Детектив в элегантной пижаме
Детектив в элегантной пижаме
Аполлинария
«Прекрасным майским утром стройная амазонка
на великолепном гнедом скакуне
неслась среди цветов по аллеям Булонского леса…».
А.Камю
Тот летний вечер, когда я решилась убить мужа, был упоительно прекрасен.
Он медленно опускался на землю, окутывая все вокруг мягкой, золотистой дымкой. Солнце уже коснулось горизонта; его последние лучи скользили по верхушкам деревьев, зажигая их кроны теплым сиянием.
Но мне было не до красот природы.
Облаченная в малиновую амазонку, я неслась на вороном коне во весь опор. Белоснежная вуаль на моем черном шелковом цилиндре, как ей и полагается, развевалась на ветру.
- Только бы до добраться до него, а там я его убью! – шептала я сквозь стиснутые зубы.
Способ убийства я еще не придумала. Стремительный галоп мешает размышлениям такого сорта. Но решила действовать по обстоятельствам. Мне было все равно, лишь бы истребить мерзавца максимально кровавым способом.
Вы скажете, что это неосмотрительно. После такого следует поимка жены, сидящей верхом, с топором в руках, на окровавленном трупе мужа или с пистолетом или с охотничьим ружьем или с чем там, ах, да, кинжалом, это романтичнее и ее отправляют на каторгу, ведь так? Поэтому истреблять мужа куда благоразумнее будет каким-то другим способом, ядом или как еще.
Но в этом не было бы никакого удовлетворения! Мне хотелось истребить этого подлеца, разорвав его в клочки, с той минуты, как я закончила разговор с г-ном Городецким, начатый на очаровательной конной прогулке, на которую мы выехали все компанией – все, кто на тот момент гостил в усадьбе госпожи Артюховой.
Начался этот разговор вполне мирно:
- Уже два года прошли, как мы расстались - произнес он томно.
К тому времени – мы уже спешились, и вели лошадей под уздцы. Природа, готовясь ко сну, дышала покоем - и оттого мой гнев, вспыхнувший после слов собеседника, ощущался еще острее.
- Не «мы расстались», а вы сбежали, - жестко ответила я. – Причем сбежали самым недостойным образом. Разве ваша мамочка вам не объяснила, что ухаживания за девушкой – это своего рода обряд, который каждая девушка понимает как обещание жениться? Зачем давать ложные надежды? Вы не думаете, что это кому-то может разбить сердце?
Он побледнел; на его лице появилось оскорбленное выражение.
- И это мне говорите вы? Вы?! Это я должен упрекнуть вас в том, что вы дали мне ложные надежды. Когда я ухаживал за вами, вы имели бурный роман с женатым мужчиной, так? И зачем вы давали ложные надежды мне?
- О чем вы говорите?! – изумилась я.
Он важно задрал нос и попытался отвернуться.
- Ну уж нет, сударь! – возмутилась я. – Вы бросаете мне в лицо какие-то лживые обвинения, какие-то намеки, так будьте любезны объясниться!
И он объяснился.
По его словам, он был решительно настроен на наш брачный союз, когда случился общественный скандал. Некая мадам Мацкевич, склонная к тому, чтобы, в нарушение всех мыслимых правил приличия, жаловаться на свою личную жизнь всем, кто не успел убежать, сообщила, строго по секрету, всем по очереди (рыдая и умоляя о конфиденциальности), что у ее мужа и меня, якобы, тайный роман. Приличному обществу в доказательство были предъявлены письма, написанные якобы мной. Приличное общество, вечно жаждущее чужих секретов сильнее, чем кот – сметаны, эти письма прочитало, обсудило, обсмаковало.
Среди прочитавших оказались: матушка жениха, три тётушки, четыре двоюродные кузины, три троюродные кузины и неопределённое количество дядюшек. Особо отличился деверь — он даже составил конспект!
По словам Городецкого, почерк был несомненно мой. Он сравнил его с теми невинными записочками, что я ему писала, и убедился.
Я потрясенно молчала. Просто поверить не могла. Ибо я-то точно знала – я не имела никакого романа с мужем означенной дамы! Я с ним толком и знакома-то не была – так, видела пару раз!
