Пламенная кровь. Акт 4. Дочь Солнца

Внизу он встретил одного дохлого мужика, забитого насмерть на вчерашнем пиру. Бедолаге раскрасили лицо так, что его теперь и не узнать. Подмышкой у него торчал нож, и еще пару следов от ножевых ранений зияли алыми пятнами в районе брюха.

— Уберите это немедленно, — приказал Джуллиан, остановив одного из солдат, также страдающего от похмелья. Под глазом у него красовался багровый фингал, а когда он открыл рот, Джуллиан увидел две дыры — еще и зубы где-то потерял. Радует, что самому Джуллиану повезло отделаться лишь неприятным похмельем, без синяков и выбитых зубов.

Немолодая кухарка подала ему холодную похлебку из рыбы на завтрак. Джуллиан думал, что после увиденного трупа растеряет аппетит, но он доел все до последней капли, оставив на дне лишь обглоданные косточки. Пока он запивал съеденное пресной водой к нему подбежал Харви Грейг. В руках Харви держал небольшое письмо, скрепленное королевской печатью.

— Сир Джуллиан, я искал вас все утро, — запыхаясь тараторил капитан, вытирая взмокший лоб свободной ладонью, — сегодня ночью прибыла галера с посланиями, и среди прочих писем было это, — он протянул сверток нахмуренному Джуллиану, — адресовано лично вам. Пометка королевской печатью.

— Неужели, — буркнул он, абсолютно не представляя, что может быть изложено в таком важном письме. Хотя догадывался, что строки оставлены рукой Алакина, а не короля Георга. Его догадки подтвердились, когда он прочитал содержимое— а к концу его глаза едва не вывалились в тарелку с рыбьими косточками, — черт подери..., — Харви, все еще стоявший возле него, любопытно посматривал на письмо, переминаясь с носочков на пятки. Джуллиан посмотрел на него, изумленно открыв рот, — у меня родился сын. Слышал, Грейг? Женевьева родила мне сына!

— Мои поздравления, сир Джуллиан, — неловко улыбнулся Харви, полагающий, что в письме с королевской печатью должно быть что-то поважнее. Джуллиан вскочил на ноги, не отрывая взгляд от строчек — перечитал их раз десять, не меньше, и почти выучил наизусть.

— Я должен отбыть на другой берег. Сегодня же, — бурчал рыцарь себе под нос, сворачивая письмо трубочкой. Пальцы снова задрожали, но теперь от радости, и он чуть не выронил бумажку на пол. Он расстанется с ней только после того, как увидит сына своими глазами, но до этого момента будет держать ее рядом, чтобы напоминать себе каждый час — он стал отцом мальчика, — Харви, — он опомнился, когда голова остыла от восторга, — позови ко мне сира Ригона Хайта. Мы отбываем в Тольфут этим вечером.

— Я слышал, что армия Роксинбурга становится крепче день ото дня, — неуверенно промямлил Грейг, сомневаясь в намерениях Джуллиана, — покидать крепости сейчас — дело опасное.

— Это указ советника, — подняв сверток в воздух проговорил Джуллиан, — он потребовал перевести третью часть войска в столицу, и мы не можем с ним спорить. Он говорит лишь приказами самого короля Георга.

— Вы не находите их приказы неблагоразумными?

— Я не трачу время на то, чтобы сомневаться в чьих-то приказах, и тебе советую, — он подгонял Грейга к выходу, толкая его в плечи, — давай, приведи сюда сира Ригона, да поживее.

— Они хотят защитить столицу от Хорвата, не так ли? Теперь армия нужнее в столице, чем на море, — Харви задал неприятный вопрос в лоб, и от него Джуллиан замер. Рассуждать об этом было в тягость им обоим, — Лиза.. Она ведь рядом с Августином, наверняка. Значит, она тоже будет в этом участвовать. В этой безбожной битве.

