Тайна Красного моря

«Четвёртый день, или Всё решается само"

Утро четвёртого дня началось с того, что Марко постучал в их дверь в девять утра и протянул Соне маленький бумажный пакет.Внутри была пара серёжек — серебряные, с голубыми камушками, куплены явно здесь же на набережной, ничего особенного. Но он держал пакет двумя руками и смотрел так, будто нёс как минимум ювелирное изделие эпохи Возрождения.Соня взяла. Посмотрела. Подняла глаза.— Grazie, — сказала она — одно из десяти выученных слов, зато произнесённое с такой теплотой, что слово как будто стало больше своего значения.Марко улыбнулся. Сказал что-то — мягко, негромко, совсем не похоже на его обычную итальянскую экспрессию. Потом кивнул и ушёл.Соня закрыла дверь и привалилась к ней спиной.— Мил, — сказала она.— Да? — Милана пила кофе у окна.— Мне кажется, это уже не просто закат над Тосканой.— Мне тоже так кажется.Соня посмотрела на серёжки на ладони. Чертовщинка в глазах на секунду исчезла — и под ней обнаружилось что-то другое, более тихое и растерянное.— Это же глупо, правда? — сказала она. — Четыре дня. Мы даже нормально поговорить не можем.— Соня, — сказала Милана мягко, — ты кивала ему три часа у бассейна и была абсолютно счастлива.— Это не аргумент.— Это лучший аргумент.Соня помолчала. Потом надела серёжки — решительно, как человек, который принял решение не думать о последствиях прямо сейчас.— Всё, — сказала она. — Пошли завтракать.День был ленивый и золотой.Они валялись у моря — Соня с телефоном, в котором дуолинго соседствовало с перепиской с Марко через переводчик, Милана с книгой, которую она открыла на одной странице ещё час назад и не перевернула.Читать не получалось.Было хорошо — объективно, измеримо хорошо: тепло, тихо, море шумело ровно и успокоительно, пахло морем и кремом от солнца. Всё было правильно и на месте.Кроме ощущения.Оно появилось с утра и не уходило — лёгкое, как тень облака: кто-то смотрит. Милана несколько раз поднимала глаза от книги, обводила взглядом пляж — туристы, дети, шезлонги, бар с яркими зонтиками. Никого лишнего.-Акклиматизация, — напоминала она себе.Но акклиматизация обычно не смотрит тебе в спину с такой спокойной уверенностью.После обеда Соня потащила её в сторону отельного комплекса — там, по её сведениям, работал небольшой рынок с местными мастерами.Рынок оказался настоящим: тесный, шумный, пахнущий кожей и деревом, с навесами из полосатой ткани. Милана немного расслабилась — здесь было интересно, конкретно, понятно. Вот браслеты из верблюжьей кости. Вот расписные тарелки. Вот мальчик лет двенадцати, который учит туристов писать своё имя иероглифами и берёт за это честные пять долларов.— Напишешь? — спросила Соня.— Напишу, — согласилась Милана.Мальчик посмотрел на неё, взял тростниковую палочку, обмакнул в чернила и задумался. Потом написал — уверенно, не спрашивая имени.Милана посмотрела на папирус.— Что это значит? — спросила она по-английски.Мальчик поднял на неё глаза — серьёзные, не детские.— Это значит «та, что вернулась», — сказал он. — Это ваше имя.— Моё имя Милана.Мальчик посмотрел на папирус. Потом на неё. Пожал плечами с философским видом человека, который написал то, что написал, и не собирается оправдываться.Соня взяла Милану под руку и тихо сказала:— Не говори мне сейчас, что показалось.Милана промолчала.Она купила папирус.Незнакомец появился в четыре часа дня.Не мелькнул, не растворился в толпе — на этот раз он был близко. Слишком близко, чтобы списать на усталость и акклиматизацию.Они с Соней возвращались в отель по узкой дорожке вдоль моря. Народу было мало — час тихий, между пляжем и ужином. Милана шла чуть впереди, Соня что-то говорила про Марко и ужин, и всё было обычно — пока Милана не подняла глаза.Он шёл навстречу.