К. О. Н. Т. У. Р. Книга вторая: Петля

—

Подождём здесь, — сказал Миша.

Анна кивнула. Она подошла и обняла Мишу, и он чувствовал тепло её присутствия. Не так сильно, как раньше, но кажется их связь потихоньку восстанавливалась.

— Знаешь, лет до пятнадцати я каждое лето проводил в такой же деревне у бабушки — неожиданно даже для себя начал Миша.

— Это было самое лучшее время в мое жизни. Мама растила меня одного, она много работала и приходила домой поздно. Я учился справляться со всем сам. Готовил, стирал, убирался после школы до ее прихода. Никогда не обижался на нее, я понимал, я хотел хоть чем-то помочь. Каждое лето она отправляла меня к бабушке, я думал, что тем самым она отдыхает от меня. Но это была ее благодарность, чтобы хоть на три месяца я был беззаботным ребенком, а не взрослым мужчиной.

Анна смотрела на него боясь прервать даже малейшим движением или словом. Он никогда не был с ней так откровенен.

— Отец… — Миша невольно сглотнул ком, подступивший к горлу. — Отца я никогда не знал, мама рассказывала, что он трудится на секретном объекте в закрытом городе и не может к нам приезжать. Два раза в год, вплоть до своего восемнадцатилетия, я получал от него открытки с поздравлением на день рождения и Новый Год.

Миша сжал сильнее Анну, она почувствовала его сердцебиение, как его руки обнимают ее. Это было похоже на ощущения ранее, но здесь Анна чувствовала себя живой и настоящей, не от страсти, а от боли, его боли и она нужна была ему. Прямо здесь, в этот момент.

— Аня, что из этого правда? Я не могу понять, что я чувствую вспоминая об этом. Василий Петрович был рядом со мной, но он молчал. У меня был брат, но я не знаю, виделись мы или нет, может бегали вместе по деревне. Рыбачили вместе играли…черт…

Миша почувствовал резкую боль в голове. Что-то не давало ем углубляться в глубины своей памяти.

Анна нежно взяла его одной рукой за голову, другую положила ему на грудь, где АС-2 начал работать в усиленном режиме.

Тепло начало разливаться от ее рук и боль постепенно отступила. Миша тяжело выдохнул. Его глаза встретились с глазами Анны. В них было беспокойство, но там плескалось море любви и нежности.

— Миш, ты все вспомнишь, я обязательно помогу тебе. Наша связь становится сильнее, мы вместе разберемся в этом и тогда поймем, что было реально, а что нет. Я верну тебя настоящего.

— А если я не понравлюсь тебе настоящим? — с легкой грустью спросил Миша.

Анна улыбнулась и молча поцеловала его в губы. После она слегка отстранилась и взяла нежно его за руки.

— Ты говоришь глупости, милый мой — она с любовью смотрела в его глаза — Я внутри тебя, я чувствую эту пустоту в душе, но там так много света и он согревает меня и всех остальных вокруг. Столько лей возлагают на тебя надежды, они жертвуют и жертвовали собой защищая тебя. Ради плохих людей так не поступают. Пойдем присядем на лавочку, я чувствую, как ты устал.

Действительно, Миша чувствовал резкую слабость, будто что-то выпило его без остатка, но списал это на жару.

Они медленно прошли до лавки, расположенной возле гаража и молча сидели так, наслаждаясь тишиной. Время как будто застыло на месте для них в этот момент.

Лёшка появился ближе к вечеру — молодой парень в замасленной кепке, с вечно прищуренным левым глазом. С помощью трактора он пригнал «Ниву» на тросе. Он долго копался в двигателе, цокал языком, качал головой.

—

Деталь одна полетела, у меня такой нет. Завтра к Петровичу схожу в соседнюю деревню, может, у него завалялась. А пока — ночуйте. Вон, у меня сарай есть, там сено. Летом там тепло, не замёрзнете.

—

Спасибо, — сказал Миша.

Лёшка кивнул и ушёл, не задавая лишних вопросов.

Сарай был просторным и сухим. Пахло сеном, деревом и чем-то ещё — сладковатым, как сушёные травы. Миша расстелил пальто на сене. Анна легла рядом. Он обнял её — осторожно, боясь повторения дневного приступа. Она прижалась к нему.

—

Я чувствую тебя, — прошептала она. — По-настоящему, твое тепло, твои объятья.

—

Я тоже.

—

Мы можем быть близко. Но не слишком. Как на грани.

—

Понимаю, Ань — сказал он.

Она тихо засмеялась — грустно, но искренне.

—

На грани сна и яви.