Что же это за заговор? Интрига?
Я задохнулась и принялась соображать. Кому было выгодно устроить все это?
Я вспомнила вдруг, что не только г-н Городецкий, мой без пяти минут жених, исчез после всего этого. Исчезли и более робкие поклонники, которые были бы не прочь увести меня к алтарю, если бы Городецкий не занимал вокруг меня слишком много места – все они как один исчезли. То есть, цель мошенника была – отогнать от меня всех поклонников?
И именно в это время пожилой г-н Уваров, старинный папенькин приятель, пользуясь тем, что все кандидаты в мои женихи исчезли с горизонта, посватался и получил согласие моего отца!
- То есть… то есть, меня оклеветали… Кто-то подделал почерк! Но откуда…
- Что откуда? – переспросил Городецкий , наблюдавший за моей моральной агонией с интересном ребенка, наблюдающим за веселым аттракционом.
- Откуда этот негодяй, кто бы он ни был, мог взять образец моего почерка?!
Я лихорадочно перебирала в памяти все варианты. Дневник я не вела, школьные тетради давно сожгла, письма тётушке вряд ли кто‑то перехватил… Стоп.
Неожиданно я вспомнила…
- Я вспомнила! По просьбе папеньки я как-то написала записку моему мужу… то есть тогда еще не мужу, а просто господину Уварову, что папенька болен и не может присутствовать на каком-то званом вечере… Больше никто не мог видеть моего почерка – никто из чужих людей!
- Вы хотите сказать, что Уваров сам испортил вашу репутацию, чтобы жениться на вас? – удивился Городецкий.
- Я убью его! – прошипела я, и, обращаясь к Городецкому, рявкнула:
- Какая дорога ведет в город?
- Э-э-э… вот эта.
- Эта?!
И, вскочив в седло, я пустила лошадь с места в галоп.
Ровно десять верст пролетела я на вороном коне по бездорожью Российской империи) обдумывая способы убийства, или, на худой конец – развода.
В самом крайнем случае – хорошего, сочного семейного скандала.
Только бы не…
(Стук копыт. Стук копыт. Стук копыт.)
Только бы он не сбил мне настрой, как в прошлый раз! В прошлый раз мне отвести душу не удалось, ибо с самого начала все пошло не так.
В тот раз я, ворвавшись в кабинет, с намерением рвать и метать, уж не помню по какому поводу, в изумлении замерла на пороге. Муж мой, этот коварный злодей, сидел за столом и … мирно вязал носок! Вязал! С клубком шерсти и спицами.
- Ты… ты что делаешь? – выдохнула я, сбитая с толку.
- А, Полиночка, вернулась? – он поднял глаза, ничуть не смутившись. – Да вот, решил освоить новое ремесло. Говорят, успокаивает нервы. Хочешь, и тебе спицы дам?
Я схватилась за голову. Все приготовленные речи рассыпались в прах. Как орать на человека, который вяжет носок?!
- Я… я убью тебя! – попыталась я вернуть боевой настрой.
- Опять? – удивился он. – Дорогая, мы уже проходили это месяц назад, когда ты грозилась закопать меня в саду…
- Не закопать в саду, а утопить в пруду, - уточнила я.
- Неважно, - он махнул рукой, - давай, голубка, без крайностей, а? У нас сегодня на ужин осетрина под соусом беарнез, я специально заказывал.
Я открыла рот, чтобы выдать заготовленную речь, но нос мой уловил аромат осетрины, а желудок предательски заурчал.
- Ладно, - буркнула я. – Но это не значит, что я передумала. Просто сначала ужин. Потом скандал. Потом развод. Потом убийство. Все по порядку.
- Договорились, - отвечал он кротко, - тебе к осетрине Шардоне или Совиньон?
И что вы думаете? После осетрины и трех бокалов Совиньон Блан меня разморило так, что я позволила мужу отнести меня на руках в кровать. И все кончилось бурным примирением в постели! Мне даже понравилось.
Но на этот раз все будет иначе!
Увы – я еще не знала, насколько я права, и насколько все будет иначе…
Ардальон
Когда луна сверкнёт во мгле ночной
Своим серпом, блистательным и нежным,
Моя душа стремится в мир иной,
Пленяясь всем далёким, всем безбрежным.