По той же дорожке, неторопливо, как человек, у которого нет никакой цели, кроме этой прогулки. Белая рубашка, тёмные волосы. Тот же спокойный взгляд — и она поняла, что он видит её уже давно, с того момента, как она только появилась в конце дорожки.Десять шагов.Милана не остановилась — ноги шли сами, — но что-то внутри замерло и перестало дышать. Вблизи он был ещё более не отсюда — это был единственный способ описать то, что она чувствовала. Не угроза. Не опасность. Просто человек, который существовал в другом измерении времени и сейчас, по какой-то причине, оказался в том же месте, что и она.Пять шагов.Он посмотрел на неё — прямо, без смущения, без заигрывания. Темные глаза, в которых было что-то похожее на узнавание. Или на облегчение. Или на что-то, для чего у неё не нашлось слова.Три шага.Милана открыла рот — она не знала, что собирается сказать, просто почувствовала, что нужно что-то сказать, остановиться, спросить.— Мил, подожди, у меня шлёпанец! — крикнула Соня сзади.Милана обернулась — одна секунда, не больше.Когда она снова посмотрела вперёд — дорожка была пустой.Только море слева, пальмы справа и тёплый ветер, который нёс запах соли и чего-то похожего на ладан.— Соня, — сказала Милана очень спокойно.— Что? — Соня догоняла её, держа шлёпанец в руке.— Ты видела мужчину? Который шёл навстречу.— Я смотрела на шлёпанец. — Соня надела его. — Что за мужчина?— Неважно.— Милана Сергеевна. — Соня встала перед ней и посмотрела снизу вверх с выражением, которое в классе означало я жду объяснений. — Это уже третий раз. Рассказывай.— Нечего рассказывать.— Тогда я сама расскажу. Ты видишь одного и того же человека, которого больше никто не видит, ты не спишь нормально, старик на рынке поклонился тебе как фараону, мальчик написал тебе чужое имя, и у тебя в кармане лежит амулет, который ты не можешь выбросить. — Соня помолчала. — Я ничего не упустила?Милана достала скарабея из кармана. Он лежал на ладони — голубой, гладкий, спокойный.— Нет, — сказала она тихо. — Ничего не упустила.Они постояли молча. Море шумело. Ветер трогал Сонины рыжие волосы.— И что ты об этом думаешь? — спросила наконец Соня.— Я думаю, что я устала за год и у меня разыгралось воображение.— А если нет?Милана закрыла ладонь.— Тогда я не знаю, — сказала она честно.Вечером в ресторане Марко принёс к их столику меню и сел рядом с Соней с таким естественным видом, будто так и было заведено. Соня не возражала. Они изучали меню вместе, тыкая в блюда и выясняя через переводчик, что именно они заказывают — процесс долгий, весёлый и совершенно непродуктивный с точки зрения результата, зато исключительно приятный сам по себе.Милана ела рыбу и смотрела на море за панорамным стеклом.— Завтра что делаем? — спросила Соня между двумя раундами переговоров с переводчиком.— Не знаю. Ты что хочешь?— Марко говорит, — Соня показала экран, — что здесь рядом хороший дайвинг-клуб. Он завтра идёт. Зовёт нас.Милана посмотрела на море.Дайвинг. Вода. Глубина.Она не планировала. Она вообще-то побаивалась глубины — не панически, но достаточно, чтобы обычно выбирать берег. Она должна была сказать нет, вы идите, я с книгой.— Хорошо, — сказала она.Соня удивлённо приподняла бровь.— Серьёзно?— Да. — Милана сама не понимала, почему. Просто слово вышло раньше, чем она успела подумать. Как будто не она решала. — Запишемся.Соня посмотрела на неё секунду — внимательно, без чертовщинки — и кивнула.Марко что-то написал в телефоне и показал Соне. Переводчик выдал: «Завтра море покажет вам что-то важное».— Это он так сказал? — спросила Милана.Соня перечитала оригинал.— Он сказал «завтра хорошая видимость, метров двадцать пять». — Она пожала плечами. — Переводчик опять творит.Милана посмотрела на стекло, за которым темнело море.Завтра море покажет вам что-то важное.Она убрала скарабея поглубже в карман.Спать в эту ночь она почти не смогла.