— Я передам ей, что ты ее не забыл, если мне повезет встретить ее живой, — фальшиво улыбаясь ответил Джуллиан, а после снова стал серьезным, — а теперь беги, пока я тебя пинками не спровадил отсюда.

Харви медлил и смотрел на рыцаря осторожными с долей грусти глазами. Молодой Грейг встревожен рокировкой войск из-за Лизы, что не пропустит ни одну битву, в которой участвовал бы Августин. Но ему до второго берега не доплыть; имени Харви среди имен командиров, нужных королю Георгу, не было, а значит, он остается здесь. Смерть вполне может разделить их — думал Джуллиан, дожидаясь сира Ригона Хайта на берегу — но смерть разделит их не раньше, чем меня с Августином. Смерть начнет с нас.

Море, прирученное хорошей погодой, ласкалось о берег, как домашний кот о колено хозяина. Давно оно не было так спокойно, и Джуллиан понадеялся, что это знак свыше — что говорят моряки о спокойном море? Есть ли какие-то приметы? О морских приметах Джуллиан знал только то, что женщина на корабле к несчастью, но к его радости этот заплыв пройдет без них. Галера, собираемая матросами, плавно покачивалась на причале, хлюпая деревянным донышком. Это судно повезет Джуллиана вместе с частью войска, остальные же поплывут на других. Обводя бирюзовый горизонт, он не мог поверить, что корабль вскоре доставит его домой, на другой берег. Он провел здесь не так много времени, но этого хватило, чтобы засомневаться в том, что южные города Эфирита все еще обволакивают побережье.

— Час нашего возвращения пришел скорее, чем я ожидал, — проговорил старый рыцарь за спиной Джуллиана, но тот не повернулся к нему, — к концу недели мы будем далеки от крепости и войны. Вам не тревожно от этой мысли, сир Джуллиан?

— Если королю безразлична судьба этого берега, почему она должна волновать меня? — хмыкнул молодой командир и взошел на помост, — никогда не видел смысла в тревогах о вещах, которые я не в силах изменить.

Они поднялись на палубу, а оттуда сразу перешли в каюту. Большая часть воинов лежали у весел, бортов и на нижних ярусах. Джуллиан не покидал своих капитанских покоев большую часть дня в пути. Изредка он заходил в каюту Ригона Хайта, чтобы болтать по мелочам, однако любая мелочь из уст рыцаря звучала как непосильная его уму мудрость. Когда ночь укрывала море, Джуллиан поднимался на палубу, чтобы освежиться. Бриз веял прохладой, и она становилась все более ощутимой с каждым днем. В одну из таких ночей Джуллиан понял, что юг Эфирита третируют непривычно холодные ветра, и если спокойное море было хорошим знаком, то приходящие с Тольфута холода — весьма дурным.

Коротать время ему приходилось за любимым занятием — чтением, но читать книги в какой-то момент стало не так интересно, как письмо от Алакина. Джуллиан постоянно брал его в руки и по-глупому лыбился, читая давно заученные строки. У вас, сир, рожден мальчик, эту фразу он едва не стер до дыр одним взглядом. С этим письмом он засыпал и просыпался, и длилось это вплоть до прибытия к городскому порту.

— Дорога до столицы тоже займет время, — сказал сир Ригон Хайт, когда воинов спускали с корабля на землю. Без всяких указаний они сами выстраивались пешей колонной, во главе которой вставал Джуллиан и Ригон.

— Мы будем идти без долгих остановок, — заявил молодой командир, осматривая белокаменные дома, уходящие от берега ввысь, как сугробы.

— Вы, видно, сильно торопитесь во дворец, сир, — улыбаясь проговорил Ригон, посматривая на Джуллиана искоса.

— Спешу к сыну, — и, наверное, к жене. К своему смеху он приметил, что даже по Алакину он скучал больше, чем по Женевьеве. Желание смеяться исчезло, когда он подумал, что может встретить и Августина, и Лею. На войне, как оказалось, ему было безопаснее, чем в родном городе.