К. Бальмонт
В свою защиту могу сказать только то, что луна была полной, а меня оставили без присмотра.
Вообще-то до недавних пор я, князь Ардальон Вельяминов, считал себя обычным лунатиком – тем самым ночным бедолагой-скитальцем, что блуждает по крышам и обнимается с флюгерами – а наутро не помнит решительно ничего. Например, почему в руках у меня чужой зонтик, в волосах птичий помет и пучки голубиных перьев – и, наконец, что я, черт возьми, делаю на этой церковной колокольне?!
Поэтому спать я ложился не иначе, как в элегантной шелковой пижаме. Все мои пижамы, к слову, были сшиты на заказ у лучшего портного. С изысканным орнаментом, атласными воротниками, классического покроя, они выглядели как картинка с обложки модного журнала.
Сам процесс подготовки ко сну давно уже стал для меня чем-то особенным, почти церемониальным – потому что, согласитесь, даже пребывая в царстве Морфея, надо поддерживать репутацию. Я же князь все-таки. Представьте: будут меня спасать с какого-нибудь исторического шпиля, на который я невесть как залез – а я растрепанный, помятый и в кальсонах. Или – вовсе без оных, что еще хуже. Совершено не комильфо.
Одному Богу известно, почему нашему семейству так не повезло, и единственный наследник нашего славного рода – то есть я - оказался болен этой странной болезнью. Но скрывать от общества это становилось все сложнее.
Отчасти меня спасали занятия спортом. О да, в девятнадцатом веке среди аристократов были весьма популярны гимнастика и атлетика. В Петербурге, будучи студентом университета, я даже посещал атлетический кружок Краевского – поднимал гири, делал сальто и даже немного занимался борьбой - и как знать, возможно, спортивные навыки помогали мне до сих пор не сорваться с очередного карниза.
Врачи признали свое бессилие. Народные целители, маги, и прочие шарлатаны только утомляли меня своими нелепыми обрядами, но помочь не могли ничем. Тем не менее, сегодня вечером мне опять принесли целебный чай от какой-то очередной ведуньи, и приказали выпить.
- Вы уверены, что это не отрава? – вяло сопротивлялся я, с отвращением глядя на большую чашку тончайшего китайского фарфора.
- Мы уже давали чай Севастьяну, он выпил и чувствует себя превосходно, - холодно отвечал наш семейный лекарь.
Бедный Севастьян. Его участи не позавидуешь, хотя все слуги в особняке думали иначе. Они считали его бездельником - ибо вся его работа состояла в дегустации еды, напитков и лекарств. До сих пор ему везло – но кто знает, когда его везение закончится?
- А может, это яд замедленного действия? – уточнил я, - а Севастьян возьмет да и помрет через неделю… и я за ним следом…
- Мы давали ему это питье две недели назад, Ардальон Борисович. За это время яд бы уже подействовал, - возразил лекарь. - Пейте.
Я пригубил. Хм! Напиток, к моему изумлению, оказался не просто приемлемым, а на редкость вкусным. Пахло лепестками шиповника, листочками дикой земляники и малины, и какими-то южными фруктами. Я не без удовольствия допил этот цветочный чай, отдал чашку, и, прислушиваясь к удаляющимся шагам лекаря, закрыл глаза.
Приближалась ночь, и я, причесавшись, как на бал, и уложив волосы с помощью бриолина, торопливо юркнул под одеяло, в надежде, что все обойдется. Но увы.
Полная луна светила в окно и манила, как манит к себе возлюбленная, обещающая самые безумные ласки, которые только может подсказать фантазия. От желания окунуться в этот лунный свет саднило в груди и сводило скулы. Меж тем, лунный свет прорисовал от моего окна до ночного светила широкую дорогу, вымощенную перламутровой тротуарной плиточкой, и обсаженную по краям пышными туберозами. И, повинуясь этому зову, я прошептал: «О, луна, возлюбленная моя, иду к тебе!», затем вскочил на подоконник и шагнул вперед…
Почему я лечу?! Гениальный вопрос, особенно когда ответ очевиден: потому что падаешь, дружище. И не красиво так, по траектории к луне, а банальным образом – вниз… Земля приближалась с пугающей скоростью.