Они лежали молча. За стеной сарая стрекотали сверчки. Где-то далеко лаяла собака. Солнце наконец начало клониться к горизонту — впервые за всё время. Миша смотрел в окно на закатное небо и думал о том, что завтра он пойдёт в сельсовет. Завтра он узнает, кто здесь живёт и почему деревня, которой нет на картах, всё ещё существует. Но сейчас — только она. Только тишина. Только её тепло.

—

Миша, — сказала Анна.

—

Да?

—

Я люблю тебя.

Он замер. Эти слова прозвучали так просто, так естественно, будто она говорила их каждый день. Будто они всегда были между ними — просто ждали момента, чтобы стать сказанными.

—

Ты слышишь? — спросила она. — Я люблю тебя. Кажется, я влюбилась тебя с первого взгляда еще тогда Глупо наверное звучит.

—

Нет, это не глупо Ань, — ответил он.

—

Я давно хотела сказать это вслух. Хотя бы раз. Потому что кто знает, что будет дальше. Потому что, если завтра всё закончится… я хочу, чтобы ты помнил. Чтобы ты знал.

Он повернулся к ней. Её глаза блестели в темноте — голубые, живые, настоящие.

—

Я тоже люблю тебя, — сказал он. — Всегда любил. С той минуты, как ты улыбнулась мне в первый раз. С той минуты, как ты сказала: «Можно просто Миша». С той минуты, как ты впервые коснулась моей руки — и я почувствовал, что моя жизнь уже не будет прежне. Я люблю тебя, Анна.

Она улыбнулась. Не грустно. Не горько. Просто улыбнулась — как улыбаются тому, кого давно знают и принимают целиком.

—

Мы бы могли быть счастливы, — сказала она тихо. — Где-нибудь. В другой жизни. Дом. Маленький, у реки. Или у моря. Я бы варила тебе кофе по утрам, а ты бы курил на крыльце. И у нас была бы дочка с моими глазами и волосами. Но с твоим характером. Такая же смелая и несгибаемая. Она бы бегала босиком по траве, как я когда-то.

—

Ты думаешь об этом?

—

Иногда. Особенно сейчас. Когда ты рядом. Когда я чувствую тебя. Я думаю: а что, если бы всё было иначе? Если бы не было заражения. Не было Конторы. Не было всего этого. Мы бы просто жили.

—

Просто жили, — повторил он.

—

Ты хотел бы этого?

—

Да. Больше всего на свете.

Она прижалась к нему крепче. Он чувствовал тепло её тела — уже не такое сильное, как днём, но всё ещё настоящее.

—

Может быть, однажды, — прошептала она. — Может быть, где-то. Не здесь. Но где-то — мы. С дочкой. С коляской. С солнцем. Без страха.

—

Может быть, — сказал он.

Он закрыл глаза. Перед ним встала картинка — не воспоминание, не сон, а что-то другое. Улица. Незнакомая. Чужая. Солнце светит мягко, по-весеннему. Идёт Анна — в лёгком платье, с улыбкой. Рядом — он сам. Другой. Без шрама. Без АС-2. Просто человек. И перед ними — детская коляска. Они идут медленно, держась за руки. Им некуда спешить. У них есть всё время мира.

Видение растаяло так же внезапно, как появилось. Миша открыл глаза. Анна смотрела на него.

—

Ты видел? — спросила она.

—

Да.

—

Я тоже. Это было… как будто настоящее. Как будто где-то там мы есть. Другие. Счастливые.

—

Может быть, это знак.

—

Может быть. А может — просто мечта. Но даже мечта — это уже что-то.

Они замолчали. За окном сарая сгущались сумерки. Солнце ушло за горизонт, и небо стало тёмно-синим, почти чёрным. Где-то в деревне зажглись огни — жёлтые, тёплые, живые.

—

Спи, — сказала Анна. — Завтра будет долгий день.

—

Ты останешься?

—

Да, я чувствую что теперь все по другому.

Он закрыл глаза. Она положила голову ему на плечо. АС-2 пульсировал ровно. Прибор работал. Прибор ждал. Женщина в его руках — почти живая, почти его — дышала тихо и спокойно. И этого было достаточно.

Глава 3.

Утро встретило их тишиной. Не той, что была в Зоне — мёртвой, ватной, — а другой. Живой. Деревенской. Где-то за стеной сарая кукарекал петух. Где-то скрипела колодезная цепь. Где-то женский голос напевал песню — тихую, протяжную, без слов.

Миша открыл глаза. Анна лежала рядом — всё в том же дорожном костюме. Она не спала. Смотрела на него.

—

Доброе утро, — сказала она.

—

Доброе.

Он сел, потянулся. Мышцы ныли. Сено — не перина. Но эта боль была… правильной. Он выглянул в окно. Солнце стояло высоко. Не в зените, но близко. Часов десять? Одиннадцать? Чёрт его знает. Здесь время текло иначе.

