной гравитации — тело казалось лёгким, шаги пружинистыми. Подошёл к иллюминатору. Передо мной расстилалась каменистая равнина, убегающая к невысокой гряде. У её подножия, в тени базальтового уступа, чернел провал — лавовый туннель. Ради него я летел сквозь вспышки, радиацию, боль и тишину. До него было около ста метров.

Скафандр надевался медленно и привычно — каждое движение отработано сотни раз на Земле. Щелчки пряжек, шипение подачи кислорода, мягкий щелчок гермошлема. Я проверил перчатки — те самые, в которых шесть часов менял болт гироскопа, чувствуя, как пот заливает глаза. Забрало, систему терморегуляции, которая барахлила ещё при выходе в открытый космос на тридцатые сутки. Затем медленно, почти торжественно, открыл внутренний люк и перешёл в шлюзовую камеру.

Насосы выкачали воздух. Внешний люк открылся.

Марс встретил меня светом — слабым, бледно-жёлтым, но всё же светом. Небо было не чёрным, как на Луне, а коричневато-розовым от вездесущей пыли. Горизонт изгибался чуть заметнее, чем на Земле, — планета была меньше, её кривизна выдавала себя. Под ногами хрустел грунт: смесь базальта, окислов железа и бесконечно мелкой пыли, похожей на тальк. Я спустился по короткой лестнице и остановился. Сделать первый шаг оказалось труднее, чем пролететь все километры космической пустоты. Нога коснулась поверхности. След остался чёткий, глубокий — гравитация здесь составляла чуть больше трети земной, но грунт был податлив, как влажный песок. Я замер, выпрямился и наконец поднял взгляд туда, куда стремился все эти месяцы.

В сотне метров к востоку равнина обрывалась невысоким уступом. У его основания, словно приоткрытая дверь в подземный мир, зиял провал — вход в лавовый туннель. Он был метров десяти в поперечнике, неправильной, слегка сплюснутой формы, возникший миллиарды лет назад, когда поток расплавленной породы прожёг себе путь, а затем вытек, оставив пустую оболочку. Сейчас этот провал чернел абсолютной, безлунной темнотой, и даже слабый свет далёкого солнца, казалось, не проникал внутрь дальше нескольких шагов. Контраст с яркой, ржавой поверхностью был резким, почти пугающим.

Я долго стоял и смотрел. Этот туннель значил больше, чем просто геологический курьёз. Радиационный фон на поверхности Марса в десятки раз превышал земной, и каждый час, проведённый снаружи, накапливал невидимый ущерб. Толстая броня «Горна» спасала лишь отчасти. Но там, под базальтовым сводом, толща камня намертво перекрывала потоки заряженных частиц. Туннель был не просто укрытием — он был ключом к выживанию. Первым камнем в фундаменте будущей базы.

Я заставил себя не пойти туда сразу. Без разведки, без предварительного сканирования, без подготовки это было бы безрассудством. Вместо этого я развернулся и методично приступил к первоочередным задачам.

Через час после посадки высокоэффективные перовскитные солнечные панели в тандеме с кремнием были развёрнуты, и показатели зарядки аккумуляторов быстро поползли вверх. Через два часа я установил первую пробную геологическую скважину, пробурив несколько сантиметров рыхлого реголита.

Остаток дня я провёл, готовя оборудование для первой вылазки в туннель. Лидарный сканер — компактный, похожий на ручной фонарь, но способный рисовать трёхмерную карту пустот за считанные минуты — я закрепил на грудном креплении скафандра. Переносной источник света, мощный светодиодный прожектор на телескопической штанге, положил у края рампы вместе с аккумуляторным блоком. Моток кабель-трассы — оптоволокно, упакованное в кевларовую оболочку, с тонкой жилой для подачи энергии, — занял отдельный контейнер; эта нить протянется от шлюза «Горна» до самого входа, а потом и дальше, чтобы связь и телеметрия не терялись в базальтовой толще. Я проверял каждый инструмент дважды, иногда трижды, ловя себя на том, что движения становятся механическими, заученными, как те сотни тренировок на Земле — только теперь за спиной не было инструктора, и цена ошибки измерялась не баллами, а жизнью.

Пока я работал, солнце медленно ползло к горизонту. Тени от камней вытянулись, стали синими, почти чернильными, а небо приобрело тот удивительный оттенок сиреневого с прозеленью, какой бывает только на Марсе — атмосфера слишком тонка, чтобы рассеивать свет, но пыль делает своё дело. Температура снаружи уже упала до минус шестидесяти, и я ощущал холод даже через подошвы ботинок, хотя система терморегуляции скафандра пока справлялась.

