Чужое тело, чужая карма и её боль

1 глава. Её привычная жизнь.

— Давай, сумасшедшая, иди!

Кричали мне в спину, и в этих голосах смешивались хохот, азарт и то особое пьяное подзадоривание, которое не оставляет тебе ни единого шанса отступить, даже если очень захочется. Такое подзадоривание работает лучше любого приказа: оно не давит, оно просто напоминает, что все смотрят и все ждут.

Нетрезвой походкой и таким же расплывчатым, плавающим взглядом я пыталась настроить фокус на заброшенное старое здание, маячившее впереди тёмной громадой. Ноги слушались плохо, асфальт под кедами казался мягким, словно резиновый, и норовил то качнуться влево, то предательски подкинуть меня вперёд. Мир жил своей отдельной жизнью и явно не собирался со мной согласовывать вертикаль.

Я остановилась, чтобы перевести дух, и подняла глаза к небу.

А на небе только начинался красивый кроваво-розовый закат. Он разливался по горизонту густыми, сочными мазками, словно кто-то опрокинул на облака целую палитру — малиновое перетекало в багряное, багряное в тёплый персиковый, а выше, над самой моей макушкой, небо ещё хранило прозрачную голубизну уходящего дня. По краям облаков лежала тонкая золотая кромка, и от этого казалось, что они светятся изнутри, что там, за ними, кто-то забыл выключить огромную лампу.

Я зависла, глядя на это чудо, забыв про друзей, про заброшку, про дрожь в коленях.

Это зрелище всегда меня завораживало. Казалось, что мне для счастья моментами нужен лишь красивый закат и тишина — больше ничего, ни денег, ни признания, ни любви. Просто стоять и смотреть, пока не заболит шея. Я находила в этих ярких цветах на небе что-то завораживающее и цепляющее за душу, что-то такое, от чего внутри становилось одновременно сладко и тоскливо, будто небо обещало мне ответ на какой-то важный вопрос, который я даже не успела задать. И, как всегда, оно ничего не объясняло — просто медленно догорало и уходило, оставляя после себя лиловые сумерки и лёгкое, необъяснимое чувство утраты.

Отмерев и чуть качнувшись, я с усилием перевела взгляд обратно — на заброшку.

Самая обычная заброшка на окраине города, каких сотни по всей стране. Руины старого здания культуры и искусств пугали многих, и не только подростков, любящих пощекотать себе нервы. Это здание и днём казалось пугающим — мрачным, осевшим, словно уставшим стоять и мечтающим наконец сложиться внутрь себя. Окна были заколочены досками, но не все, а через одно: где-то торчали кривые гвозди и серые щепки, где-то зияли чёрные провалы, в которых днём гнездились голуби, а ночью — кто его знает, кто там гнездился. Штукатурка сползла со стен неровными пластами, обнажив кирпичную кладку, и в этих проплешинах здание выглядело как больной с содранными бинтами.

Внутри уже давно шастали только подростки с дешёвым пивом, пьяные компании постарше и бомжи, которых пускали или не пускали в зависимости от настроения молодняка. Казалось, что там ничего не осталось от былой роскоши этого здания, которое до перестройки славилось многим: тут давали концерты заезжие артисты, тут вёлся хор, тут в фойе пахло мастикой и свежими афишами, а на входе стояла тётенька с надорванными билетами в кулаке. Теперь внутри не осталось ничего — только тишина, пыль, осколки и отголоски детского смеха по ночам, о которых шептались местные. Бабки у подъездов крестились, проходя мимо, и рассказывали друг другу одни и те же истории с разными подробностями.

— Не шуми, сейчас всё будет, — отмахнулась я через плечо, сама не зная, к кому обращаюсь: то ли к ребятам, то ли к собственному внутреннему голосу, который уже минут десять зудел: «Не лезь, дура, не лезь». — Зайду, дойду до старого зеркала и обратно. Делов-то.

Шатаясь, я полезла на первый этаж через окно — высоковато было, и без помощи я бы точно расквасила себе нос. Мой друг, посмеиваясь, подсадил меня под зад широкой ладонью, и я, чертыхнувшись, перевалилась через подоконник, оставив на пыльном дереве отпечатки своих ладоней. Приземлилась неуклюже, на четыре точки, что-то хрустнуло под кедом — стекло или сухая штукатурка, — и снаружи тут же грянул одобрительный гогот.

Наверное, со стороны это выглядело так, будто подростки веселятся. Орут под окнами, толкают друг друга, передают по кругу бутылку, отправляют самую отбитую в заброшку — классика жанра, сцена из любого провинциального двора.

