Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7

ГЛАВА 1. НОЧНОЙ КРИК

Часть первая. Тишина перед трещиной

I

Лагерь разбили в низине, где ветер дул с трёх сторон сразу, но не приносил ничего, кроме холода. Эйнар не спал. Это давно перестало быть событием — его бессонница стала такой же привычной, как собственное дыхание, как пульсация Стекла за спиной, как шёпот пыли, которую никто, кроме него, не слышал. Но в эту ночь тишина была другой. Не той, давящей, которая ждала в расщелинах и катакомбах, и не той, звенящей, которая предшествовала битве. Тишина была странной, неправильной, как будто мир затаил дыхание перед тем, как сказать что-то, чего никто не хотел слышать.

Он сидел на плоском камне у затухающего костра, прислонившись спиной к холодному, шершавому валуну, и смотрел на огонь. Угли пульсировали — в такт его сердцу, в такт Стеклу в контейнере за спиной Альрика, в такт той песне, которую пела пыль. Пыль пела всегда. Теперь она пела громче. И в её песне слышались новые ноты — не тоскливые, не горькие, а какие-то… нетерпеливые. Как будто что-то приближалось. Как будто что-то уже было здесь.

Ирис спала у его ног, свернувшись калачиком, поджав колени к животу, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете умирающих углей. Под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала уже вторые сутки. Или третьи. Он сбился со счёта. Давно. Ещё в горах, когда они уходили от погони, и снег шёл так густо, что нельзя было разглядеть собственной руки.

Эйнар смотрел на неё, и в груди — там, где пустота пела свою тихую, тоскливую песню — что-то шевельнулось. Не боль — тревога. Слишком тихо. Слишком спокойно. Слишком правильно. После того, как они разбили лагерь, никто не вышел в дозор с той стороны — восточной, где дорога уходила в лес. Лис отправила туда двоих. Они не вернулись. Просто исчезли. Как сквозь землю провалились. Или как в зеркало шагнули.

Он поднялся, опираясь на посох. Ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он стоял. Он стоял. Это было главным. Он посмотрел на свои руки — правую, стеклянную, прозрачную, пульсирующую холодным голубоватым светом, и левую, ещё человеческую, но уже покрытую тонкими серебристыми трещинами, которые появились после спуска в Нижний Колодец. Трещины не болели. Они говорили. Говорили голосами тех, кто лежал в каменных урнах, тех, кто ушёл в пустоту и не вернулся, тех, чьи имена были стёрты временем, но не памятью камня.

«Что-то придёт», — шептали трещины, когда он сжимал пальцы. «Что-то уже пришло». Он не ответил. Не мог. Не знал.

II

Лис сидела на возвышении в двадцати шагах от лагеря, её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в темноте, как уголь, как лезвие, как надежда. Она не спала. Никогда не спала в дозоре. Спать в дозоре — значит умереть. Её учили этому в первый же день, когда она взяла в руки нож. Старый разведчик с лицом, изрезанным шрамами, сказал тогда: «Лис, ты не человек. Ты — глаз. Глаз не спит. Глаз смотрит. Глаз помнит. А если глаз закрывается — его владелец слепнет. А слепых убивают первыми».

Она помнила эти слова. Помнила каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда тьма сгущалась, и из неё начинали рождаться звуки, которых не должно было быть.

Сегодня звуки были неправильными. Не было слышно ночных птиц. Не было слышно ветра в кронах деревьев. Не было даже собственного дыхания — оно тонуло в чём-то тяжёлом, вязком, почти живом. Лис прислушалась. Ничего. Абсолютно ничего. Тишина давила на уши, как вода на глубине.

Она скользнула взглядом по периметру. Западный дозор — двое, оба на месте, факелы горят, тени пляшут. Северный — трое, костёр, слышен приглушённый разговор. Южный — трое, один спит, двое бодрствуют. Восточный… Восточный дозор молчал. Лис ждала. Считала удары своего сердца. Раз, два, три, четыре, пять. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Ни звука.

Она тихо спустилась с возвышения, не поднимая тревоги. Не хватало паники. Паника в лагере убивает быстрее любого врага. Она подошла к шатру Эйнара — серому, потрёпанному, с заплатками, которые Ирис наложила ещё в Терновой Гриве. Эйнар стоял у входа, опираясь на посох. Он уже был на ногах. Он уже знал.