Путь занял больше пяти дней, потому что передвигалась колонна пешим ходом. Жажда не мучала их, поскольку знойное пекло не досаждало южным землям и не сушило им языки, но иногда приходилось лакать воду прямиком из болотистых рек. Джуллиан, окрыленный скорой встречей с сыном, вовсе никакой усталости не ощущал. Что ему удалось почувствовать на подходе к Лире, так это удивление — в преддверии города он увидел весьма плотный слой снега. Разумеется, своей величиной он уступал снежным холмам севера, но солнечной столице такие сугробы раньше были незнакомы. Безлюдные замерзшие улицы и погибший урожай на огородах чудились плохим знаком, словно из дворца правит не король Георг, а сама смерть. Такой мертвой тишины он тоже не знал в стенах города. Тишина эта разбавлялась только мольбами.

— Весна придет совсем скоро, и это мракобесие закончится, — сказал Ригон, осматривающийся по сторонам не с меньшим удивлением, чем Джуллиан, — последний зимний месяц подходит к концу.

Хотелось бы согласиться со старым рыцарем, но что-то подсказывало Джуллиану, что проблема совсем не в зимних месяцах, а в короле Георге. Он никогда не был суеверным, тем более не в такой степени, как король, но по приданиям, Солнечный Бог дарует тепло только достойным правителям, а те, кто правят плохо, вынуждены терпеть холода и метели. К десятому году правления Георга столичные люди скорее начнут поклоняться Буревестнику, чем Безликому.

Колонна подступила к дворцовым вратам, но порог переходить не стала — стража пустила вовнутрь лишь двух сиров. Ригон Хайт оповестил, что тотчас направиться к генералу Фроссу, а Джуллиан заявил, что сначала зайдет к своему сыну. Об этом, впрочем, он твердил всю дорогу, так что старого рыцаря своеволие молодого командира ничуть не поразило.

Люди во дворце все те же, но узнать их сложнее — в глазах каждого зрел страх и презрение. Они смотрели в окна этими глазами, кутались в меха и шерсть, а на лицах у них зияла усталость и мертвенная бледность. Джуллиан не видел Избирателей, да и сенаторов он тоже не встречал, и его сердце вдруг болезненно сжалось от понимания, что одного сенатора он больше никогда не встретит — более ему не суждено посмотреть в строгие глаза Баула Хорвата. Джуллиан медленно шагал по лестнице на второй этаж, параллельно осматривая дворец так, словно видит его впервые. Мышцы сводило от неприятного чувства ностальгии и сожаления, будто все совершенные им ошибки рождались именно в этих стенах. Интересно, если Августу удастся штурмовать дворец, эта печаль разрушится вместе с его крышами? Джуллиану даже захотелось это проверить.

Забравшись на второй этаж он замер, когда увидел возле закрытых в тронную залу дверей Женевьеву. Она стояла в окружении королевских фрейлин, а выглядела так измотанно, что эти фрейлины чудились рыцарю краше, чем его жена. Никогда Ева не выглядела так скверно: исхудалая, спина сутулая, синяки под глазами едва не ярче, чем у Лизы, а кожа на щеках покрылась бледными сухими трещинами. Розовые губы, что было так приятно целовать раньше, сделались шершавыми и белыми. Джуллиан рассматривал ее долго, примечая, что прекраснейшая из придворных роз все-таки завяла. Он держался за перила и не мог вынудить себя подойти ближе, но жизнь вернулась в его тело, когда Ева медленно повернула голову к нему. Лазурные глаза округлились, словно она увидела призрака, а шершавые губы дрогнули. До этого момента она еще пыталась улыбаться, как бы плохо не выглядели эти попытки, но теперь с ее губ исчезло даже подобие.

— Я ожидал, что ты задушишь меня в объятиях в нашу новую встречу, — прохрипел Джуллиан, поняв, что Ева не собирается бежать сломя голову ему навстречу. Она мельком попросила женщин разойтись, и они послушно упорхали по разным коридорам, как прогнанные с куста птицы. Женевьева приросла ступнями к полу, вырисовывая силуэт мужа стеклянными глазами.