Только есть одна большая проблема.

Мне двадцать семь лет. Я взрослая девушка. Я ни разу не взбалмошный подросток, как и мои друзья, которым уже под тридцатник, а то и больше. У некоторых из нас, между прочим, дети, ипотеки и регулярные походы к стоматологу. У Лёшки, который меня подсаживал, дочка ходит в подготовительный класс и умеет читать по слогам. Но это всё там, снаружи, в дневной жизни, где будильники, отчёты и очереди в поликлинике. А здесь, в сумерках, у заброшки, с бутылкой в руке — здесь мы все были одного возраста.

Возраста «а слабо?».

Псих — так можно было меня назвать, и это не было бы оскорблением. Скорее констатацией факта. К своим годам я нашла себя в работе парфюмером и в пьяных посиделках. Две страсти, два полюса, между которыми меня и мотало. Днём — стерильная студия, маленькие пробирки, пипетки, весы с точностью до сотой грамма, ноты бергамота, ветивера, ладана, серьёзное лицо и сосредоточенное дыхание. Вечером — рюмка, хохот, плохие решения и хорошие истории. Первое давало мне смысл. Второе — воздух.

Как любитель выпить, я всегда лезла, куда не надо. Могла устроить драку из-за косого взгляда в баре, могла полезть купаться в фонтан в центре города, могла спеть громко и фальшиво в час ночи под чьими-то окнами — и, что самое обидное, обычно это были хорошие песни. И, конечно, иной раз посидеть в отделении полиции — то за драку, то за слишком громкое поведение, то за «нарушение общественного порядка», под которое можно подвести вообще всё что угодно.

Полицейские мою шевелюру уже знали и принимали как родную: делились сигареткой, наливали чая из мутного чайника, смеялись над моими историями и качали головами.

— Ну ты, Миранка, опять?

— Ну а как иначе, ребят?

Копна синих косичек и мои формы успели погулять по всем ближайшим отделениям, и естественно, я постоянно оплачивала штрафы за хулиганство — они уже превратились в своеобразный налог на образ жизни. Я даже завела для них отдельную статью в личном бюджете, между «расходниками для работы» и «подарками».

Имея броскую внешность, меня трудно было с кем-то спутать. Ярко-зелёные глаза — насыщенные, почти ядовитые, как молодая весенняя листва на солнце. Копна синих косичек ниже пояса — я заплетала их сама, по часу, по два, под сериал, и эти косички были моей гордостью и моим знаменем. Мягкие черты лица, высокие скулы, острый подбородок, пухлые губы, которые без всякой помады смотрелись так, будто я только что ела малину. В ушах было много серёжек — мелких, крупных, колец, гвоздиков, цепочек, тоннелей; левое ухо я в шутку называла «выставкой», а правое — «ярмаркой». На спине у меня была татуировка чёрных крыльев ангела — большая, во всю лопаточную линию, с тонкими прорисованными перьями, которые на свету казались живыми. А в уголках глаз всегда плясали черти — маленькие, шустрые, заметные каждому, кто хоть раз меня видел дольше пары секунд.

Моё тело не отличалось стройностью и не было подтянутым. Я была пышечка. Обладательница немаленькой груди, большой задницы и лишних двадцати килограммов, я была красива — в своей подаче и в своём видении. Мне досталась фигура «песочные часы», и я это знала, и я этим пользовалась, и плевать я хотела на тех, кто думал, что женщина обязана влезать в сорок второй размер. Я носила облегающие платья, глубокие декольте, короткие юбки и широкие пояса, подчёркивающие талию. Я любила своё тело — каждую его складочку, каждую растяжку, каждый изгиб.

Это было моё, и оно было хорошим.

Вот и сейчас лишний вес не мешал мне исследовать заброшенное здание — наоборот, придавал устойчивости на шатких половицах.

По углам валялись бутылки из-под пива, энергетиков и алкогольных коктейлей — разноцветные, мутные, некоторые с остатками жидкости на дне, в которой плавало что-то, о чём лучше не думать. Бычки от сигарет лежали кучками, как маленькие могильники, а в воздухе висел затхлый, неприятный запах — смесь сырости, мочи, перегара, плесени и ещё чего-то органического, что я предпочла не определять.

Мой нос парфюмера бунтовал против таких сочетаний. Он буквально визжал внутри моей черепной коробки, разбирая эту вонь на ноты и глубинные ноты, фиксируя каждый оттенок, как профессиональный сомелье, которого заставили нюхать прокисший борщ и ещё требуют описать послевкусие. В верхних нотах — резкая аммиачная кислятина. В сердце — сырое дерево, старая ткань, грибница. В базе — что-то тяжёлое, животное, тёплое, и вот эта база пугала больше всего.

