Люменто. Предел

— Пусто как в ж***, — сказал кто-то.

— Ничё, на***чим, — ответил другой. — Долго пустым не будет.

У свалки уже крутились первые смельчаки — обнюхивали железо, пробовали, что к чему.

— Слышь, малой, — окликнул худой с быстрыми глазами пацана. — Руки есть?

— Есть, — насторожился тот.

— Будешь таскать мне железо со свалки — я тебя к трубе держать буду. Без очереди. Норм?

— А если обманешь? — огрызнулся пацан.

— То ты дурак, — вмешался здоровяк. — Сначала смотри, к какому г***ну в руки идёшь. Потом уже воду пей.

Рынка как места ещё не было. Но первый обмен уже случился. Завтра к этому худому подойдёт ещё кто-то, послезавтра вокруг него будет маленький круг. Через месяц здесь появится слово «площадка», через год — «рынок». Пока это были просто люди, которые пытались сделать себе удобнее.

*

Где очередь — там драка. Это правило сработало быстро.

У трубы, у выхода, у свалки. Пока это были короткие вспышки — двое, трое, максимум пятеро. Но каждая оставляла на бетоне новые пятна, которые не успевали смыть.

После одной такой стычки у воды, когда двоих утащили к стене с отбитыми рёбрами, здоровяк сказал:

— Нам яму надо.

— Ты чё, арену решил мутить? — хмыкнул кто-то.

— Я решил, что оно всё равно будет, — спокойно ответил он. — Лучше пусть в одном месте. И чтоб видно было.

Пока это была просто фраза. Но место у свалки, где драк было чуть больше, чем в других, уже начинало отличаться. Люди туда сами чуть чаще сворачивали посмотреть.

Предел только начинал обрастать своим хаосом. Первые конструкции и «правила» ещё были в голове, а не в металле. Стены стояли ровно — привычки уже косились.

*

Где-то наверху, далеко за куполом, аналитик докладывал ровным голосом:

— Предел: первая партия размещена, внутренние взаимодействия начались. Модель фиксирует локальные конфликты за ресурсы, динамика боли остаётся в пределах допустимого.

— То есть контур сам устроился? — уточнил представитель.

— Контур демонстрирует способность к самоорганизации, — ответил аналитик. — Разгрузка городского фона страха — подтверждается. Индекс счастья вырос до четырёх целых с небольшим.

Слова «самоорганизация» и «рост индекса» звучали чисто, почти приятно.

Внизу, под куполом, люди в этот момент ругались у трубы, делили угол и впервые присматривались к свалке, как к месту, из которого можно будет вырастить себе кусок защиты.

Предел только начинал понимать, чем его будут заполнять.

Глава 4.

Первые дни Предел шумел, как сломанный вентилятор.

Звук был один и тот же — глухой, рваный, с песком на лопастях, — но внутри него смешалось всё: мат, кашель, удары по железу, плеск воды. Через неделю шум стал тише. Не потому что люди стали добрее — просто каждый нашёл себе угол, трубу, свалку или чью-то спину, за которую можно держаться.

Кран стоял у воды, как у станка.

Труба в углу барака снова хрипела, готовясь выдать свою рыжую струю, народ уже придвигался плотнее, но пока не лез. Здесь уже знали: пока Кран не скажет — толкаться смысла нет.

— По два глотка, как вчера, — бросил он, даже не оборачиваясь. — Кто лезет без очереди — пьёт через дырку.

Никто не уточнял, в чём именно будет дырка. Пару дней назад один уже попробовал — потом лежал на нижней шконке, дышал свистом и пил из ладони, потому что наклониться нормально не мог. Его хватило, чтобы правило запомнили.

Труба дёрнулась и выплюнула первую порцию воды. Очередь пошла сама собой: двое сделали по глотку, отступили, подались следующие. Кран просто стоял так, чтобы видеть и трубу, и вход, и тех, кто любит делать вид, что их тут не касаются общие договорённости. В этом было больше работы, чем в любой его старой «охране склада»: здесь склад шёл к тебе сам, вцеплялся руками и пытался пролезть раньше других.

