Импульс пробуждения

Я листал комментарии, и во мне росло странное чувство. С одной стороны, эти истории вдохновляли. С другой — обесценивали. Получается, чтобы начать жить по-настоящему, нужно сначала почти умереть? Или как?

Я жив, здоров, у меня есть руки, ноги, голова, работа, квартира. Всё, что нужно для счастья. Но счастья почему-то нет. Есть просто... существование. Поддержание системы в рабочем состоянии.

«А если бы я умер сегодня под дождём? — подумал я. — Если бы молния ударила прямо в меня? Что бы осталось? Несколько строчек кода, которые кто-то перепишет через месяц. Пара проектов, которые сдадут другие. Друзья, которые на поминках скажут: "Хороший был парень, жалко", а через год будут вспоминать только по праздникам».

Мысль была мрачной, и я попытался её отогнать. Но она зацепилась, как репей, и не отпускала.

Я отложил телефон и посмотрел на книгу, лежащую на столике. Потом на полку, где стояли другие книги — по философии, по программированию, по истории. Потом на гитару в углу, которую я купил два года назад, наученный брать аккорды на ютубе, и с тех пор не притрагивался. Потом на блокнот для идей, где были записаны десятки проектов, от приложений до стартапов, и ни один не реализован.

Всё это были семена. Посеянные, но не политые. Потенциал, который ждал своего часа.

«Что, если час никогда не настанет? — спросил я себя. — Что, если "завтра" так и останется "завтра" до самой смерти? Что, если в конце пути я оглянусь назад и пойму, что вся моя жизнь — это список того, что я собирался сделать, но так и не сделал?»

Внутри поднялась волна раздражения. Не на кого-то, а на себя. На этого уютного, удобного, предсказуемого Карла, который сидит в тёплой квартире, читает вдохновляющие книги, смотрит вдохновляющие истории и... ничего не меняет. Потому что страшно. Потому что неидеально. Потому что вдруг не получится?

Я сжал кулаки. Костяшки побелели.

— Это баг, — сказал я вслух. Громко, чётко. — Это критический баг в системе. Он не убивает систему, но не даёт ей развиваться. Он блокирует апдейты. И его нужно фиксить.

Музыка всё играла, дождь всё лил, а я сидел на диване и смотрел в одну точку. В голове что-то щёлкало, перестраивалось. Не революция, нет. Скорее, осознание. Как будто я наконец-то увидел ошибку, которую искал месяцами, и теперь знаю, где править код.

Но знание — это ещё не действие. Можно знать, как починить, но так и не написать ни строчки кода. Можно знать, как начать бегать, но так и не надеть кроссовки.

Я посмотрел на часы. 23:47. До полуночи тринадцать минут. До завтра — тринадцать минут. До новой жизни — тринадцать минут, которые я могу провести как обычно: долить кофе, полистать ленту, лечь спать, проснуться и забыть это озарение к утру.

Я знал этот сценарий наизусть. Потому что прожил его сотни раз.

И всё же что-то в этот раз было иначе. Может быть, гроза. Может быть, книга. Может быть, история того мужика. А может, просто усталость от самого себя достигла критической массы.

Я встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Дождь стекал по нему ручьями, искажая свет фонарей. В отражении я видел себя — размытого, нечёткого, как будто не до конца прорисованного.

— С завтрашнего дня, — прошептал я. И тут же одёрнул себя: — Нет. Не с завтрашнего. С сегодняшнего. Прямо сейчас.

Я повернулся к книге, открыл её на той странице, где остановился, и... прочитал одну страницу. Всего одну. До конца. Вслух, по слогам, как в первом классе.

Это заняло минуты полторы. Ничего не изменилось. Мир не перевернулся. Музыка не заиграла громче. Но я сделал это. Я не отложил. Я сделал сейчас.

Маленькая победа. Смехотворно маленькая. Но она была.

Я закрыл книгу, улыбнулся своему отражению в окне и пошёл на кухню за новой чашкой кофе. В конце концов, даже маленькие победы нужно отмечать. Пусть даже просто чашкой кофе перед сном.

Гроза за окном начинала стихать. Гром гремел где-то дальше, молнии сверкали реже. Город пережидал удар стихии, чтобы утром начать новый день. Новый день в бесконечном цикле.

Но я вдруг подумал: а что, если цикл можно прервать? Что, если не ждать чего-то, а просто... начать? С одной страницы. С одной минуты. С одного маленького шага, который никто не заметит, кроме тебя самого?