"Там, где кончается небо"

Милана проснулась в шесть утра без будильника.

Просто открыла глаза — и всё. Никакой сонной инерции, никакого желания повернуться на другой бок. Как будто внутри кто-то тихо и настойчиво сказал: вставай.

Она лежала и смотрела в потолок. За окном только-только светало — небо было того особого цвета, который бывает между ночью и утром, когда темнота ещё не ушла, но свет уже обещан. Соня спала на соседней кровати, зарывшись в подушку и выставив наружу только рыжий хвост волос.

Милана встала, вышла на балкон.

Море внизу было тихим и тёмным — почти чёрным у горизонта и серебристым у берега, где первые волны уже ловили рассветный свет. Воздух был прохладным, солёным, живым. Где-то далеко кричала птица.

Она достала скарабея.

Он лежал на ладони и в рассветном свете казался другим — не просто голубой фаянс, а что-то более глубокое, с переливом, как морская вода над песком. Милана смотрела на него и чувствовала то, что чувствовала уже четыре дня — притяжение. Необъяснимое, негромкое, настойчивое. Как будто амулет знал что-то, чего не знала она.

— Ладно, — сказала она тихо — себе, или скарабею, или морю, которое шумело внизу. — Посмотрим.

Дайвинг-клуб назывался «Blue Horizon» и располагался в десяти минутах ходьбы от отеля — небольшое белое здание у самой воды, с лодками у причала и запахом неопрена и моря.

Марко уже был там — в гидрокостюме, с маской на лбу, живой и довольный, как человек, у которого сегодня праздник. Увидев Соню, он помахал обеими руками с такой радостью, что стоявший рядом инструктор невольно улыбнулся.

Инструктор оказался молодым египтянином лет двадцати пяти — смуглый, быстрый, с улыбкой, которая, кажется, была включена по умолчанию и выключалась разве что на ночь.

— Карим, — представился он, пожав руки обеим. Посмотрел на Соню. На Милану. Снова на Соню. — Вы первый раз ныряете?

— Я второй, — сказала Соня. — Она первый.

Карим посмотрел на Милану с профессиональным вниманием.

— Не бойтесь, — сказал он. — Море здесь доброе.

— Я не боюсь, — сказала Милана.

Это было почти правдой.

Инструктаж занял сорок минут.

Карим объяснял терпеливо и подробно — как дышать, как выравнивать давление, как подавать сигналы руками, что делать если... Группа была небольшая: Милана с Соней, Марко, немолодая немецкая пара в одинаковых гидрокостюмах и молчаливый японец с профессиональной камерой.

Соня слушала вполуха — она поглядывала на Марко, который поглядывал на неё, и они успели обменяться через переводчик тремя сообщениями, пока Карим объяснял про акваланг.

Милана слушала внимательно.

Не потому что боялась — просто что-то в ней сегодня было очень тихим и очень сосредоточенным. Как перед чем-то важным. Как перед экзаменом, ответы на который ты знаешь — но ещё не понимаешь, что знаешь.

Скарабея она положила в маленький кармашек гидрокостюма, застегнула молнию. Это тоже было необъяснимо — она могла оставить его в номере, должна была оставить, но рука не поднялась.

— Готовы? — спросил Карим, оглядывая группу.

— Pronti! — сказал Марко.

— Готовы, — сказала Соня.

Милана кивнула.

Они вошли в воду с борта небольшого катера — примерно в километре от берега, там, где начинался риф.

Первые секунды погружения были странными — мир перевернулся, привычные ориентиры исчезли, и было только давление воды, собственное дыхание в маске, громкое и ритмичное, как метроном, и синева вокруг — со всех сторон, сверху и снизу, бесконечная и притягательная.

А потом Милана открыла глаза по-настоящему.

И на долю секунды забыла дышать.

Риф начинался метрах в пяти под поверхностью и уходил вниз — в глубину, в темноту, в синеву, у которой не было дна. Но здесь, в верхних слоях воды, был свет — просеянный, зеленовато-золотой, падающий сверху косыми живыми столбами, которые двигались вместе с волнами и превращали всё вокруг в медленный танец теней и сияния.

Кораллы были невероятными.

Не такими, какими Милана их представляла по картинкам — плоскими и схематичными. Настоящие кораллы были объёмными, архитектурными, как целый город, выстроенный по законам, которые людям не снились. Ветвистые горгонарии раскидывались в стороны, как деревья волшебного леса — тёмно-красные, бордовые, с тонкими прозрачными полипами, которые колыхались в токах воды. Мозговые кораллы лежали округлыми валунами, изрезанными бороздами, серьёзные и древние. Таблитчатые акропоры выстраивались горизонтальными ярусами — этаж за этажом, плоскость за плоскостью, в каждом ярусе своя жизнь, своя суета, своё население.

И рыбы.