Затем раздалось звонкое «Плюх!»
Холод. Темнота. Вода заполнила уши, рот, нос. Сердце колотилось где-то в горле. Где свет? Где воздух?
Так мы не договаривались. Я шел к луне, я жаждал испить лунного света, а не вот это все. Изо всех сил я греб, стараясь выбраться из воды, и, наконец, мне удалось глотнуть воздуха, а затем я подплыл к какой-то жестяной кромке этого водоема. Я протянул руки, чтобы зацепиться за эту кромку и выбраться, и тут…
Вместо рук я увидел какие-то странные крошечные лапки, покрытые слипшейся мокрой шерстью. В отчаянии я попытался крикнуть «Помогите!», но из горла вырвался противный пронзительный писк. И тут до меня дошло, что водоем, в котором я оказался – не что иное, чем старая жестяная бочка для дождевой воды…
Но почему она такая большая?! Или это я такой маленький…
Впрочем, размышлять было некогда. Надо было выбираться. Я подтянулся на лапках, и неожиданно ощутил, что за моей спиной, высунувшись из воды, затрепыхались крылышки, а затем они развернулись, и я полетел…
Туда, ввысь, к луне. Я уже не понимал ничего, но я летел, летел, упиваясь свежестью ночного воздуха, свободой полета…
Луна приближалась. Это, как выяснилось, был круглый, плоский, светящийся диск. От него исходил аромат весенней свежести - то ли первоцвета, то ли цветущей ивы. Я рванулся вперед - и врезался в него с размаху.
«Мамочки! Вот это катастрофа!» – успел подумать я…
И полетел вниз.
Кувыркаясь, бессильно трепыхая крылышками, я падал вниз, все падал и падал – и, наконец, я шмякнулся на ветки дерева - а они, спружинив, позволили мне соскользнуть куда-то вбок. Словно по мановению волшебной палочки, я влетел в распахнутое окно таинственного приватного дома и бесшумно упал на бархатные подушки – будто сама судьба приготовила мне это мягкое приземление на диване, стоявшем возле окна.
И – о Боже! - увидел нечто совершенно ужасное.
А именно – человека, лежащего посреди комнаты в луже крови. А еще – фигуру, окутанную черным плащом, которая, стоя над поверженным, издала то ли злобный смешок, то ли еще какой-то звук. Затем – в полутьме я не разглядел – но она, эта фигура, непонятным образом заставила тяжелый книжный шкаф бесшумно отъехать в сторону, раскрыв моему взору зияющую черную нишу.
Меня убийца не заметил. Да и трудно заметить крошечное существо, утопающее в подушках, которые, к тому же, приглушили звук моего падения.
Комната была освещена только большой лампой с зеленым абажуром. В отчаянии я уставился на негодяя, надеясь разглядеть хотя бы его лицо, или какую иную примету – но лицо его было скрыто низко надвинутым капюшоном. В следующий миг он исчез в нише; шкаф плавно встал на свое место, словно ехал по хорошо смазанным рельсам.
Наступила тишина. Мне было страшно. Большие напольные часы в углу комнаты зловеще захрипели и принялись звонить…
Я, крошечное летучее нечто, бессильно трепыхал крылышками на бархате подушек, и понимал, что нервное потрясение мое слишком ужасно, чтобы броситься отсюда наутек – у меня просто не было сил ни на что…
И в это самое время стук дамских каблучков разорвал тишину быстрой дробью. Женщина быстро шла по коридору, и, судя по тому, что стук становился все громче, приближалась к комнате .