— А я ожидала, что ты не вернешься, — промолвила она сухими губами, и у Джуллиана пропал дар речи. Как бы не была велика его гордыня, но он первый зашагал ей навстречу, медленно, словно в страхе спугнуть ее или же себя.

— Ожидала или надеялась? — ледяным тоном проговорил он и поразился, заметив на ее лице немое согласие, — уж не была ли твоя надежда столь сильной, что ты решила не слать мне письма все это время?

— Письма? — горько ухмыльнулась Ева и отшагнула назад, когда Джуллиан подошел ближе, — почем тебе мои письма? Не хватало бревен для разведения костра в камине?

— Еще несколько месяцев назад ты была готова вцепиться в меня, чтобы никуда не отпускать, а сейчас остришь так, словно желаешь оттолкнуть навеки, — Еве от его замечания было пусто. Возможно, он прав, так и читалось в ее больших голубых глазах.

— Отталкиваю лишь тебе на радость. Ты ведь всегда мечтал освободиться от меня, разве нет? Даже сейчас я угождаю тебе, пускай и не хочу делать этого.

— Я хочу видеть своего сына, — отрезал Джуллиан, поняв, что эта перепалка вызывает в нем больной осадок. Он полагал, что видеть Женевьеву порой неприятно — но видеть Женевьеву чужой, не принадлежащей ему, было неприятней вдвойне.

— Я не позволю, — заявила девушка тихо, почти шепотом, но от этого шепота Джуллиан чуть не оглох. Ошеломление, покорившее его с головы до пят, стерло все краски с лица.

— Ты издеваешься надо мной? — выпалил он, и в зеленых изумрудах его глаз возгорелся гнев, — ты испытываешь мое терпение, Женевьева. Тебе ли не знать, что я делаю с людьми, которые позволяют себе подобную дерзость.

— Твои угрозы лишь больше убеждают меня, что я поступаю правильно, — ни испытывая ничего, кроме ненависти, ответила Ева, и Джуллиан со злости сжал ладони в кулаки.

— Я мчался сюда только ради своего сына, — сам того не ведая он припечатал ее к стене, сжав хрупкое плечо холодными пальцами. Ева не выдавала никакого страха, и Джуллиан не мог понять, притворяется ли она смелой или впрямь осмелела, пока он находился далеко, — мне нужно увидеть его. И это случится, с твоим согласием или же без него.

— Ладно, — ядовито улыбнулась Ева, смотря ему в глаза, — ты увидишь своего сына. Но после ты сам откажешься быть его отцом, и мы будем жить с ним без тебя.

— Что за бред ты несешь? — огрызнулся Джуллиан, отталкивая ее плечо, — твои игры утомляют меня, Ева. Обиды, что ты испытываешь, это твоя проблема, а не моя. Поэтому постарайся проглотить их, не досаждая моим чувствам.

Женевьева прикусила язык, дабы не плеваться желчью, накопленной ею за последние дни. Хотелось отравить Джуллиана одним взглядом, уничтожить его парой грубых фраз, но она довольно быстро осознала, что лучшим оружием против такого, как он, будет безразличие. Поэтому, высвободившись из его рук, она молча последовала на третий этаж к их покоям, сохраняя на лице удушающее равнодушие. Ее тактика оказалась как никогда точной — Джуллиану от ее молчания было больнее, чем от брани.

Они шли к нужным дверям в полной тишине. Ева шла впереди, он — сзади, а при любых попытках выровняться девушка убегала на два шага вперед. Играть с ней в догонялки было утомительно, поэтому он быстро согласился на ее негласные правила. Он был готов на все, лишь бы добраться до сына без никчемных препятствий.