Я не знал ответа. Но впервые за долгое время мне захотелось его узнать.

---

Кофе остывал в чашке на столике, а я сидел в кресле, глядя на мерцающий свет. Лампа в углу комнаты вела себя странно — не мигала в привычном смысле, а как будто пульсировала, с едва уловимой периодичностью теряя яркость, а потом возвращаясь. Если бы я не смотрел прямо на неё, то вряд ли заметил бы. Но я смотрел. И это раздражало.

— Лампочка перегорает? — спросил я вслух, хотя в комнате никого не было. Привычка одиноких людей — озвучивать мысли, чтобы проверять, работают ли голосовые связки. — Или проводка?

Я встал, подошёл к лампе и пощёлкал выключателем. Эффекта ноль. Свет горел, но с этой странной пульсацией, от которой начинало рябить в глазах, если смотреть долго. Я выключил лампу и включил снова — та же история.

— Чёрт, — выдохнул я.

Гроза за окном всё ещё давала о себе знать — редкие раскаты грома, вспышки молний где-то над центром города. Дождь стих, превратился в мелкую морось, но небо оставалось тяжёлым, набухшим, готовым в любой момент снова обрушить на город потоки воды. В комнате было душно — я закрыл окно, когда начался ливень, и теперь воздух застаивался, пахло пылью и нагретой техникой.

Я посмотрел на розетку, в которую была включена лампа. Старая, ещё советского образца, с облупившейся белой краской и слегка обгоревшим краем одного из отверстий. Квартира, которую я снимал, была в доме постройки конца восьмидесятых, и розетки здесь, кажется, помнили ещё тех, кто въезжал в новостройки с ордерами. Хозяин квартиры обещал сделать ремонт «в следующем году» уже три года подряд. Я перестал верить.

Мигание лампы могло быть просто совпадением — старая лампочка решила добить свой ресурс именно сегодня. А могло быть проблемой с проводкой. А проводка в старом доме, во время грозы, с молниями, бьющими где-то рядом — это уже не просто раздражение, это потенциальная опасность.

Я стоял посреди комнаты и смотрел на розетку, как на врага. Рациональная часть мозга говорила: «Карл, вызови электрика. У тебя есть деньги, есть телефон, есть знакомый сантехник, который наверняка знает кого-то, кто шарит в проводке. Не лезь сам. Ты программист, твоя стихия — биты и байты, а не фазы и заземления».

Другая часть, та самая, которая всего час назад читала книгу про маленькие шаги и пыталась начать с одной страницы, вдруг встрепенулась: «А почему бы и нет? Ты же в юности паял, разбирал старые телевизоры, собирал простые схемы. Это же как велосипед — если научился, не разучишься. И потом, это же и есть действие. Не откладывать, не ждать "завтра", а взять и сделать».

Я вспомнил себя лет в тринадцать-четырнадцать. Тогда я был другим. Меня интересовало всё: как устроены вещи, почему они работают, что внутри. Я разбирал старые радиоприёмники, которые отец приносил с работы, выпаивал конденсаторы, пытался собирать простые схемы из журналов «Юный техник». Один раз даже собрал светодиодный мигатель — простейшая схема, которая заставляла диод пульсировать с заданной частотой. Я гордился этим мигателем так, будто изобрёл вечный двигатель.

А потом пришли компьютеры. Сначала старый «Спектрум», потом первый школьный класс с «УКНЦ», потом мой собственный ПК, собранный из запчастей. И мир электроники, пахнущий канифолью и припоем, уступил место миру кода — чистому, логичному, предсказуемому. В коде можно откатить изменения, если что-то пошло не так.

Жизнь в коде была безопасной. И поэтому я выбрал её.

Я подошёл к ящику с инструментами, который стоял в прихожей с момента моего заселения. Хозяин оставил его «на всякий случай», и я ни разу им не пользовался. Открыл — внутри лежали старые отвёртки с облезлыми ручками, молоток с заржавевшим бойком, пассатижи, которые, кажется, помнили ещё советский ГОСТ, моток изоленты, слипшейся в один комок, и пара ржавых саморезов.

Я взял отвёртку. Покрутил в руке. Лёгкая, неудобная, явно не для тонкой работы. Но другой не было.