Дважды я ловил себя на том, что снова и снова оборачиваюсь к провалу. Чёрный зёв туннеля никуда не делся, он так же неподвижно чернел у подножия базальтового уступа. Простая мысль, почти детская, не желала уходить: там, внутри, нет ветра, нет пыли, нет космических лучей. Там — будущее. Там можно снять шлем. Там можно дышать воздухом, который когда-нибудь будет не из баллонов. Я вспомнил, как на семнадцатый день полёта скорчился в «штормовом убежище», обхватив колени, и слушал щелчки счётчика Гейгера — тогда я был полностью открыт удару случайной частицы, как и сейчас на поверхности. А там, под толщей камня, радиационный фон упадёт почти до нуля, до уровня земных подвалов. Одно это стоило всего полёта.

Когда солнце окончательно село, и равнина погрузилась в стремительные марсианские сумерки, я задраил внешний люк, прошёл шлюзование и стянул скафандр. Внутри жилого модуля ВПК «Горн» работали насосы, регенерируя воздух, и этот привычный гул теперь казался почти родным — он напоминал мне белый шум корабельной вентиляции, что сопровождал меня пятьдесят три дня. Я разогрел ужин — всё те же тубы, безвкусная паста с витаминами, но хотя бы горячая. Ел медленно, глядя на монитор с телеметрией: заряд батарей подходил к девяноста процентам, перовскитные панели прекратили генерацию, но завтра снова оживут. Метеосводка с марсианской орбитальной группировки обещала спокойный день, без пылевых бурь. Хорошо.

Ночью я почти не спал. Лежал в гамаке, пристёгнутый ремнями, чтобы не взлететь от случайного движения во сне — тридцать восемь процентов земной гравитации всё ещё непривычны телу, привыкшему к центрифуге. Снаружи медленно остывал грунт; внешние датчики показывали минус восемьдесят, и тишина стояла такая, что я слышал собственное сердце. Где-то глубоко подо мной, в базальтовой трубе, застывшей от вечности, стоял мрак, которого ещё не касался ни один фотон от искусственного источника. Этот мрак ждал. И завтра я в него войду.

Я перебирал в уме список того, что может пойти не так. Обвал? Лавовые туннели на Марсе стабильнее земных, но всё же. Отказ источника света? У меня есть резервный налобный фонарь. Потеря связи? Кабель-трасса должна держать сигнал, но если порвётся, у меня есть автономный ретранслятор. Что-то неизвестное? Именно неизвестное и тревожило больше всего. Миссия «Прометей-7» была секретной не только потому, что мы прятались от чужих глаз. В брифинге перед стартом проскальзывали фразы о «дополнительных целях» и «геологических аномалиях», которые радары не могли объяснить. Но мне, пилоту, инженеру и единственному исполнителю, не сказали всего. Или сказали ровно столько, чтобы я не отказался.

Я снова вспомнил женский смех, который слышал на пятидесятый день полёта — слуховую галлюцинацию, рождённую одиночеством. Здесь, на поверхности, фантомы исчезли, но что, если в туннеле они вернутся? Что, если темнота и замкнутое пространство снова запустят механизмы, которые я с таким трудом задавил? Я заставил себя дышать медленно. Паники не было. Был холодный, расчётливый страх — тот самый, что помогает выжить.

Ближе к утру, когда до рассвета оставалось около двух часов, я встал, проверил показатели жизнеобеспечения и надел скафандр. На этот раз быстрее, увереннее, как солдат перед боем. Проверил перчатки — те самые, в которых менял болт гироскопа. Проверил гермошлем. Подошёл к иллюминатору. Светало. Первые лучи выхватили край равнины, и чёрный зёв туннеля снова стал виден — словно глаз, глядящий из глубины планеты.

Я открыл люк. Марсианский холод лизнул забрало. Кабель-трасса, закреплённая у шлюза, мягко размоталась на несколько метров, когда я взял её конец и защёлкнул на поясе. Лидарный сканер включён, прожектор наготове. Сто метров — чуть больше трёх минут ходьбы в этом ритме, но я не спешил. Тишина Марса по-прежнему принадлежала только мне, и где-то в глубине базальтовой трубы ждал ответ. Или новая тишина. Сейчас я это узнаю.

На четвёртый день после посадки я позволил себе впервые заснуть по-настоящему. Не урывками, не в полглаза, пристёгнутым к гамаку и готовым вскочить по сигналу тревоги, а глубоко, до звона в ушах. Пробуждение, однако, вышло скомканным: тело ещё помнило каждую секунду перегрузок, и стоило пошевелиться, как мышцы отозвались тупой, ноющей болью. Полтора месяца микрогравитации сделали своё дело — даже марсианские тридцать восемь процентов земной тяжести ощущались так, словно на плечах удерживал штангу.