Двери в спальню были закрыты с другой стороны на ключ, и Ева постучала несколько раз, чтобы двери открыли. Вместо скрипа скважины, они услышали знакомый голос, от которого у Джуллиана запульсировало сердце.

— Кто там? — спросил Кай по ту сторону, и девушка незамедлительно назвала свое имя. Пока Пламенный возился с ключом, Джуллиан смотрел на Еву злобными глазами.

— Почему он сидит с моим сыном? — жестким голосом спросил он, но девушка все также равнодушно пожимала плечами.

— Он защищает моего ребенка, если я покидаю опочивальню, — спокойно ответила она, и дверь открылась. Теплая улыбка, нарисованная на лице Кая, обмякла при виде Джуллиана. Пламенный загородил проход, громко сглотнув, и пустил вовнутрь только Женевьеву.

— Отойди, Кай, — улыбчиво пролепетал Джуллиан, стараясь выровнять буйное дыхание, — пусти меня к моему сыну, пока я тебя не выпотрошил.

— Не так быстро, — слабым и неуверенным голоском ответил Пламенный. Ева напряглась. Она не забыла, что бывает с людьми, играющих на струнах терпения ее мужа. Тем более не забыла, что он горазд сотворить с одаренными.

— Вы тут все сговорились? — шире улыбнулся Джуллиан, посматривая на парочку, как на идиотов, — Ева уже достаточно вывела меня из себя, запас терпения почти иссяк. Давай не будем проверять, что я сделаю, если он сократиться до нуля.

— Пусти его, Кай, — ровный тон Евы снова полоснул по его сердцу, как нож, — пусть увидит своего сына. Эта встреча обещает быть последней.

Кай нехотя отошел в сторону, а после удалился к самому дальнему углу возле закрытого наглухо окна. Встал там, как надсмотрщик, только без меча на поясе, и словно выжидал, когда будет сигнал идти в атаку. Женевьева тихонько прикрыла двери, оставив в скважине ключ, и прислонилась к полотну лицом — впервые с момента их встречи она ощущала не контролируемый страх. Джуллиан осмотрел их с поднятой на лоб бровью, пытаясь предугадать, в чем причина их странного поведения, но сил на думы было также мало, как терпения, поэтому он пошел к маленькой кроватке с нависшим полупрозрачным балдахином. Замотанный в пеленки младенец сладко спал, оттопырив полный животик к верху, и Джуллиан не сдержал дрожащей на губах улыбки. Он протянул пальцы к его крохотной голове и ласково провел ими вдоль черепа. Малыш, несмотря на свою крохотность, уже выглядел достаточно крепким. На его расслабленном безмятежном лице Джуллиан разглядел свои очертания: прямой нос, слегка приплюснутый лоб и неглубокие скулы, скрытые за детскими щеками. Когда он вырастет, будет копией меня, подумал он и почувствовал приятное тепло, прошедшее по всему телу волной.

— Я хочу разбудить его. Услышать его голос, — прошептал Джуллиан, и Ева задержала дыхание. Если малыш проснется, он увидит его золотые глаза, а в порыве гнева он сможет их выдавить, с ужасом подумала она.

— Мервин мало спит. Зачастую он кричит и ворочается, не давая мне покоя, — проговорил Ева в надежде, что ее слова отвернут Джуллиана от затеи. Он замер, услышав имя, которым она назвала их ребенка.

— Мервин? — переспросил он сухими тоном, — почему ты дала ему имя, не посоветовавшись со мной?

— Потому что мне не нужны твои советы, — пустяково бросила Ева, не отворачиваясь от двери, — я — его мать, и власти над ребенком у меня больше, чем у отца, который променял его на войну и шлюх.

Джуллиана задели ее слова, но перечить он не стал. Спорить об этом сейчас то же самое, что спорить, какого цвета снег — черного или белого. Поэтому он, поджав губы, снова повернулся к ребенку; тот, будто чувствуя страх матери своим маленьким сердечком, проснулся. Он открыл глазки, распахнул губы и уставился на отца с тихим любопытством — словно узнавая в этом взрослом мужчине себя, Мервин мягко улыбнулся и хихикнул. Джуллиан улыбаться перестал, когда при тусклом свете восковой свечи в глазах мальчика мелькнуло золото.