Где-то на другом конце сектора уже начиналась другая история.

Еду сюда не носили аккуратно — её скидывали. В определённое время сверху глухо бухали ящики, один раз из них даже посыпались какие-то чужие наклейки: «ГОДЕН ДО» и длинные цифры, которым здесь уже никто не верил. Первый раз народ бросился к ящикам, как на пожар: рвали картон, дрались за каждый пакет, кто-то остался под ногами.

Во второй раз появился Гладкий.

Он не кричал. Просто вошёл в круг, когда первые уже сцепились, взял за плечи двоих, что мешали ему пройти, и развёл их так, как будто раздвигает занавес. Один полетел на спину, ударился головой о бетон и затих. Второй попытался что-то сказать — получил ребром ладони по горлу и тоже осел, хватая воздух.

— Стой, — сказал Гладкий тому, кто уже тянулся к открытому ящику.

Голос у него был ровный, без хрипа, без надрыва. Как у человека, который только что проснулся, умывался, выпил кофе и теперь вышел на работу. Он даже здесь умудрялся выглядеть чистым: волосы приглажены, на форме минимум пятен, лицо без единого шрама. На таком безумно хотелось оставить отметину — и именно поэтому многие не решались.

— Кто трогает, пока я не посмотрю, — продолжил он, — будет жрать через трубку. Если доживёт.

Он взял первый пакет, разорвал, понюхал, лениво бросил одному из своих. Второй пакет швырнул на пол перед ближайшим худым, который до этого пытался пролезть вперёд.

— Лижи, — сказал Гладкий. — Хотел первый — будь первый.

Худой замер, глядя на кашу, размазанную по бетону. Вокруг было слишком тихо, даже Предел, казалось, выдохнул и прислушался. Где-то далеко гудели насосы, под куполом звенел стальной воздух.

— Не хочешь — другой будет, — так же спокойно добавил Гладкий и чуть повернул голову, будто присматривая нового добровольца.

Худой опустился на колени и потянулся языком к полу. В этот момент у ящиков окончательно стало понятно, кто здесь главный.

До воды слухи долетели быстро.

К вечеру у трубы уже шептались: «Там один появился, Гладким зовут. Жрёт чужой страх, как десерт». Кран слушал краем уха. Не потому, что боялся — потому что понимал: в любом замкнутом месте долго не живёт один центр. Если кто-то забрал себе еду, рано или поздно он захочет проверить, чья здесь вода.

Кран услышал имя не от своих.

Его люди пока были заняты выживанием, а не сплетнями. Слух принёс пацан, тот самый, которому Кран однажды уступил глоток, когда тот еле стоял на ногах. Пацан умел размазываться по углам так, что его считали частью стены.

— Там этот… Гладкий, — выдохнул он, когда очередь уже разошлась и труба захрипела вхолостую. — У жратвы. Людей ломает как… как пустые коробки.

Кран сел на нижнюю шконку, вытянул ноги.

Спина ноющая, левое плечо потянуто ещё с первого дня, когда пришлось одним ударом объяснять, сразу троим, что такое «по двое глотков». Он молча смотрел на пацана, пока тот не перестал ёрзать.

— Ломает — это как? — спокойно спросил Кран.

— Ну… — пацан сглотнул. — Не просто бьёт. Показывает. Чтобы остальные видели. Одному горло перекрыл, второй лежал — не шевелился. А одного заставил… — тот запнулся, вспоминая, как худой лизал с бетона. — Короче, ему нравится, когда на него смотрят.

Кран кивнул.

Таких видел и наверху, ещё до Предела: те, кто делал боль громкой. С ними жить можно, если вовремя понять, как они работают, и не вставать на их сцену без надобности.

— Еда вся у него? — спросил Кран.