Затем входная дверь распахнулась от яростного рывка, и очаровательная юная дама, облаченная в бархатную малиновую амазонку, влетела в комнату с криком:
- Я требую развод! Немедленно! Я тре…
Она осеклась. Медленно, словно не веря себе, приблизилась к лежащему посреди ковра мужчине, ахнула – точнее, как-то со всхлипом втянула воздух; упала на колени перед телом мужчины, принялась тормошить его, звать, перепачкалась в крови – а затем с криком «Помогите» вскочила, кинулась к двери, на бегу ударилась об косяк, выскочила в коридор, и тут…
Я вдруг почувствовал, что расту. Мои крошечные мохнатые лапки стремительно превращались во вполне человеческие руки, исчезли крылышки, и за несколько секунд я, из непонятного существа размером с кошку, вдруг превратился в самого себя…
По коридору неслись люди: шум и голоса стремительно приближались. О Боже, сейчас они ворвутся сюда! Я задохнулся от ужаса. Они же решат, что я - убийца… Этот труп, и я – как я оправдаюсь?! Или прикажете рассказать им, что я, по сути своей летучий зверек непонятной породы, влетел в окно, и вот – оказался там, где не надо?
Едва ли они мне поверят! Я уже представил себя в тюрьме, и мне это не понравилось.
Я кинулся к открытому окну. Ветка, толстая ветка! – по ней я доберусь до ствола, спущусь вниз, а уж там как-нибудь. Я вцепился в ветку - и тотчас она, издав дьявольский хруст, обломилась. Я полетел вниз, в какую-то бездну.
Неужели это конец? Сейчас я разобьюсь! Аааааа!
И в ту секунду, когда тело мое уже готовилось поймать жестокий удар земли – я проснулся.
Сон разорвался в клочья, и я вывалился из него, задыхаясь и обливаясь потом. С трудом переводя дыхание, я сидел на кровати, осознавая, что все это было только сном – пусть невероятно ярким, объемным, но все же сном…
Вот моя комната. Вот привычные вещи, кресло, ковер на полу. Я дома. Уффф.
Я откинулся на подушки и прикрыл глаза. Пред моим мысленным взором снова возникла прехорошенькая дама в малиновой амазонке. И я признался себе, что желал бы отыскать в реальном мире девушку столь же чарующую, как та, чей облик ночь соткала в моих грезах.
Луны на небе уже не было. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивались первые лучи солнца, уже позолотившие городские крыши.
- Доброго утречка вам, барин, - раздался такой привычный, такой родной голос моего лакея Гаврилы.
- Кофе? Дай сюда, - прошелестел я.
Кофе! Это было как блаженное возвращение к реальности, ибо я все еще до конца не отошел от своих ночных приключений. Я с наслаждением отпил несколько глотков божественного напитка, и зажмурился от удовольствия. Как же хорошо просыпаться дома в своей кровати!
День прошел вполне спокойно, даже безмятежно. Похоже, цветочный чай и впрямь помогает! Согласитесь - уж лучше видеть всякие приключения во сне и просыпаться в собственной постели - чем шататься по крышам наяву, с риском однажды свалиться с карниза и свернуть себе шею! Или того хуже! – попасть в газеты и стать всеобщим посмешищем. Я представил заголовок «Князя Вельяминова снимают с крыши – зрелище не для слабонервных», и содрогнулся.
Мое воображение, не в меру бурное, тут же дорисовало мне дополнительные варианты: «Князь изучает архитектуру с необычного ракурса», «Вельяминов открывает школу экстремального скалолазания для аристократов», и, наконец, самое страшное – «Князь с криком «Я орел!» пытался взлететь, но был пойман. Орнитологи пока воздерживаются от комментариев».
Кстати, о газетах. Их доставили с вечерней почтой. Развернул я газету лениво – опять, думал, пишут про урожай овса, или про открытие новой богадельни…
И тут – о чудо! - я на развороте увидел фото, на котором – сомнения не было! –запечатлена была моя прекрасная ночная амазонка. Пробежав глазами заголовок – обомлел: эту даму – Аполлинарию Львовну Уварову - обвиняют в убийстве собственного мужа…
«Но как?!» – я едва не уронил газету в камин. Это же был сон - всего-навсего мой сон…
Вслед за изумлением я на меня снизошла кипящая радость, и душа воспрянула: значит, она реальна! Не плод моего воображения, а живая женщина, из плоти и крови! А раз так, я могу ее найти! Увидеть наяву! И – смею ли я надеяться – даже объясниться в чувствах…
И – беспокойство: а вдруг они и впрямь добьются ее осуждения? Как? Эту прелестную малютку - в тюрьму, да еще за преступление, коего она не совершала?!