— Что это было?, — выпалил он громче, чем рассчитывал. Каждая мышца в теле налилась тягучим свинцом. Мальчик моргнул и снова улыбнулся, и золотые капли в его глазах возгорелись ярче. Джуллиан изменился в лице столь же резко, как погода в столице — его брови низко опустились вместе с концами губ, лицо стало не то белым, не то трупно серым. Женевьева отлипла от двери и медленно развернулась, едва сдерживая слезы. Муж стоял к ней спиной, и у нее все внутри сжалось при виде его грозно вздымающихся плеч. Кай увидел, как посветлели костяшки Джуллиана, когда он вцепился пальцами в перила кроватки, и ему стало страшно, что он перевернет люльку вместе с мальчиком, —Что это, мать твою, было? — глаза не прекращали мигать золотом. Ева прерывисто всхлипывала, переглядываясь с Каем. Джуллиан развернул голову к жене, и тогда она увидела его обезумевшей взгляд, полный пляшущих чертей.

— Все так, Джуллиан, — продрогшим голосом процедила она и вдруг вытащила кухонный нож из-под складок платья. Ева после рождения Мервина не выпускала острых предметов из рук, — ты все правильно понял. Наш сын — Пламенный.

— Нет, — сморщившись выплюнул Джуллиан, отходя от кровати, — это не может быть правдой. Это не мой ребенок. Не мой сын. Мой сын не мог родиться дьяволом.

— Он не дьявол, — воспротивилась Женевьева, сжав рукоять крепче, — это мой Мервин. Мой мальчик родился с золотыми глазами, но они не делают его хуже других людей.

— Что ты наделала, Ева? — прошипел Джуллиан, надвигаясь в ее сторону с напором разъяренного хищника, — ты родила мне не сына, а отродье. Почему ты сделала это?

— Я не виновата. Бог послал мне этого ребенка, и я буду любить его таким, какой он есть. А твоей любви я не прошу, — она утерла мокрую от слез щеку, — если тебе противен мой сын, просто убирайся отсюда. Но попробуй его тронуть, и я отрежу все пальцы с твоих рук, — Джуллиана ее угрозы ничуть не пугали, разумеется, но его пугала ее свирепость. Свирепость не казалась ему материнской заботой — так ведут себя люди, попавшие в плен Пламенных уродов. Они теряют себя и свои лица, и все, на что они способны — быть привязанными к одаренным. Моя жена тоже угодила в их золотые сети, горько ухмыльнулся Джуллиан, качая головой. Но как это могло случиться со мной? А вдруг, этот ребенок вовсе не мой? Джуллиана так ущипнула эта мысль, что он мгновенно встряхнулся. Посмотрел на Кая взбешенными глазами, сложив неприятный пазл воедино.

— Так вот кто виноват в рождении этого ребенка, — ухмыльнулся Джуллиан, прожигая взглядом непонимающее лицо Пламенного, — волосы и глаза у него в точности твои, Кай. Твое семя отравило плод в утробе Евы, не так ли?

— Ты сбрендил? — поражено выпалил Кай. Вжимаясь в угол всем телом, он наблюдал, как Джуллиан подкрадывается все ближе, — во-первых, это так не работает. Рождение Пламенного не требует родства с таким же одаренным, — его слова ничего не значили в момент, когда Джуллиан шел к нему, оглушенный гневом, — а во-вторых, я не трогал Еву. Не брал силой. В отличии от тебя я ценю ее чувства.

— Ты думаешь, я поверю тебе? — он схватил Пламенного за воротник мантии и со всей силой вписал его затылком в стену, так, что перед золотыми глазами Кая посыпались золотые брызги, — я, по-твоему слабоумный, чтобы верить жалким оправданиям?