— Почти, — пацан оживился. — Он со своими стал первым под ящики, а кто встрял — тех… Ну, ты понял. Теперь те, кто поживее, к нему за крошками бегают. Типа, «дай, Гладкий, я тебе…»

— Понял, — сказал Кран.

Он поднялся, подошёл к трубе. Потрогал ладонью холодный металл, словно убеждаясь, что она всё ещё его. В Пределе свойство у вещей было простое: если ты не держишь их каждый день, они перестают быть твоими.

— Слушай сюда, — бросил он пацану. — Вода — наша. Пока труба дышит, сюда они не лезут. Если кто-то придёт от Гладкого и начнёт курлыкать, что ему «без очереди надо» — ведёшь его ко мне. Сам не геройствуешь. Понял?

— Понял, — быстро кивнул тот.

— И ещё. — Кран наклонился ближе. — Не носи мне страшилки. Мне цифры нужны. Сколько их там, во сколько сброс, кто с ним стоит. Страшно тебе или нет — мне по барабану.

Пацан опять кивнул, уже серьёзнее.

*

Наверху на панели цифр было куда больше, чем слов.

Мастер сидел перед двумя экранами: на одном — схема Предела с мигающими точками событий, на другом — таблица с логами: время, сектор, тип происшествия, предполагаемая причина. «Конфликт за ресурс», «телесное повреждение», «вмешательство группы».

— Смотри, — аналитик поводил пальцем по диаграмме. — У тебя вот здесь пик. Третий день подряд. Сектор сброса питания.

Красные столбики взлетали вверх именно в тот час, когда Гладкий внизу разворачивал свой цирк.

У воды тоже были отметки, но они выглядели иначе: короткие, плотные всплески, после которых шла длинная ровная линия.

— Здесь у тебя локализация, — продолжал аналитик. — Один узел, одно лицо влияния. Много шума, но общая динамика — в допуске. А вот здесь… — он ткнул в воду, — здесь интереснее. Конфликтов меньше, зато плотность скопления людей выше.

— Потому что там порядок, — сказал Мастер, скорее себе, чем ему.

— Как скажешь, — аналитик пожал плечами. — Люменто пока видит только распределение боли. Ей всё равно, от чего людям плохо — от хаоса или от дисциплины.

Мастер задумчиво смотрел на схему.

Точки событий собирались в два небольших облака: одно краснее — у сектора сброса еды, другое более тусклое — у воды. Как будто кто-то внизу уже за него нарисовал два узла, по которым распределяется жизнь.

— Что от меня хотят? — спросил Мастер.

— То же, что всегда, — пожал плечами аналитик. — Мы даём тебе данные, ты настраиваешь контур. Можно сдвинуть время сброса, можно развести потоки. Люменто предлагает разнести воду и еду по времени, чтобы уменьшить вероятность крупных вспышек.

Мастер усмехнулся одним уголком рта.

— То есть, пока они бьются за еду, вода стоит, скучает. Потом наоборот.

— Примерно, — не уловив иронии, подтвердил аналитик. — По моделям это снижает суммарную нагрузку. Боль распределяется равномернее.

Слово «боль» прозвучало так же буднично, как «нагрузка на сеть».

*

Внизу, под куполом, боль распределялась по-своему.

У воды кто-то уже пытался шутить:

— Слышали, там новый шеф по хавке, Гладкий. Ща придёт, скажет: «Пьём только за меня».

— Пусть придёт, — ответил один из людей Крана, проверяя взглядом вход. — У нас тут чужая жажда не котируется.

Кран слушал молча. Он не собирался объявлять войну. Война — это когда у обеих сторон есть выбор. У Предела выбора не было: здесь любая драка за ресурс, рано или поздно, превращалась в чью-то смерть. И в новую отметку в чьей-то таблице наверху, где боль сводили в аккуратные проценты.

Глава 5.

Индекс счастья рос так, будто ему пообещали когда-нибудь добраться до сотни.