— Восточный, — сказала Лис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я не слышу их уже полчаса. Они не отвечают на сигналы. Может быть, заснули. Может быть… что-то другое.

Эйнар смотрел на неё долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Он кивнул. Не сказал ни слова. Взял посох и пошёл к восточному краю лагеря. Лис — за ним, бесшумно, как тень, как призрак, как память.

III

Ирис проснулась не от звука — от отсутствия звука. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в неё Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад. Она села, протёрла глаза. Эйнара не было рядом. Посох исчез. Лис не было на возвышении. Только потухающие костры, только спящие люди, только контейнер со Стеклом у ног Альрика, который дремал, привалившись спиной к холодному валуну.

Она поднялась, накинула плащ. Ноги не слушались — затекли от долгого лежания на холодной земле. Она пошла к восточному краю лагеря, туда, где горел факел дозорных. Факел горел. Но дозорных не было. Двое мужчин — молодой парень с рыжими волосами и пожилой воин с седой бородой — исчезли. Только их оружие лежало на земле: меч, копьё, нож. Ни крови. Ни следов борьбы. Ничего. Как будто они просто растворились в воздухе. Или как будто их никогда не было.

Ирис нагнулась, подняла нож — старый, потёртый, с чёрной рукоятью, с инициалами, выцарапанными на лезвии. «Х.Р.» — Харальд, сын Рагнара. Его отец умер в лагере Гарма, когда скверна сожрала его заживо. Харальд поклялся отомстить. И теперь его нож лежал в её руке, а сам он исчез, не оставив даже следа.

Она сжала рукоять. Металл был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. И в этом холоде, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Ирис стало страшно. Не перед смертью — перед тем, что она не понимала. Она всегда понимала. Она была целительницей. Она чувствовала боль, страх, надежду. А здесь — ничего. Только пустота.

Она повернулась и пошла дальше, туда, где тени становились длиннее, а тишина — тяжелее.

IV

Эйнар нашёл первого дозорного у старого, замшелого камня, который служил естественной стеной для восточного поста. Человек лежал на земле, его лицо было обращено к небу, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — застыл ужас. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Ужас перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть.

Горло было перерезано — от уха до уха, глубоко, почти до позвоночника. Но крови не было. Ни капли. Как будто кто-то выпил её, или она испарилась, или её никогда не было. Рана зияла, чёрная, маслянистая, и из неё, из этой бездны, пульсировал слабый, голубоватый свет. Свет, который Эйнар знал слишком хорошо. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет платы.

Лис стояла рядом, сжимая нож, и её единственный глаз был острым, почти безумным. Она не боялась смерти. Она боялась неизвестности. А здесь было слишком много неизвестного.

— Его убили не мечом и не ножом, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Рана слишком ровная. Слишком чистая. Как будто… как будто её нарисовали. Как будто кто-то провёл пальцем по коже и сказал: «Здесь будет разрез». И разрез появился. Я не знаю, кто это сделал. Я никогда не видела ничего подобного.

— Я видел, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть знания. Тяжесть памяти. Тяжесть пустоты. — В Зеркальном Склепе. Там, где отражения умирали тысячами, и смерть их была не физической — метафизической. Но физические тела оставались целыми. А здесь… здесь убито тело. Но не душа. Душа исчезла. Или её не было. Или её забрали.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Лис смотрела на него, и в её единственном глазу было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Вопрос. Она хотела спросить: «Кто?», «Зачем?», «Почему?». Но не спросила. Не успела.

Потому что из темноты донёсся звук.

V

Звук был тихим, почти неуловимым — как шорох листьев, когда ветра нет, как скрип старой двери, которую не открывали века, как дыхание спящего, когда ты не знаешь, жив ли он. Но Эйнар узнал его. Он слышал этот звук в Нижнем Колодце, когда спускался к урнам с костями. Он слышал его в Зеркальном Склепе, когда отражения умирали тысячами. Он слышал его в зале Хранителя, когда иллюзия счастья разбилась о правду, и правда оказалась тяжелее лжи.

Это был звук шагов. Не человеческих. Не звериных. Шагов того, кто не касается земли, потому что он сам — пустота. Того, кто не оставляет следов, потому что следы — это память, а у него нет памяти. Того, кто не дышит, потому что дыхание — это жизнь, а он — смерть, которая забыла, что такое умирать.

Лис рванулась вперёд, нож наготове. Эйнар успел схватить её за плечо — левой рукой, покрытой серебристыми трещинами, пульсирующей тупой, ноющей болью. Он сжал пальцы, и она замерла. Не от боли — от того, что увидела.