Но я, стараясь дышать только ртом и не вдыхать лишний раз неприятное амбре, летающее в воздухе, упорно шла вперёд.

Ступая, как по минному полю, я обходила стёкла, дыры в полу и тёмные лужи неизвестного происхождения. Радуясь тому, что я была одета в спортивные штаны, футболку, рубашку поверх и кеды, а не в свой обычный наряд с каблуками и юбкой, я довольно быстро прошла на второй этаж, поднявшись по скрипучей лестнице с обломанными перилами. Каждая ступенька жаловалась подо мной, стонала, прогибалась, и я ловила себя на мысли, что в трезвом виде я бы сюда ни за что не сунулась.

А вот в пьяном — пожалуйста, иду себе, как королева на бал.

Я следовала к комнате, где стояло старое, очень тяжёлое зеркало.

Поговаривали, что это зеркало так никто и не стырил из-за того, что оно весило целую тонну и никто не смог его разбить. Друг рассказывал, что как-то бросал в него камень — со всей дури, с размаху, прицельно. Камень отскочил, как от резины, а само стекло даже не поцарапалось. На полу осталась только пыль и крошки от штукатурки, отлетевшей от стены за зеркалом.

Это зеркало казалось аномалией. Словно его не должно было быть здесь — словно оно случайно провалилось в наш мир из какого-то другого, более прочного и более странного.

Говорили, что оно появилось тут с самого открытия дома культуры. Какая-то старенькая бабулечка, ещё в шестидесятых, отдала его в дар и даже сама оплатила грузчиков, чтобы оно украшало один из залов. Грузчиков, по легенде, было восемь — здоровых, крепких мужиков, и они еле затащили это зеркало на второй этаж, матерясь на чём свет стоит, и один потом якобы месяц не выходил на работу. Раньше в зале с зеркалом стояло пианино, и пели дети. Девочки в белых блузках, мальчики в пионерских галстуках, учительница музыки в строгом платье — они смотрели в это зеркало, поправляли причёски, репетировали улыбки, и зеркало бережно отражало их юные, румяные лица.

Сейчас тут была только тишина и моё размеренное дыхание, которое в этой акустике звучало неприлично громко — как чужое.

Ступая по комнате, я подняла глаза и посмотрела на зеркало.

Оно было словно только что куплено или только что отреставрировано. Никакой пыли — хотя пылью было покрыто всё вокруг толстым серым ковром, и мои следы отпечатывались в ней, как на снегу. Никаких пятен, никаких потёков, никаких следов времени. Словно время не было властно над самим стеклом и над бронзовой рамой с витиеватым узором, в котором сплетались листья, ягоды и какие-то существа — то ли птицы, то ли ящерицы, разглядеть точно было сложно, они как будто нарочно уползали от взгляда.

Оно было очень большим: при желании оно могло отразить человека три в полный рост — и ещё место осталось бы. Я невольно подумала, что в нём, должно быть, удобно репетировать танцы.

Боязливо я посмотрела со стороны на зеркало. Что-то в душе бунтовало и кричало, что надо уйти, не надо смотреть на своё отражение в этом зеркале, не надо подходить, не надо вообще здесь стоять. Этот внутренний голос был тоненький, но настойчивый, как комариный писк над ухом.

Но я была пьяная, и свой внутренний голос особо не слушала — это сейчас казалось лишь фоновым шумом, помехой, неважным треском в эфире, на который не стоит обращать внимания, когда играет настоящая музыка.

А настоящая музыка играла во мне громко: «А слабо? А слабо?»

— Давай, Мирана, не будь трусихой, — шептала я сама себе, и собственный голос казался чужим в этой пустоте. — Просто посмотри на себя в зеркало и уйди. Просто сделай это, и всё. И вернёшься к ребятам героиней. И будешь рассказывать эту историю сто лет.

Я пыталась унять дрожь в руках, но руки не слушались. Ладошки вспотели, противно и липко, я вытерла их о штаны. Дышать стало тяжелее, как будто воздух в комнате загустел, превратился в кисель, который приходилось процеживать через горло.

Я сделала несколько шагов к зеркалу и посмотрела на себя.

Всё было в порядке. Ничего не случилось. Я видела только своё отражение — и только его. Растрёпанные синие косички, чуть размазанная подводка, румянец на щеках от выпитого, расстёгнутая рубашка, кеды в пыли. Девочка как девочка. Псих как псих. Своя, родная, миллион раз виденная в самых разных зеркалах — в студии, в баре, в туалете отделения полиции.