— Не самое лучшее время для DIY, — сказал я себе, возвращаясь в комнату. — Гроза, старая проводка, кривые инструменты. Что может пойти не так?

Я усмехнулся собственной иронии. В моей голове уже запустился привычный процесс анализа. Я просчитывал риски, как если бы оценивал баг в коде перед деплоем на продакшен. Вероятность удара током? Если не лезть в саму розетку, а просто проверить контакты и подтянуть винты — минимальная. Вероятность сделать хуже? Выше, но если действовать аккуратно, не спешить — можно справиться. Вероятность того, что проблема не в розетке, а в проводке в стене? Тогда всё равно придётся вызывать электрика.

— Окей, — сказал я вслух. — План такой: отключаю питание на щитке, снимаю крышку, проверяю контакты, подтягиваю, если надо, собираю обратно. Звучит просто.

Звучало просто. Но внутри уже поселился лёгкий холодок — не страх, скорее, то самое предвкушение, которое бывает перед чем-то новым. Перед действием, которое выбивается из привычного цикла.

Я вышел в коридор, где располагался электрощиток. Открыл его — внутри ряд автоматов, подписанных неразборчивым почерком: «комната», «кухня», «свет», «розетки». Кто и когда это писал — неизвестно. Я нашёл автомат, отвечающий за розетки, и щёлкнул им вниз.

В комнате погас свет.

Я вернулся, включил настольную лампу (она работала от другой линии) и при свете маленького жёлтого круга подошёл к розетке. Отвёртка в руке казалась инородной, неправильной. Мои пальцы привыкли к клавиатуре, а не к инструментам. Но я справился.

Открутить, снять крышку. Внутри — старая проводка, алюминиевые жилы, потемневшие от времени. Я посветил телефоном внутрь и увидел, что один из контактов немного ослаб. Не критично, но достаточно, чтобы лампа начала мигать. Всё просто.

Я полез отвёрткой подтянуть винт.

И в этот момент за окном полыхнуло. Молния ударила где-то совсем рядом — настолько близко, что гром и вспышка произошли одновременно. Стекло задрожало, свет на секунду моргнул, а я вздрогнул и отдёрнул руку.

— Твою ж... — выдохнул я, чувствуя, как сердце ушло в пятки, а потом вернулось на место с удвоенной скоростью.

Я посмотрел на розетку. Потом на отвёртку в своей руке. Потом на окно, за которым снова сверкнуло, но уже дальше.

В голове шёл внутренний диалог. Две версии меня спорили друг с другом.

Голос рационалиста: «Карл, ты идиот? Ты что, не слышал, что гроза и электричество — смертельное комбо? Ты в старом доме, с алюминиевой проводкой, в руках у тебя металлическая отвёртка, а за окном молнии. Ты реально хочешь стать статистикой?»

Голос экспериментатора: «Но риск — это же и есть рост. Разве не в этом суть? Книги, которые ты читаешь, фильмы, которые смотришь — везде герои идут на риск, и это меняет их. А ты сидишь в безопасной коробке и боишься розетку починить».

Голос рационалиста: «В книгах герои не умирают от тупых случайностей. А в жизни — ещё как. Ты программист, ты должен понимать вероятность. Шанс, что молния ударит именно в твой дом, мал. Но если ударит, и если скачок напряжения пойдёт по сети, и если ты в этот момент будешь ковыряться в розетке — ты просто исчезнешь. Без сохранения, без бэкапа».

Голос экспериментатора: «А если не исчезнешь? Если сделаешь и поймёшь, что можешь больше, чем думал? Если это и есть тот самый маленький шаг, который ломает паттерн? Ты же сам хотел начать с малого. Вот оно — малое. Починить розетку. Самому. Справиться».

Я замер с отвёрткой в руке, глядя на раскрытую розетку. Гроза за окном то затихала, то снова напоминала о себе раскатами грома. В комнате было тихо, только настольная лампа жужжала на одной ноте, создавая ощущение уюта, которого на самом деле не было.

— Разве не в риске рождается рост? — спросил я вслух. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Или это просто глупость? Как отличить одно от другого?

Вопрос повис в воздухе без ответа.

Я вспомнил одну из книг по психологии, которую читал в прошлом году. Там была глава про «зону комфорта» и «зону роста». Автор утверждал, что зона роста находится сразу за границей комфорта — там, где начинается лёгкий дискомфорт, но ещё нет паники. И что именно в этой зоне происходят все значимые изменения. Если слишком комфортно — ты не растешь. Если слишком страшно — ты ломаешься. Нужно найти баланс.