Их было столько, что Милана на секунду почувствовала себя не ныряльщиком, а гостем — нежданным, но принятым. Стайка рыб-попугаев прошла мимо неё в полуметре — бирюзовые, изумрудные, с розовыми отметинами, такие яркие, что казались нарисованными. Следом, не торопясь, двигался хирург — электрически-синий, с жёлтым хвостом, деловитый и совершенно невозмутимый. По дну скользила крылатка — медленная, пышная, как живой вееер, с полосами ржавого и белого, ядовитая и прекрасная, как многие опасные вещи.

Вдоль кораллового выступа висела стая стеклянных рыбок — тысячи крошечных серебристых тел, и они двигались как одно существо, поворачиваясь все разом, вспыхивая все разом, рассыпаясь и снова собираясь в облако — живое, пульсирующее, завораживающее.

Где-то в глубине, на краю видимости, прошла тень — длинная, плавная. Наполеон-рыба, огромная, неторопливая, с высоким лбом и таким выражением, которое можно было бы назвать философским.

Милана плыла и смотрела — и чувствовала, как что-то внутри, давно привыкшее к тесным пространствам учительской и шуму тридцати двух детей одновременно, вдруг разворачивается, расправляется, дышит. Здесь было тихо — не мёртвой тишиной, а живой: шорох, потрескивание кораллов, далёкое пение воды. Другой язык. Древний.

Она не заметила, как отстала от группы.

Карим плыл впереди, группа держалась за ним — Соня рядом с Марко, немецкая пара методично фотографировала каждый коралл, японец с камерой завис над какой-то норкой в рифе. Все были заняты.

Милана плыла чуть в стороне вдоль кораллового уступа — и риф здесь понижался, уходил ступенями вниз, и каждая ступень была своим миром, со своим светом и своими обитателями.

На третьей ступени она увидела расщелину.

Узкая, вертикальная, уходящая вглубь кораллового массива. Обычная расщелина — таких здесь были десятки. Но из неё шёл свет.

Не солнечный — солнечные столбы падали сверху, она уже умела их различать. Этот был другим. Тёплым. Золотым. Ровным — без мерцания, без движения. Как будто внутри расщелины стояла свеча.

Милана остановилась.

Что-то потянуло её вниз — не течение, не физическая сила. Просто притяжение. То же самое, что она чувствовала четыре дня, держа скарабея в ладони.

Она опустилась ниже.

Свет стал ярче.

В расщелине, там, где коралл образовывал небольшую нишу — словно специально, словно кто-то выдолбил полочку в живом камне — лежал амулет.

Золотой.

Скарабей. Больше того, что был у неё в кармане, тяжелее на вид — с расправленными крыльями, с тонкой гравировкой на спинке. Он лежал там, где пролежал, возможно, тысячелетия — и выглядел так, будто его положили вчера. Золото не потускнело, не обросло кораллом, не тронулось ржавчиной. Оно просто светилось — изнутри, ровно и тепло, как угли под пеплом.

Милана зависла над ним.

Разум говорил: не трогай. Позови Карима. Это может быть артефакт, это может быть опасно, это вообще непонятно что.

Разум говорил много правильных вещей.

Рука уже тянулась вниз.

Пальцы коснулись металла.

Он был тёплым. Не температурой воды — живым теплом, как кожа. Как рука человека.

И в тот же момент — всё изменилось.

Сначала звук: шум воды, дыхание в маске, далёкие голоса группы — всё это схлопнулось в одну точку и исчезло, как гаснет свет, когда выключают лампу. Абсолютная тишина — не пустая, а наполненная, как тишина перед музыкой.

Потом свет: золотой, живой, он хлынул из амулета и разошёлся волной — во все стороны сразу, вверх и вниз, заполняя воду, растворяя кораллы и рыб, растворяя синеву и глубину, растворяя всё, что было вокруг.

Море исчезало.

Не страшно — это было самое странное. Не страшно совсем. Как будто так и должно быть. Как будто это не конец чего-то, а начало.

Последнее, что она видела — золотой свет, заполнивший всё пространство до краёв. Последнее, что она чувствовала — тепло амулета в сжатой ладони. Последнее, что она слышала — голос. Тот самый, из сна. Низкий, спокойный, на языке, которого она не знала и понимала каждое слово:

«Ты пришла. Я ждал тебя».

И море исчезло.