Я выдохнула с облегчением, даже усмехнулась собственной трусости. Погладила раму — бронза была тёплой под пальцами, странно тёплой, как кожа, — и собиралась уйти.

Но в этот момент отражение начало искажаться.

Сначала едва заметно — как будто по поверхности стекла пробежала тонкая рябь, словно кто-то бросил в зеркало невидимый камешек. Потом сильнее: контуры моего тела поплыли, размылись, словно я смотрела на себя через толщу воды. Мои глаза потеряли фокус — а может, это не мои глаза потеряли фокус, а само зеркало решило сменить картинку.

Что-то происходило, но я не понимала что. Я не могла отвернуться, не могла моргнуть, не могла даже вдохнуть как следует — грудь сдавило, словно на неё положили тяжёлую плиту.

В ушах зашумело. Глухо, как под водой. Где-то очень далеко, на самой грани слышимости, мне почудился детский смех — тонкий, короткий, оборвавшийся на середине. Как будто ребёнок засмеялся и тут же зажал себе рот ладошкой.

Когда фокус вернулся, я почувствовала, что что-то не так.

Я была трезвая.

Это было первое, что я поняла, — и от этого понимания меня обдало холодом до самых кончиков пальцев. Никакой пьяной мути, никакой тяжести в голове, никакой ватной лёгкости в ногах. Сознание было ясным, чистым, как стёклышко, как утро после крепкого сна. Мысли шли ровно, одна за другой, и я слышала каждую.

И это было неправильно, потому что ещё минуту назад я еле стояла, а водка в моей крови никуда не делась — её просто не могло не быть. Алкоголь не испаряется по щелчку. Он не выходит из тебя за одну секунду, глядя в зеркало.

Если, конечно, из тебя не вышла ты сама.

И это была не я.

Уставившись в зеркало, я в шоке застыла.

В зеркале отражалась я — и не я.

Я смотрела на себя словно со стороны. Та, в зеркале, имела моё лицо, моё тело, мои синие косички ниже пояса, мою татуировку чёрных крыльев на спине — я знала это, хотя спину сейчас не видела, я просто знала. Она стояла в моей рубашке, в моих кедах, с моим румянцем на щеках. Всё было моё, каждая деталь, вплоть до царапины на большом пальце, которую я заработала утром об угол ящика.

Но её движения были не мои.

Она чуть наклонила голову — иначе, чем наклонила бы я, под другим углом, с другой плавностью, слишком мягко, слишком по-кошачьи. Уголок её губ дрогнул — в усмешке, которой я никогда не усмехалась, тонкой, холодной, взрослой не по-человечески. Её глаза — мои зелёные, ядовитые глаза — смотрели на меня с любопытством хищника, разглядывающего новую игрушку. И мимика была чужая. Совершенно чужая, как маска, неудачно натянутая на знакомое лицо: вроде всё на месте, но собрано не в том порядке.

Я медленно — очень медленно — попыталась поднять руку.

Рука не поднялась. То есть рука-то поднялась, но не моя. Та, в зеркале, лениво подняла ладонь и помахала мне пальчиками. Слегка. Издевательски. Так машут официанту, которого не собираются благодарить.

Я посмотрела на себя и поняла, что случилось что-то очень странное и необъяснимое.

Взгляд пошёл вниз — рывками, будто мне приходилось заставлять его двигаться. Ткань. Не футболка и не рубашка — тонкая, лёгкая, дорогая ткань цвета топлёного молока, которая струилась и почти ничего не весила. Ниже — руки. Тонкие, длинные, с изящными кистями, с ухоженными ногтями, с кожей такой светлой, что под ней просвечивали голубоватые вены. Ни одной татуировки. Ни одного пирсинга. Ни одной знакомой родинки.

Это было чужое тело.

Оно было почти невесомым. Я не чувствовала своей привычной, надёжной тяжести, своей опоры, своей мягкости — ничего из того, к чему привыкла за двадцать семь лет. Я как будто надела костюм на два размера меньше, только костюмом была я сама. Даже воздух в этом теле входил иначе — глубже, легче, будто грудная клетка была из птичьих косточек.

А на своё любимое и лелеемое тело — на своё, со всеми складочками, растяжками, с лишними двадцатью килограммами, с татуировкой, с косичками, со всем тем, что было мной двадцать семь лет, — я сейчас смотрела сквозь зеркало.

И оно мне улыбалось.

Медленно, довольно, во всю ширину моих собственных губ. Показывая мои же зубы. Прищуривая мои же глаза, в уголках которых больше не плясали черти — там теперь сидело что-то другое, спокойное и сытое.