Из темноты вышел человек. Он был высоким, широкоплечим, в лёгких, кожаных доспехах, которые носили разведчики «Серых Волков». Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете факелов, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Была пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Это был Харальд. Тот самый, чей нож лежал в руке Ирис. Тот, кто поклялся отомстить за отца. Тот, кто исчез с поста полчаса назад. Он был жив. Или не жив — не мёртв. Что-то между.

— Харальд! — крикнула Лис, и голос её прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Ты жив? Что случилось? Где второй?

Харальд не ответил. Он смотрел на Эйнара. В его глазах — пустых, светлых, с точечными зрачками — не было узнавания. Не было памяти. Не было имени. Только пустота. Он сделал шаг вперёд. Его нога коснулась земли, но не оставила следа. Он сделал второй шаг. Его рука — правая, сжимавшая меч — поднялась. Меч был старым, потёртым, с инициалами «Х.Р.» на лезвии. Тем самым, который только что держала Ирис. Эйнар перевёл взгляд на нож в руке Ирис. Металл блеснул в свете факелов. Инициалов не было. Они исчезли. Как будто их никогда не существовало.

— Это не Харальд, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Это его отражение. Или не отражение — копия. Или не копия — пустота, которая приняла его облик. Я не знаю. Я знаю только, что оно хочет убить.

Часть вторая. Стекло против стекла

VI

Первая стрела прилетела из темноты. Не из лука — из ниоткуда. Из пустоты, которая сгустилась за спиной Харальда-двойника, как облако, как туман, как память. Стрела была чёрной, маслянистой, пульсирующей. Она летела прямо в грудь Эйнара. Он не успел отшатнуться — не мог, ноги не слушались, руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле.

Лис успела. Она прыгнула, оттолкнула его плечом, и стрела вонзилась в камень, где только что была его голова. Камень треснул — не от удара, от прикосновения. Чёрная, маслянистая трещина поползла по его поверхности, как корень, как вена, как трещина на Стекле. Камень не раскололся — он умер. Стал серым, трухлявым, рассыпался в пыль. Пыль запела — высоко, тоскливо, почти по-человечески. Песня оборвалась, как только Лис наступила на неё сапогом.

— Не стреляйте! — крикнул Эйнар, и голос его прорвал тишину. — Стрелы не помогут! Они — не люди! Они — пустота! Стрелы проходят сквозь них! Мечи не ранят! Только Стекло! Только память! Только имя!

Харальд-двойник сделал ещё шаг. Его рука — правая, сжимавшая меч — дрожала. Не от страха — от того, что внутри него, в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, что-то боролось. Что-то, что помнило. Что-то, что не хотело убивать. Что-то, что ещё было человеком.

— Харальд, — сказал Эйнар, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ты помнишь отца? Ты помнишь, как он умирал? Ты помнишь, как клялся отомстить? Ты помнишь своё имя? Ты — Харальд. Сын Рагнара. Ты — не пустота. Ты — человек. Помни. Помни, кто ты.

Двойник замер. Его лицо — бледное, почти прозрачное — исказилось. Не боль — борьба. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Он открыл рот, пытаясь сказать что-то. Из его горла вырвался не звук — хрип. Сухой, рваный, почти нечеловеческий. А потом — треск. Его правая рука, сжимавшая меч, стала прозрачной. Стеклянной. Как у Эйнара. Только чёрной. Маслянистой. Пульсирующей. Он посмотрел на свою руку, и в его глазах — пустых, светлых, с точечными зрачками — появился страх. Настоящий. Животный. Человеческий. Он увидел себя. И испугался.

А потом — его лицо рассыпалось. Не постепенно — рывком. Как рассыпается старая, высохшая земля, когда её сжимают в кулаке. Кожа, мышцы, кости — всё стало пылью. Серой, маслянистой, мёртвой пылью, которая запела — громко, отчаянно, почти болезненно. Пыль пела о том, кто помнил. О том, кто не сдался. О том, кто заплатил. Но не выжил.

Эйнар стоял, глядя на то, что осталось от Харальда, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Была усталость. Такая же глубокая, такая же тяжёлая, такая же безнадёжная, как у тех, кто лежал в урнах Нижнего Колодца.

— Я не спас его, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была боль. — Я только напомнил ему, кто он. Но напоминание убило его быстрее, чем пустота. Потому что он увидел себя. Настоящего. И не выдержал.