Сначала цифра 10% висела в презентациях как дальний, почти декоративный ориентир, потом тихо перешагнула её, закрепилась выше и пошла дальше. Горожане привыкли смотреть на столбик утром так же, как раньше на прогноз погоды: плюс полпроцента — значит, где-то стало чуть легче дышать.

Предел на этих панелях усох до значка.

Серое кольцо на краю схемы, тонкая зелёная полоска внизу и короткая подпись: «Фоновая боль: в норме». Раньше под ним открывался отдельный блок: заполняемость, этапирование, типы инцидентов, графики по секторам. Теперь, чтобы добраться до этих деталей, нужно было специально провалиться внутрь отчёта. Почти никто туда уже не заходил.

— Внешних резонансных событий нет, — ровным голосом говорил аналитик. — Предел не создаёт информационных всплесков. Внутренние конфликты — в пределах модельного коридора. Индекс по городу продолжает расти.

На большом экране красная линия первых месяцев уходила влево, в серую зону «истории».

Ближе к настоящему график выглядел прилизанно: мелкие зубцы, быстро возвращающиеся к ровной базовой линии. Под ним аккуратный текст: «Эффективность локализации боли: 9х%». Цифра менялась медленно, лениво, и в этом ленивом росте было что-то успокаивающее.

Мастер сидел чуть в стороне от стола, ближе к рабочим экранам, чем к чиновникам.

Для него Предел по-прежнему был не значком, а схемой: кольца, сектора, стрелки потоков. За год эта схема обросла подробностями. Там, где раньше значился просто «нижний пояс тех зон», вспухли дополнительные карманы, вспомогательные коридоры, запасные линии к фильтрам. Маршруты к Глотке стали толще — как на карте, которую слишком часто обводят поверх старых линий.

Логотип Люменто висел в правом верхнем углу экрана: неоновая дуга-индикатор, похожая на улыбку, разорванную в одном месте, и тонкий луч, уходящий наверх из разрыва.

Под ним тускло светилась надпись «ЛЮМЕНТО». За год город привык к этому знаку так же, как к дорожной разметке.

— Модель фиксирует выход Предела на устойчивый режим, — продолжал аналитик. — Пиковые нагрузки снижаются, средний уровень боли внутри контура стабилен. Для дальнейшего роста индекса рационально минимизировать ручное вмешательство оператора.

На следующем слайде таблица делилась на три колонки.

«Стартовый режим», «переходный», «автономный контур». В первой: ручное расписание сбросов, утверждение переводов, обязательные визиты инспекций. Во второй: смешанный режим, когда Люменто предлагала, а люди ещё щёлкали последними тумблерами. В третьей большинство строк состояло из одного короткого слова — «авто».

— Предлагается перевести Предел в режим автономного контурного управления, — сказал кто-то из чиновников, делая голос чуть торжественнее. — Без потери прозрачности по ключевым показателям, разумеется.

Слово «прозрачность» в контексте того, что скрывал купол, прозвучало почти как шутка.

Но никто не улыбнулся. Все смотрели на столбик индекса. Он рос. Там, где зелёная линия шла вверх, любые слова про «гуманность» и «ответственность» автоматически считались подтверждёнными.

Мастер перевёл взгляд на строку внизу таблицы:

«Критические решения: массовые переводы, смена конфигурации сектора, полная блокировка участка». Раньше рядом с каждым пунктом стояла приписка: «требуется утверждение оператора». Теперь эта строка тихо исчезла. В новой версии напротив тех же пунктов значилось: «по результатам анализа модели».

— Вы хотите убрать последнюю ручную отсечку? — спросил он, не повышая голоса.

— Это не отсечка, — мягко возразил начальник аналитической группы. — Это окно для субъективной ошибки. Мы держали его открытым на запуске. Сейчас модель стабильнее, чем любой из нас по отдельности.

Сравнение было знакомым и неприятно точным.