Я оценил своё состояние. Дискомфорт был. Лёгкое сердцебиение, чуть влажные ладони, напряжение в плечах. Но паники не было. Я контролировал ситуацию. Питание отключено. Инструмент есть. Я просто подтяну один винт и закрою крышку. Минута делов.

— Это не риск, — сказал я себе убеждённо. — Это просто действие. Которое я откладывал, потому что привык откладывать.

Я снова потянулся отвёрткой к винту.

Ирония ситуации не ускользнула от меня. Я, человек, который проектирует сложные веб-системы, управляет базами данных, пишет код, от которого зависят десятки тысяч пользователей, — я боюсь простой розетки. Как будто виртуальный мир, в котором я провожу большую часть жизни, стал для меня более реальным, чем физический. В коде я знаю, что делать с любой ошибкой. В коде я могу откатить изменения, если что-то пошло не так. В коде я — бог.

А здесь, в реальности, я просто парень с отвёрткой, который боится щелчка выключателя.

«Я — айтишник, мастер виртуальных миров, — подумал я с горькой усмешкой. — Но боюсь простой розетки, как бага в продакшене, который может сломать всё. Только в продакшене баг можно пофиксить. А здесь баг может убить».

Отвёртка коснулась винта. Я начал медленно закручивать, чувствуя, как металл входит в резьбу, как контакт становится плотнее. Один оборот, второй. Всё идёт хорошо. Ещё чуть-чуть.

За окном снова полыхнуло. Гром грянул так, что задребезжали стёкла. Я снова вздрогнул, но руку не отдёрнул. Винт был уже затянут. Осталось проверить второй контакт.

Я переставил отвёртку.

---

Время — странная штука. Обычно оно течёт равномерно, как вода в реке: секунды складываются в минуты, минуты в часы, и ты даже не замечаешь этого течения, пока не оглянешься назад и не увидишь, как далеко тебя унесло. Но иногда, в критические моменты, время сжимается или растягивается, перестаёт подчиняться законам физики и становится чем-то иным — субъективным, тягучим, бесконечным.

В тот момент, когда отвёртка коснулась оголённого провода, время для меня остановилось.

Я не сразу понял, что случилось. Сначала было просто ощущение — странное, неправильное, будто я вдруг перестал быть собой и превратился в сгусток чистого восприятия, лишённый тела. А потом пришла боль.

Но слово «боль» здесь не подходит. Это было что-то иное, для чего в человеческом языке нет названия. Представьте, что каждая клетка вашего тела одновременно взорвалась и закричала. Представьте, что по всем нервам разом пропустили раскалённую лаву. Представьте, что ваше сердце, лёгкие, мозг — всё, из чего вы состоите, — вдруг перестало подчиняться вам и стало ареной для битвы титанов.

Вот что я почувствовал в первую долю секунды.

А потом боль исчезла. Остался только свет.

Яркий, нестерпимо яркий, белый свет, который заполнил всё вокруг. Я не видел комнаты, не видел розетки, не видел своих рук. Я вообще ничего не видел, кроме этого света. Он был везде — надо мной, подо мной, внутри меня. Он проникал в каждую мысль, в каждый уголок сознания, выжигая всё лишнее.

Где-то далеко-далеко, на границе слышимости, я уловил звук. Низкий, вибрирующий гул, который нарастал, превращаясь в пронзительный вой, а потом резко оборвался. И наступила тишина.

Абсолютная тишина.

Не та тишина, которая бывает в пустой квартире или в лесу ночью. Это была тишина, в которой не существует ничего. Ни шороха, ни дыхания, ни биения сердца. Потому что сердца больше не было. Не было тела. Не было мира.

Был только я — или то, что от меня осталось, — и этот бесконечный белый свет.

Я попытался пошевелиться — и не понял, чем. У меня не было рук, чтобы пошевелить. Не было ног, чтобы встать. Не было глаз, чтобы открыть или закрыть. Я был просто точкой сознания, парящей в этом свете.

«Я умер?» — подумал я.

Мысль пришла легко, без паники, без ужаса. Просто констатация факта. Как будто я смотрел на себя со стороны и фиксировал: субъект прекратил физическое существование.