"Нил, лотосы и полная растерянность"

Первым она почувствовала запах. Не море — море исчезло вместе со светом. Что-то другое: земля, прогретая солнцем до самой глубины, влажная и тёплая, как дыхание. Тростник. Цветы — незнакомые, сладкие, чуть одурманивающие. И ещё что-то — дым, смола, благовония — тонкий слой поверх всего остального, как позолота поверх дерева. Потом — звуки. Птицы. Много птиц — не курортные чайки, не воробьи. Что-то незнакомое, резкое и прекрасное одновременно. Плеск воды — медленный, широкий, совсем не похожий на морской.

Где-то далеко — голоса. Человеческие, но на языке, который она не знала. И понимала каждое слово. Милана открыла глаза. Небо было синим. Не таким, как над Красным морем — там синева была морская, с солью и йодом, живая и подвижная. Это небо было другим: глубоким, тяжёлым, почти фиолетовым у горизонта, выгоревшим до белизны в зените. Абсолютным. Как будто кто-то натянул над миром огромный шёлк и забыл сделать складки. Она лежала на берегу. Не на песке — на влажной, тёмной, жирной земле, которая пахла рекой и жизнью. Под рукой — мягкая трава, незнакомая, широколистная. Над головой — тростник, высокий, в два человеческих роста, качается в горячем воздухе и шепчет что-то монотонное и бесконечное. Милана села. Голова не кружилась — это было странно. После того, что произошло, голова должна была кружиться. Должно было тошнить, должны были трястись руки, должна была случиться паника — нормальная, человеческая, вполне обоснованная паника человека, которого только что поглотило море и выплюнуло в неизвестность. Ничего этого не было. Было только чувство обострённой реальности — будто кто-то стёр тонкую плёнку между ней и миром, и теперь всё вокруг касалось её напрямую. Цвета слишком яркие. Запахи слишком отчётливые. Воздух слишком горячий, слишком плотный, слишком осязаемый.

Она посмотрела на свои руки. Гидрокостюм исчез. На ней было платье — льняное, белое, тонкое, с широкими плечами и золотой каймой по краю. Простое и одновременно такое, будто его соткали в другом времени. На запястьях — браслеты, медные, с синей эмалью. На шее — что-то тяжёлое. Она поднесла руку к шее. Золотой скарабей — тот, из расщелины — висел на широком золотом воротнике, который лежал на плечах как нагрудник. Милана зажмурилась. Открыла глаза. Всё осталось на месте. Тростник, небо, тёмная земля, запах цветов и смолы.

— Хорошо, — сказала она вслух по-русски. — Хорошо. Спокойно. Это либо сон, либо не сон, и в обоих случаях паника не поможет. Где-то в тростнике вспорхнула птица — белая, с длинным изогнутым клювом. Ибис. Милана посмотрела на неё. Ибис посмотрел на Милану.

— Ты хоть знаешь, где я нахожусь? — спросила она. Ибис улетел с видом существа, у которого нет времени на глупые вопросы. Река открылась внезапно — она раздвинула тростник и вышла на берег, и Нил ударил в глаза всей своей шириной и медлительной мощью. Он был огромным. Не быстрым — спокойным, как что-то очень древнее и очень уверенное в себе. Коричнево-зелёный у берега, тёмно-синий на середине, с бликами такими яркими, что больно смотреть. На другом берегу — полоса зелени и сразу за ней, без перехода — жёлтая пустыня, уходящая к горизонту. Чёткая граница: жизнь и смерть, вода и песок, зелёное и золотое. По реке скользила лодка — узкая, с парусом из тростниковых матов, с фигуркой человека на корме. Медленно. Бесшумно. Как будто лодка была частью реки, а не чем-то отдельным. На воде цвели лотосы. Их было много — целые заросли у берега, белые и голубые, с восковыми лепестками и жёлтыми сердцевинами, поднятыми над водой на прямых стеблях. Они пахли — сладко, тяжело, как мёд с примесью чего-то более сложного. Среди них сидели цапли — серые, неподвижные, как статуи, расставленные чьей-то аккуратной рукой. Милана стояла на берегу и смотрела. Она читала про Нил. Видела фотографии, документальные фильмы, картинки в учебниках. Всё это было ничем — лишь тенью реальности того, что сейчас открылось перед ней во всей своей необъятности.

— Нил, — сказала она тихо. — Это Нил. И это было не вопросом.