Я снова вспомнил события этого сна… Вот раскрывается дверь, вот в комнату врывается Аполлинария. Прелестное личико, на котором написана ярость… Крик «Я требую развода!».
Но помилуйте…
Она что – забыла, где мы живем? Российская империя, господа. Тут развод получить – это вам не в парке погулять. Синод, суды, справки, бумажки… Годы ожидания… Да за это время ты сам забудешь, зачем разводиться хотел!
О, наивная душа! Как она могла так легкомысленно требовать развода, будто в кондитерском магазине: «Мне развод, два пирожных, чашку чая, и сдачи не надо!»
О чем она думала, требуя развода столь легкомысленно?
Аполлинария
Никто не ждал моего возвращения, тем более – поздним вечером. Всем было объявлено, что я отправляюсь отдохнуть в загородном доме дворянки Артюховой на четыре дня – и вот, я влетаю во двор нашего особняка на взмыленной лошади, хотя и суток не прошло!
- Никак случилось что-то, Аполлинария Львовна? – подобострастно осведомился лакей-привратник.
- Я убью его! – рявкнула я в бешенстве, швырнув на руки лакея свой атласный плащ.
И бегом понеслась вверх по лестнице - одной из двух, полукруглых лестниц, изящно огибающих холл. На бегу я уже репетировала все, что я ему выскажу, выскажу! Я ворвалась в кабинет, а дальше…
Дальше все было ужасно. Он лежал на полу в луже крови. Моя злость куда-то совершенно испарилась; колени подкосились… Я вдруг вспомнила, что он был заботливым и добрым мужем все это время - все эти полтора года, что прошли со дня нашей свадьбы. Как это могло сочетаться с таким жестоким обманом, который я нафантазировала? С таким коварством… Нет! Это был кто угодно, только не он!
Абсолютно точная убежденность, что это не он, охватила меня ясным пониманием за долю секунды. Ужас от собственной неблагодарности и горькое раскаяние охватили меня.
А потом уж я трясла его, звала, в тщетной надежде, что может быть, он еще жив…
Но он был мертв, и все было плохо. Прибыли врач и полиция. Первый констатировал смерть. Вторая, в лице судебного следователя Меркулова – пожилого господина с пышными усами - задавала мне какие-то вопросы, а мне больше всего хотелось лечь, закрыть глаза, и чтобы перестало так противно ныть в левой стороне груди.
- Но вы же сами понимаете, что кроме вас, этого не мог сделать никто, - заявил Меркулов. – Кроме того, ваш лакей показал, что вы крикнули «Я его убью!» - когда вбежали в дом.
- А что, в вашей практике убийцы всегда заранее сообщают о своих намерениях? – вяло осведомилась я, - мне кажется, наоборот, это говорит о том, что я убивать его не собиралась, а выразилась метафорически…
- Метафорически? – переспросил он грозно.
- Ну да, я хотела закатить ему семейный скандал…
- Из-за чего?
- Ах, это уже не имеет значения.
- Позвольте мне судить, что имеет значение, а что нет.
- Потому что мне сказали про мужа такое, - тут я, рыдая, зарылась носом в платочек, - И я, вообразите, поверила, а сейчас, я понимаю, что это была просто клевета, и он не мог… Но тогда я хотела спросить его, как он мог, а теперь понимаю, что он не мог, я очень раскаиваюсь, и не могу понять, как я могла…
Я горестно шмыгнула носом.
- Он мог, он не мог, вы могли, - следователь раздраженно мотнул головой. - То есть, вы признаетесь, что вы его убили?
Мои слезы тотчас высохли.
- С чего вы взяли? Ничего я не признаюсь - я его не убивала.
- А в чем вы раскаиваетесь?
- В том, что плохо о нем думала, и поверила сплетне… Но я не убивала!
- Но слуги говорят, что он был жив за десять минут до вашего прихода – камердинер принес ему кофе. А потом в его кабинет никто не входил, и никто не выходил… Вы же видите, что его кабинет находится в конце коридора, и пройти в него можно только с одной стороны?
- Окно было открыто, - заметила я. – Мог же убийца войти и выйти через окно?
- И как он сюда влез? – осведомился он иронически. – Тут очень высоко, вы заметили?
Я подошла к окну и высунулась внутрь.