И вдруг, в этом белом безмолвии, меня накрыло. Это было не воспоминание, не картинка, а целый поток — вся моя жизнь пронеслась перед внутренним взором за долю секунды. Но не хронологически, а эмоционально. Я не видел событий — я чувствовал их суть.

Я почувствовал себя ребёнком, который впервые собрал работающую схему и зажёг светодиод. То восторг, то чистое счастье созидания, когда ты своими руками создаёшь что-то, чего раньше не существовало.

Я почувствовал себя подростком, который ночами напролёт писал первые программы, забывая про сон и еду. То погружение, ту страсть, когда код становится важнее реальности.

Я почувствовал себя студентом, который впервые влюбился — по-настоящему, без оглядки, с готовностью отдать всё за одну улыбку.

А потом я почувствовал, как всё это постепенно угасало. Как страсть к коду превратилась в рутину. Как любовь закончилась ничем. Как мечты о великих проектах сменились скучной реальностью дедлайнов и правок. Как я сам, своими руками, загнал себя в этот бесконечный цикл, из которого не мог вырваться.

Я увидел все те «завтра», которые обещал себе. Все те книги, которые хотел прочитать, но откладывал. Все те разговоры, которые хотел начать, но не начинал. Все те шаги, которые боялся сделать, потому что они могли быть неидеальными.

И в этот момент, паря в белом свете, я осознал самую страшную правду, которую только может осознать человек:

Я не жил. Я просто существовал.

Я поддерживал систему в рабочем состоянии, но ни разу не обновил её. Я писал код для чужих проектов, но ни разу не создал ничего своего. Я говорил «нормально» в ответ на вопрос «как дела», хотя на самом деле всё было... никак. Ни хорошо, ни плохо. Просто никак.

Вся моя жизнь была бесконечным циклом без точек входа и выхода.

«Если это конец, — подумал я, и мысль эта была горькой, как полынь, — то я упустил столько шансов на реальный рост. Как неиспользованный потенциал в коде, который мог изменить всю программу. Функции, которые я написал, но никогда не вызывал. Модули, которые импортировал, но не использовал. Переменные, которым присвоил значения, но забыл применить».

Я вспомнил все те моменты, когда мог сделать шаг — и не сделал. Когда мог сказать важное — и промолчал. Когда мог рискнуть — и выбрал безопасность.

Безопасность. Какая ирония. Я так боялся риска, так хотел стабильности, что в итоге получил... это. Смерть от розетки. От старой, облупившейся, советской розетки в дешёвой съёмной квартире.

«Смерть от розетки, — усмехнулся я про себя. — Поэтично. Электричество — метафора импульса, которого мне так не хватало. Я ждал искры, которая зажжёт во мне огонь. И получил её. Только, кажется, переборщил с мощностью».

Свет вокруг начал меняться. Белый цвет стал теплеть, наливаться золотом, а потом вдруг резко сменился тьмой. Но не пустой, не враждебной, а какой-то... мягкой? Уютной? Как будто я проваливался в глубокий, долгий сон после тяжёлого дня.

Я чувствовал, как сознание угасает, как мысли становятся всё медленнее, как последние искры разума гаснут одна за другой. И в этой угасающей тьме я успел подумать ещё одну вещь — самую важную:

«Если бы мне дали второй шанс... если бы я мог вернуться... я бы не стал ждать "завтра". Я бы начал сегодня. Прямо сейчас. С одного шага. С одного слова. С одной попытки. Потому что... потому что жизнь — это не черновик. У неё нет функции "сохранить как". Есть только "сохранить" — и закрыть».

Тьма сгустилась, стала плотной, осязаемой. Я перестал чувствовать даже себя. Осталось только одно — вопрос, который я не успел задать вслух, но который эхом отдавался в пустоте:

«Это всё? Или... ещё не поздно?»

Ответа не было. Только тишина. Только тьма.

2

2

Сознание возвращалось медленно, как старая операционная система, которая грузится с механического жёсткого диска. Сначала появился звук. Далекий, неразборчивый, но настойчивый — ритмичное попискивание, которое пробивалось сквозь плотную вату, заполнявшую голову. Бип... бип... бип... Ровно, монотонно, как метроном, отсчитывающий время, которого я не чувствовал.

Потом пришло ощущение тела. Точнее, его отсутствия. Я попытался пошевелиться и понял, что не могу — или не понимаю, как это делается. Связь между мозгом и конечностями, кажется, оборвалась. Я был заперт внутри себя, как водитель в машине без руля.