—

Ты как? — спросил он.

—

Лучше всех — Она улыбнулась. —Мне кажется я даже видела сон. Но не помню его к сожалению.

—

Это была лучшая ночь, — смущенно сказал Миша. —За долгое время, я чествовал спокойствие.

Она смотрела на него с любовью. Он поцеловал ее губы, встал и отряхнул пальто от сена. Анна поднялась следом — молча, как тень. Яркое утро ударило им в глаза.

Деревня уже проснулась. Женщина с коромыслом. Мужик у колодца. Дети у забора. Всё как вчера. Петух орёт в том же ритме. И ветер дует так же. Или ему казалось?

Он ничего не сказали медленно прошёл к гаражу.

У ворот уже возился Лёшка. Увидев Мишу, он выпрямился и нахмурился.

—

Ты кто? — спросил он грозно и одновремнно удивленно. — Чего в сарае делал?

—

Я проездом. Машина сломалась вчера. Ты её смотрел. Сказал, что деталь нужна.

—

Какая деталь? — Лёшка почесал затылок. — Не помню. Блин, кажется я много вчера принял на грудь. Но раз машина стоит — значит, моя работа. Давай гляну.

Он открыл капот «Нивы» и углубился в двигатель. Миша постоял ещё минуту, потом пошёл дальше по улице. Анна — рядом.

—

Он не помнит, — сказала она.

—

Деревенские, — пожал плечами Миша. —Пьёт много. Может, память дырявая. А может…

Он не закончил. Анна ждала, но он молчал.

—

И женщина с коромыслом. И мужик у колодца. Посмотри на них, они делают тоже самое что и вчера.

—

Анна, это деревня. Здесь каждый день одно и то же. Быт такой у них, — засмеялся Миша — Они могли просто не заметить нас вчера.

Она замолчала. Но он чувствовал: она не верит. Он и сам сомневался. Просто не хотел спешить с выводами.

Они подошли к дому старика. Тот сидел на той же лавочке у покосившегося забора и курил.

—

Здорово, — сказал он, глядя на Мишу. — Приезжий? Давно у нас приезжих не было.

—

Здравствуйте. Я ищу сельсовет. Мне нужно спросить дорогу.

—

Сельсовет на площади. Двухэтажное здание, не промахнёшься. Только там сейчас никого. Обед у них. После двух приходи лучше.

Миша кивнул и пошёл дальше. Анна молчала. Он чувствовал ее тревогу. Он сам был полон вопросов без ответа.

Сельсовет стоял на небольшой площади. Двухэтажное здание из серого кирпича. Облупившаяся штукатурка. Выцветший транспарант над входом. Буквы на нём почти не читались, но одно слово ещё можно было разобрать: «…единство…». Над крыльцом висела табличка: «Сельский совет. Часы работы: с 9:00 до 18:00».

Миша толкнул створку и вошёл.

Внутри было прохладно и тихо. Пахло пылью, старыми бумагами и сушёными травами. Длинный коридор уходил вглубь здания. По обе стороны — двери с табличками. «Председатель». «Бухгалтерия». «Приёмная». И неожиданно — кривая, будто от руки, краской: «Врач».

Миша подошёл ближе. Створка была приоткрыта. Из щели доносился голос — женский, молодой, усталый. Она говорила по телефону.

—

Да, Иван Петрович, я всё понимаю. Нет, топливо не подвезли. Когда будет — не знаю. Да, я записала. Да, передам. До свидания.

Она положила трубку на рычаг и устало потёрла переносицу. Потом подняла голову и увидела Мишу.

На вид ей было около двадцати трёх. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились светлые пряди. Белый халат поверх ситцевой блузки. Стоптанные туфли без каблука стояли под столом. На столе, среди бумаг, лежал фонендоскоп и какая-то папка с надписью «Замеры».

—

Вы кто? — удивленно спросила она. — Как вы сюда попали?

—

Я проездом. — Он помедлил. — Машина сломалась. Механик сказал, что починит через час. Искал, у кого спросить дорогу.

—

Дорогу? — Она нахмурилась. — Отсюда нет дорог. Кроме той, что ведёт в Зону. Но туда нельзя. Это закрытая территория.

—

Я знаю. — Миша достал из внутреннего кармана удостоверение — красные корочки КГБ. — У меня есть допуск.

Олеся взяла удостоверение. Открыла. Пробежала глазами по строчкам. И вдруг замерла. Её пальцы чуть дрогнули.

—

Что-то не так? — спросил Миша.

—

Нет. Всё в порядке. — Она вернула удостоверение. Но в глазах появилось что-то новое. Не страх. Скорее — пристальное внимание. Как будто она увидела деталь, которую не ожидала увидеть.