Они появились из-за поворота берега — бесшумно, как будто вышли из самого тростника. Их было пятеро. Белые льняные одежды, головы выбриты, на шеях — тяжёлые воротники с бирюзой и золотом. У двоих в руках — длинные посохи с навершиями в форме головы шакала. Лица серьёзные, торжественные, закрытые — лица людей, привыкших не удивляться, потому что их работа состояла именно в том, чтобы встречать невозможное с достоинством. Они увидели Милану. Остановились. Самый старший — высокий, худой, с сетью глубоких морщин, в которых словно осели солнце, ветер и долгие годы, — сделал шаг вперёд. Посмотрел на неё долго, внимательно — сверху вниз, с профессиональной тщательностью человека, умеющего читать знаки. Потом его взгляд упал на золотой скарабей на её груди. И он опустился на колени. Медленно, с достоинством — не падая, а именно опускаясь, как опускается что-то тяжёлое и значительное. За ним — остальные четверо. Все пятеро стояли на коленях на берегу Нила и смотрели в землю.

— Вставайте, пожалуйста, — сказала Милана по-русски. Потом, не понимая откуда знает слова, повторила на их языке — медленно, осторожно, как пробуют незнакомую дорогу:

— Встаньте. Я не... я просто... Старший поднял голову. Глаза у него были светлыми для египтянина — янтарными, острыми, привыкшими видеть больше, чем видят обычные люди.

— Ты пришла из воды, — сказал он. Не спросил — констатировал, как записывают в летопись очевидный факт. — В год великого испытания. Как сказано.

— Я не... — начала Милана.

— Ты несёшь знак Хатхор, — продолжал он, глядя на скарабея. — Ты говоришь на языке богов. — Он встал — медленно, опираясь на посох. — Пророчество исполняется. Милана открыла рот. Закрыла.

-Скажи им, — подсказал разум. — Скажи, что ошибка, что ты учительница литературы из обычного города, что у тебя незаполненные журналы и конспекты в чемодане и подруга, которая сейчас, наверное, уже обыскала всё дно Красного моря.

— Как вас зовут? — спросила она вместо этого. Старший чуть склонил голову.

— Небвер. Верховный жрец храма Хатхор. — Пауза. — А твоё имя нам известно. Оно записано три поколения назад рукой провидца Аменра. Он произнёс что-то — не её имя, другое, древнее, с долгими гласными, похожее на звук воды. — Это ты. Милана почувствовала, как что-то холодное прошло вдоль позвоночника.

— Нет, — сказала она тихо. — Меня зовут Милана. Небвер посмотрел на неё с мягкостью человека, привыкшего к тому, что боги иногда забывают, кто они есть.

— Это одно и то же, — сказал он просто. Они шли вдоль берега — Милана и пятеро жрецов, которые держались чуть позади, как охрана или эскорт, она так и не поняла. Небвер шёл рядом и молчал — не неловко, а так, как молчат люди, умеющие ждать. Милана смотрела по сторонам и пыталась собрать из увиденного что-то похожее на понимание. Деревня появилась за поворотом реки — невысокие дома из сырцового кирпича, плоские крыши, пальмы. Люди — женщины с кувшинами, дети, мужчина с быком. Обычная жизнь, древняя и ничуть не подозревающая о своей древности. Они увидели процессию. Увидели Милану. И стали останавливаться — один за другим, как останавливается рябь по воде. Женщина с кувшином замерла. Дети притихли. Мужчина с быком поклонился — неловко, быстро, как кланяются не по привычке, а по внезапному импульсу.

— Они не должны бояться, — сказала Милана Небверу.

— Они не боятся, — ответил он. — Они благодарят.

— За что?

Небвер посмотрел на неё.

— За то, что ты пришла, — сказал он. — Мы ждали долго.

Храм показался на холме — белый, с колоннами, с золочёными вершинами, поймавшими солнце и бросающими его обратно в небо. Большой — намного больше, чем казалось издали. С широкой лестницей, с пилонами, на которых были высечены фигуры богов в три человеческих роста. Хатхор смотрела с камня — женское лицо с коровьими рогами и солнечным диском, с полуулыбкой, которую трудно было прочитать однозначно: то ли доброта, то ли предупреждение. Милана остановилась у подножия лестницы. Золотой скарабей на её груди стал горячим — так нагревается камень, весь день пролежавший под египетским солнцем. Она посмотрела на реку — она была видна отсюда, широкая, величавая, сверкающая. Где-то там, за горизонтом, за тысячелетиями — было Красное море и дайвинг-клуб «Blue Horizon», и испуганная Соня, и Марко с его блокнотом, и незаполненные журналы в номере отеля. Другая жизнь. Другое время. Милана подняла ногу и ступила на первую ступень лестницы.