— Я не трогал Женевьеву! — упрямо вторил Кай, плотно зажмурив веки. Его губы подрагивали, и речь становилась несвязной, словно он пьян, — это твой ребенок, Джуллиан, твоя кровь, правда куда более ценная, — Женевьева шла к ним, выставляя нож вперед. Мервин громко заверещал в кроватке.

— Отпусти его, Джуллиан, — процедила Ева, и он посмотрел на нее через плечо. Затупленное острие, негодное для угроз, маячило возле его лопаток, — Кай говорит правду. Я не позволила ему трогать себя.

— Почему же? — ухмыльнулся Джуллиан, отвесив Каю кулаком по скуле. Бордовая отметина воспалилась лишь на секунду, а после мгновенно исчезла, — я вижу, что вы близки, как обрученные любовнички. Почему же ты отказала ему, а, Ева?

— Потому что всегда любила только тебя, подонок, — ее тощие кисти задрожали, едва не выронив нож. Даже нож не ударил бы больнее, чем ее слова сейчас. Он отошел назад, и, тяжело дыша, смотрел то на нее, то на Кая. Оба они заметили, как изумрудные глаза Джуллиана постепенно покрываются прозрачной пеленой слез.

— Ну почему все так, — прошептал он, опустив белокурую голову. Уткнувшись лицом в ладонь, он из последних сил сдерживался от плача, — почему все так? Почему мой первенец родился таким?

— Не знаю, — прошептала Ева, пустив слезу по щеке, — я тоже была напугана, Джуллиан. Тоже отказывалась верить, что у него не твои глаза, — она подошла ближе и накрыла ладонью его скулу, — но потом я увидела, что у него твой нос. Твои губы. Твои черты, такие точные, словно он твой маленький двойник. И я поняла, что плевать хотела на его дар. Я его мать, а ты его отец, и наш долг любить его и защищать.

Джуллиан накрыл своей ладонью ее руку и аккуратно сжал. Плотно сомкнув веки, он приводил дыхание в норму, поглаживая ее острые костяшки. Сердце постепенно успокаивалось, уже не торопясь разбивать ему ребра, и гнев улетучивался из тела вместе с болью. Он снова посмотрел на кроватку, откуда доносился стихающий плач Мервина, и вдруг ноги повели его ближе к деревянной перегородке.

— Оставьте меня с ним, — прохрипел он, но Кай и Женевьева неохотно разделяли эту идею. Все еще боятся, что я убью его, осознал тот и грустно усмехнулся, — я клянусь, что не стану вредить своему сыну.

— Я боюсь оставлять вас наедине, — призналась Ева, и Кай подошел к ней, чтобы вывести из комнаты. Она таращилась в белокурый затылок, прокручивая в голове всевозможные ужасные исходы их уединения.

— Обещаю, Ева, я не сделаю зла своему ребенку, — повторил Джуллиан настойчивее, — я просто хочу побыть с ним. Мне не нужно много времени.

—…Хорошо, — сдавшись, девушка ушла вместе с Каем за дверь, прикрыв ее неполностью и оставив тонкую щель. Не доверяет мне —понял Джуллиан, но ничуть ее не винил. Я бы себе тоже не доверял.

Когда они остались наедине с сыном, он поднял его из кроватки и прислонил крохотное тельце к панцирю доспеха. К этому моменту мальчик окончательно успокоился, перестав верещать на весь дворец, и золотыми глазками молча рассматривал лицо отца. Джуллиан плавно кружил с ним по комнате, ощущая, как слезы вновь жгут глаза. Младенец в его руках улыбался, плюясь слюнями, и вытягивал пухлые ручки к белокурым волосам. У тебя тоже могли быть такие, по-доброму ухмыльнулся Джуллиан, позволяя коротким пальчикам наматывать светлые пряди; но у тебя будут другие, рыжие, цвета осенних листьев... и они тоже будут красивыми.