VII

Второй дозорный — рыжий парень, которого звали Торкель, — нашёлся у шатра с зеркалом. Он стоял на коленях, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не двигался. Не дышал. Не моргал. Он смотрел в зеркало, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — отражалась не его комната, не его лицо, не его страх. Отражалась пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

А из зеркала — из его чёрной, маслянистой глубины — выходил двойник. Не Харальда. Торкеля. Высокий, широкоплечий, с рыжими волосами и веснушками на щеках. Только глаза были чужими — пустыми, светлыми, с точечными зрачками. И руки — слишком длинные, слишком тонкие, с неестественными пропорциями. Он шагнул из зеркала, как шагают в воду — плавно, бесшумно, неотвратимо. Его ноги коснулись каменного пола, но не оставили следа. Его тень упала на стену, но тень была не его — чужая, длинная, тонкая, с неестественными пропорциями.

Лис замерла у входа в шатёр. Её нож был наготове, но она не знала, куда бить. В грудь? В голову? В сердце? У этого существа не было сердца. Не было груди. Не было головы в человеческом понимании. Была только форма. Только подобие. Только ложь, которая притворялась правдой.

— Торкель! — крикнула она, и голос её прорвал тишину. — Торкель, очнись! Это не ты! Это пустота! Не смотри в зеркало! Не смотри на него!

Торкель не ответил. Не повернулся. Не моргнул. Он смотрел в зеркало, и его губы шевелились, произнося одно и то же слово. «Кто я? Кто я? Кто я?». Он забыл. Или пустота забрала его память. Или он сам отдал её, потому что устал помнить.

Эйнар вошёл в шатёр. Увидел Торкеля на коленях. Увидел двойника, который стоял у зеркала и смотрел на него своими пустыми глазами. Увидел своё отражение в глубине зеркала — не таким, каким он был, а другим. Молодым. Сильным. Целым. С руками, которые не были стеклянными. С глазами, которые не видели смерти. С именем, которое не исчезало.

— Уходи, — сказал он двойнику, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Уходи, пока я не приказал стрелять.

Двойник не ответил. Он сделал шаг вперёд. Его рука — длинная, тонкая, с неестественными пропорциями — протянулась к Торкелю. К его шее. К тому месту, где пульсировала жизнь. Эйнар успел. Он не знал, как. Не помнил. Не думал. Он просто шагнул вперёд, подставил левую руку — покрытую серебристыми трещинами, пульсирующую — под удар.

Пальцы двойника коснулись его запястья.

Холод.

Не такой, как в Зеркальном Склепе, где холод был отсутствием тепла. Другой. Холод, который был присутствием чего-то другого. Чего-то, что было раньше. Чего-то, что помнило то, что забыли боги. Чего-то, что ждало своего часа.

А потом — свет. Серебристые трещины на левой руке Эйнара вспыхнули ярким, голубоватым светом. Двойник замер. Его пальцы — длинные, тонкие, с неестественными пропорциями — начали таять, как дым, как тень, как память, которая умирает. Он не кричал. Не звал на помощь. Он смотрел на свою исчезающую руку, и в его пустых глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — появилось что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Удивление. Он не ожидал, что кто-то сможет коснуться его. Не ожидал, что кто-то заплатит. Не ожидал, что кто-то помнит.

Двойник исчез. Не постепенно — рывком. Как исчезает дым, когда ветер разгоняет его. Как исчезает память, когда некому её помнить. Как исчезает имя, когда его стирают с могильной плиты.

Зеркало треснуло. Трещина пошла от края до края, деля отражение на две неровные половины. В треснутом отражении Эйнар увидел не себя — пустоту. Абсолютную, всепоглощающую, без границ, без оттенков, без дна. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

VIII

Ирис вбежала в шатёр, когда двойник уже исчез. Увидела Эйнара, стоящего перед треснувшим зеркалом. Увидела Торкеля, который сидел на полу, сжавшись в комок, и его лицо было мокрым от слёз. Увидела Лис, которая сжимала нож так, что костяшки побелели. Увидела Альрика, который стоял у входа с контейнером, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Что случилось? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Они пришли, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Двойники. Отражения, которые стали реальностью. Они убили Харальда. Они пытались убить Торкеля. Я не знаю, сколько их. Я не знаю, откуда они. Я знаю только, что они — не люди. Они — пустота, которая научилась копировать. Копировать лица. Копировать имена. Копировать память. Но они не могут копировать душу. Потому что у них нет своей.