А потом она наклонила голову ещё немного, будто прислушиваясь к чему-то за моей спиной, и её улыбка стала мягче — почти ласковой. И от этой ласки мне впервые в жизни стало по-настоящему, по-животному страшно.

2 глава. Чужой мир и смех из зеркала

Заворожённо глядя в зеркало, я дышала через раз — коротко, поверхностно, будто боялась, что от полного вдоха отражение окончательно оживёт.

Я смотрела на саму себя, но другими глазами.

Там, где раньше плясали черти в уголках век, где жила насмешка и тёплое лукавство, теперь поселились высокомерие, тщеславие и гордыня — три холодные сестры, расположившиеся в моих зрачках, как на троне. Это были всё те же мои зелёные глаза, того самого оттенка молодой травы после дождя, который я с детства любила в себе больше всего. Но теперь они стали гадкими. Они не были живыми. Они стали как стеклянные, как глаза дорогой куклы, которую страшно брать в руки: вроде красиво, вроде дорого, а внутри — ничего, пустота и вата.

Собственное тело в зеркале двигалось — без меня, помимо меня, против меня.

Девушка в отражении брезгливо осмотрела себя сверху вниз, как осматривают грязную тряпку, поднятую с пола и по недоразумению принесённую в чистую комнату. Провела руками по синим косичкам — и даже это движение было чужим, резким, лишённым всякой нежности. Я заплетала их часами, я знала каждую прядь по имени, я касалась их бережно, как касаются чего-то, во что вложено время и любовь. А она просто дёрнула, как дёргают за конский хвост.

Ей словно было физически противно находиться в этом теле, дышать этим воздухом, чувствовать этот вес.

Она обхватила руками ляжку, брезгливо поморщила губы, словно от запаха гнили. Приподняла ткань футболки, ущипнула за складку на животе — за ту самую складку, которую я умела любить, за которую мне однажды пришлось долго и трудно себя прощать, — и по её лицу, по моему лицу, пробежала такая гримаса отвращения, что показалось: её сейчас вырвет от одного осознания того, в каком теле она оказалась.

Она трогала меня, как чужую вещь. Хуже — как испорченную вещь, которую собираются выбросить и только уточняют, стоит ли перед этим отмыть.

Каждое её движение было пощёчиной. И я ничего не могла сделать.

— Что за убожество! Кричер, ничего приличнее не нашлось?!

Она буянила, бесилась, ходила взад-вперёд моими ногами, моей походкой — нет, не моей, чужой, слишком прямой, слишком выверенной, будто вместо позвоночника ей вставили линейку. А я пыталась понять, что происходит, и не могла зацепиться ни за одну мысль. Мысли скользили, как по льду: я тянулась к одной, она уезжала, я хватала другую — та рассыпалась.

Я в чужом теле. Моё тело обдали презрением, как помоями. Она ходила по ту сторону зеркала, в моём теле, в той заброшке куда я залезла.

И при этом у меня было ощущение, что на моё собственное тело — то самое, родное, привычное, со всеми его несовершенствами, которые я научилась любить, — вылили ведро дерьма, а потом ещё и отказываются возвращать обратно. Как будто украли последнее, что у меня было, и сверху плюнули. И даже не украли — забрали брезгливо, двумя пальцами, потому что больше нечего было взять.

— Какого чёрта происходит! Где я?

Мои нервы начали сдавать, голос — этот чужой, режущий голос — срывался на визг.

Мне ничего не объясняли. Старец рядом молчал, перебирая чётки или что там у него было в руках, — сухие пальцы, сухие костяшки, сухое, ничего не выражающее лицо, — а мне хотелось оторвать ему бороду по волоску, медленно, с наслаждением, слушая, как он шипит от боли.

— Госпожа, нам было не до выбора тела, — наконец произнёс он, и в его голосе была та учтивость, которая бывает только у очень старых и очень опасных людей. — Не волнуйтесь, магия потом всё сгладит, я во всём разберусь. Можете жить спокойно, пока ваше прошлое тело не казнят.

Я застыла.

Воздух застрял где-то между рёбрами и горлом, и я стояла с этим комком, не в силах ни проглотить, ни выдохнуть.

Мне не ответили на вопрос — формально не ответили, — но я уловила суть разговора, и эта суть оказалась хуже любого внятного ответа. Я только что услышала, что меня поменяли местами с кем-то, кого должны казнить. Просто переставили, как фигурки на доске. Одну — в огонь, другую — в шелка. И сделали это с той же интонацией, с какой обсуждают неудачную покупку: мол, товар не лучший, но сойдёт, потом отшлифуем.