Затем — свет. Он пробивался сквозь веки, окрашивая тьму в красновато-оранжевый цвет. Яркий, настырный, он требовал внимания, заставлял глаза открыться, даже если я был не готов.

И наконец — запах. Резкий, стерильный, неуютный. Запах больницы. Лекарства, антисептики, чистое бельё, которое пахнет не домом, а казённым учреждением. Запах, который въедается в кожу и не выветривается часами.

Я открыл глаза.

Первое, что я увидел, был потолок. Белый, ровный, с встроенными светильниками, от которых исходил тот самый яркий свет. Не мой потолок. Чужой. Больничный.

Попытался сфокусировать взгляд. Получилось не сразу — картинка плыла, двоилась, собиралась заново. Но постепенно мир обрёл очертания.

Я лежал на койке. Узкой, неудобной, с металлическими поручнями по бокам. Надо мной висели какие-то приборы, капельницы, трубки. Одна из них тянулась к моей руке — я проследил взглядом и увидел иглу, воткнутую в вену. Капельница мерно капала, отсчитывая секунды.

Рядом стоял монитор. На его экране пульсировали зелёные линии, мелькали цифры, которые я не мог разобрать из-за мутной пелены перед глазами. Именно он издавал это ритмичное бип... бип... бип... — кардиомонитор, отслеживающий сердцебиение.

Я перевёл взгляд на своё тело. Больничная рубашка, серая, с чужого плеча. Руки в ссадинах и синяках, которых я раньше не замечал. На груди — круглые следы от электродов, которые уже сняли, оставив красноватые отметины.

И боль. Не острая, а тупая, ноющая, разлитая по всей грудной клетке. Как будто по рёбрам прошлись тяжёлым ботинком. Я попытался вдохнуть глубже — и закашлялся, чувствуя, как лёгкие протестуют против любого движения.

— Очнулся?

Голос прозвучал справа. Я с трудом повернул голову и увидел медсестру. Молодая женщина в белом халате, с усталым, но добрым лицом. Она подошла к койке, взяла мою руку, посмотрела на часы, проверяя пульс. Её пальцы были прохладными и уверенными.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она, глядя мне в глаза. В её взгляде было что-то особенное — не просто профессиональное внимание, а искреннее облегчение. Как будто она ждала этого момента и боялась, что он не наступит.

Я открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только сиплый хрип. Губы пересохли, язык казался ватным. Я облизнулся, попытался сглотнуть и повторил попытку:

— Где... я? — голос прозвучал тихо и надломленно, как у старика.

— В городской больнице, — ответила медсестра, отпуская мою руку и поправляя капельницу. — Вас скорая привезла. Удар током, клиническая смерть. Вы четыре минуты были без сознания. Сердце запустили дефибриллятором прямо в машине.

Четыре минуты.

Слова повисли в воздухе, медленно оседая в сознании. Четыре минуты. Четыре минуты, которых не было. Четыре минуты между жизнью и смертью.

— Четыре минуты... — повторил я вслух, пробуя слова на вкус. — Это много или мало?

Медсестра улыбнулась — устало, но тепло:

— Для клинической смерти — очень много. Обычно после трёх минут начинаются необратимые изменения в мозге. Но вы, судя по всему, везучий. Все показатели в норме. Даже странно.

Она проверила капельницу, записала что-то в планшет и снова посмотрела на меня:

— Как вы себя чувствуете? Голова кружится? Тошнит? Что-то болит?

Я прислушался к себе. Голова действительно кружилась, но не сильно, как после бессонной ночи. Тошноты не было. Болела грудь — тупо, но терпимо. И ещё руки — ладони, пальцы, будто их долго держали в кипятке.

— Вроде... нормально, — ответил я неуверенно. — Грудь болит. И руки.

— Ожоги, — кивнула медсестра. — Электрический удар. Ток вошёл через правую руку и вышел через левую ногу, судя по следам. Повезло, что не через сердце напрямую. Хотя... — она запнулась. — Хотя сердце всё равно остановилось. Так что повезло относительно.

Я попытался осмыслить её слова. Удар током. Клиническая смерть. Четыре минуты. Сердце остановилось. Запустили дефибриллятором.

В голове не укладывалось. Ещё недавно я сидел дома, читал книгу, пил кофе, собирался починить розетку. А теперь лежу в больнице, весь в трубках, и узнаю, что был мёртв.