В энергосистеме, когда автоматика годами отрабатывала без сбоев, старые байпасы действительно убирали — на них могли случайно нажать, они превращались в слабое звено. Но там он видел, что именно происходит с током: перегрев, провал, всплеск. Здесь вместо проводов были люди, а вместо тепловой картинки — одна надпись «фоновая боль: в норме».

— При расхождении ваших ощущений и расчётов мы всё равно ориентировались на расчёты, — добавил чиновник, словно успокаивая. — Мы просто перестаём делать вид, что интуиция оператора — отдельный уровень экспертизы.

В регламенте, который положили перед Мастером, это было сформулировано аккуратнее.

«В целях минимизации совокупного ущерба приоритет решений модели над субъективными оценками операторов подтверждается». Далее шли пункты про энерго резервы, аварийные сценарии, обновлённую схему распределения ресурсов. Между ними, тоньше шрифта, сквозили фразы о «динамическом управлении контингентом» и «автоматическом реагировании на локальные пики боли».

Он уже знал, как выглядит подпись под такими формулировками: обычная линия, никаких внешних эффектов.

Щелчок происходил не в ручке, а где-то глубже, на уровне того, что раньше называлось «зоной ответственности».

Мастер взял ручку.

*

Под куполом Предела в это время никто не думал ни о каких режимах.

Вода приходила — или не приходила. Для тех, кто стоял у трубы, не существовало слов «автономный контур» и «минимизация совокупного ущерба». Был только собственный пересохший рот и бетон под ногами.

Труба в секторе Крана хрипела и плевалась по расписанию, которое уже вросло в мышцы.

Люди знали, во сколько надо быть на месте, чтобы не остаться с пустыми руками. Здесь по-прежнему ругались, толкались, иногда били — но редко до крови. Кран не любил лишних брызг у своей воды.

— По двое, — напомнил он, когда первая рыжая струя ударила в железо. — Иначе снова кого-нибудь придётся учить арифметике.

Год назад ему действительно пришлось объяснять правила руками.

Теперь хватало голоса и памяти. У трубы почти не осталось тех, кто считал, что можно пролезть «по особому праву». Те, кто пробовал, либо тихо поменяли привычки, либо теперь лежали ближе к зоне, где бетон был теплее — там, куда вели мешки к Глотке.

Сектор еды жил по своему календарю.

Ящики больше не падали в толпу, как мины. Их встречали люди Гладкого, аккуратно расставляли, вскрывали, сортировали. Снаружи это стало похоже на какой-то порядок. Внутри этого порядка ничего не изменилось: еда по-прежнему была способом показать, кто здесь решает, кому сегодня достаточно посмотреть на кашу, а кому придётся есть с пола.

Гладкий давно перестал вспоминать, что когда-то наверху спорили о «гуманности Предела».

Система была для него как купол: иногда трещит, иногда потеет, иногда чуть меняет температуру воздуха, но спрашивать, почему, бессмысленно. Он работал с тем, что падало в его сектор: пища, люди, слухи. Если в какой-то день сброс задерживался, он воспринимал это не как «решение модели», а как дополнительный инструмент: можно проверить, кто сорвётся первым, пока ждёт.

Свалка и Глотка были чем-то вроде кровообращения между ними.

На свалке крутились «металлисты» и посредники, там обменивали железо на защиту, воду на услугу, слух на короткий доступ в правильную очередь. Год назад один из таких пытался сделать свалку третьей силой, «честным рынком» между водой и едой. Теперь о нём говорили в прошедшем времени и чаще всего шёпотом.

— Снесло его, — говорили. — В туман ушёл.

«Туманом» здесь называли то, что выходило из Глотки.

Тёплый воздух с тяжёлым запахом, который поднимался, смешивался с остальным и через некоторое время переставал различаться. Мешки туда таскали регулярно — и с мусором, и с теми, кто больше никому не был нужен. За эту работу платили водой или крошками еды, но плату никто не называл лёгкой. Люди, которые часто ходили к Глотке, старели быстрее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.