Торкель поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, и в них — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не перед смертью — перед тем, что он видел. Перед тем, что он мог стать. Перед тем, что его отражение было таким же живым, как он сам. Или более живым. Или менее мёртвым. Он не знал. Он знал только, что оно смотрело на него, и в его глазах была пустота. Такая же, как в его собственных глазах, когда он смотрел в зеркало по утрам и не узнавал себя.

— Я видел себя, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Я видел себя, но это был не я. Это был кто-то другой. Кто-то, кто знал мои мысли. Мои страхи. Мои надежды. Кто-то, кто хотел занять моё место. Он сказал… он сказал, что я не нужен. Что он будет лучше. Что он не будет бояться. Что он не будет сомневаться. Что он не будет помнить.

— Что ты ответил? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихий, почти молитвенный вопрос.

— Ничего, — ответил Торкель, и он опустил голову. Его плечи дрожали — не от холода, от того, что он сдерживал слёзы. Или не сдерживал — позволял им течь. Какая разница? — Я не мог говорить. Я забыл слова. Я забыл, кто я. Я забыл, зачем я здесь. Я только смотрел и ждал. Ждал, когда он убьёт меня. Или я убью его. Или мы исчезнем вместе. Какая разница?

— Никакой, — сказал Эйнар, и он опустился на корточки перед Торкелем. Посмотрел в его глаза. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было жалости. Было что-то другое. Понимание. — Ты жив, Торкель. Ты помнишь. Ты — человек. Твой двойник исчез. Не потому, что я сильнее. Потому, что ты не сдался. Ты не перестал быть собой. Даже когда забыл, кто ты. Ты продолжал искать. Ты продолжал спрашивать. Ты продолжал помнить. Это спасло тебя. Не я — ты.

Часть третья. Знак и молчание

IX

Лагерь проснулся. Люди выходили из палаток, из-за камней, из-за повозок, и их лица были бледными, усталыми, почти прозрачными. Они не знали, что случилось. Они боялись. Они ждали. Они надеялись. Эйнар стоял в центре лагеря, у потухшего костра, и его стеклянная рука — прозрачная, пульсирующая, чужая — лежала на груди, там, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно.

Ворн и Рагнар подошли первыми. Их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Они не спрашивали, что случилось. Они знали. Слышали. Видели. Им доложила Лис, пока Эйнар разговаривал с Торкелем.

— Двое убитых, — сказал Ворн, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Харальд мёртв. Торкель жив, но не знает, что с ним будет дальше. Скверна коснулась его. Я видел. Его тень стала длиннее. Его глаза стали пустее. Он уже не тот, кем был. Он уже наполовину пустота.

— Он человек, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Он человек. Пока он помнит, кто он. Пока он называет своё имя. Пока он не сдаётся. Мы не бросим его. Мы не оставим его. Мы поможем ему. Как помогли бы любому из нас.

— А если он станет двойником? — спросил Рагнар, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Если он превратится в то, что напало на нас? Если он начнёт убивать своих? Что тогда? Ты убьёшь его? Ты сможешь?

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Я не знаю, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я знаю только, что я должен попытаться. Потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Пустой. А Пустые не сдаются. Они платят. Они помнят. Они идут.

X

Альрик подошёл к зеркалу. Оно стояло в шатре, треснутое, почти разбитое, и его поверхность была чёрной, маслянистой, пульсирующей. В нём ничего не отражалось. Только пустота. Только ожидание. Только страх. Он протянул руку — тонкую, бледную, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — и коснулся трещины. Пальцы встретили холод. Не такой, как в Зеркальном Склепе, где холод был отсутствием тепла. Другой. Холод, который был присутствием чего-то другого. Чего-то, что было раньше. Чего-то, что помнило то, что забыли боги. Чего-то, что ждало своего часа.

— Это не просто зеркало, — сказал он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Это дверь. Дверь в пустоту. Ту самую, где ждёт Наблюдатель. Корвус открыл эту дверь много лет назад. Он заглянул внутрь. И пустота заглянула в него. Теперь он учит пустоту копировать. Копировать лица. Копировать имена. Копировать память. Он создаёт двойников. Солдат, которые не чувствуют боли. Не чувствуют страха. Не чувствуют ничего. Идеальные убийцы. Идеальные тени. Идеальная пустота.