Путешествия садовника

Путешествия садовника

«Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Который есть, и был, и грядёт, Вездесущий.»

Исх 3:14 Откр 22:13

Как призрачна надежда! Нить её

Невидима другим, для глаз их скрыта,

Она холодным разумом убита,

Для всех, покорных жизни опыту,

Та нить оборвана давно…

Нить Ариадны, не исчезни, не порвись,

И я вернусь к нему – всему Началу,

Туда, где моё имя к Жизни прозвучало,

Где встретят меня те, кто знал его.

Примечание: здесь и далее, если не указано иное, стихотворения автора.

Глава 1 Про пункт, отсутствовавший в списке.

Кошка следила за женщиной, придирчиво оглядывавшей себя в большом, прислонённом к стене зеркале: «Если сумку возьмёт, значит, в магазин собралась…Так и есть. Я бы тоже с ней пошла, да денег - кот наплакал. Кот – он кот и есть: обрюхатил, и был таков…Ребятки, видно, в него уродились: пока землеройку караулила, разбежались кто куда. Зову их, зову…» Женщина, наконец, удовлетворённо улыбнулась своему отражению и взглянула на кошку:

-Ну, идём, что ли?

Та поднялась и направилась к двери.

-Вот и скажи, что они слов не понимают…

Кошек Наталья сроду не держала, и для этой тоже не сделала исключения – та прибилась сама. За лето они привыкли друг к другу, и кошка теперь изредка заходила в дом: посидит, посмотрит, и обратно - на улицу.

Кошка подождала, пока Наталья распахнёт перед ней калитку в ограде, разделяющей участки, и юркнула в высокие, всё ещё зелёные цветы, среди которых частенько пряталась летом, высматривая птиц.

-Ирина! Я до магазина! Может, нужно чего? – не дождавшись ответа, Наталья постучала. Соседка открыла. Отступила, пропуская пришедшую в дом.

-Не разбудила? Холодно у тебя. Не топишь ещё? Смотри, не разболейся.

Прямо под окном принялась мяукать кошка.

-Котят своих ищет, - пояснила соседке Наталья. - Троих недавно навела. Матвей мне: «Куда столько?» Утопи, говорит, пока маленькие…

Матвей - бобыль, работавший сторожем в садоводстве - с весны стал захаживать к Наталье «на огонёк», и она старалась: обронил он в разговоре, что ему огурцы малосольные по вкусу, так она через пару дней к нему с угощеньицем – попробуй, сама их вырастила, по особому рецепту засолила. Сказал Матвей, что Катька – вздорная баба, так она с Катькой дружбу водить перестала: пусть Матвей видит, что он для неё, Натальи, много значит, пусть поймёт, что та его жизнь, в которой присутствует Наталья, выгодно отличается от той, в которой её ещё не было. Да, выгодно отличается – так Матвей бы и сказал.

-Ну, я их в ведре и…прости, Господи, - она испуганно перекрестилась, - Один всё никак…

-Телефон, слышишь? Телефон. Звонка жду. Ты иди. Иди, мне ничего не надо.

Закрыв за соседкой дверь, Ирина подошла к окну. День выдался пасмурным, безрадостным. «Прямо как жизнь моя, - подумала, горько усмехнувшись, но тут же оборвала себя. – Мелю, дура...» Кошка снова затосковала: всё звала и звала, и Ирина вышла во двор:

-Не ищи, теперь уж не найти.

Кошка подошла, потёрлась о её ноги, потом снова жалобно мяукнула.

-Чего тебе здесь дожидаться? Зима впереди. Поедем в город – вдвоём веселее.

В городской квартире кошка перестала призывать своих пропавших детёнышей: теперь большую часть времени она проводила на подоконнике, уставившись вдаль.

-Зря ты так: у меня здесь уютно. Что ж, будем полагаться на время – оно, говорят, лечит, - заметила ей на это Ирина, но та по-прежнему оставалась неподвижной и, как казалось Ирине, безутешной.

Квартира действительно была уютной, к тому же, без какого бы то ни было преувеличения, в ней всё было новым. Несколько лет назад Ирина, полюбив впервые в жизни, ушла, не оглянувшись, от мужа – хорошего семьянина. Тогда, хмельная от счастья, она открывала заново свою женскую природу, в полной уверенности, что ни о чём не пожалеет. Родился ребёнок, но прожил совсем недолго. Ирина надеялась, что они с любимым станут утешением друг для друга, и когда-нибудь смогут смириться с утратой, но в один из дней он признался, что от него ждёт ребёнка другая, и что он им нужен. Странно, что она не сошла тогда с ума…После похорон принято не оставлять ничего из вещей покойного, а всё, что с ней было до этого - умерло. Последовал переезд на новую квартиру, в которую она не завезла ничего, ни-че-го-шень-ки из своих пусть даже и вполне ещё пригодных вещей. Замена одного на другое тогда её хоть немного, но отвлекла. Оставалась только мать, которая ни о чём забывать не собиралась, и Ирина не пускала её к себе, виртуозно находя причины отклонять посещения матери раз за разом, а та, хоть и несколько встревоженная, терпеливо ждала, когда это «умопомрачение» у дочери пройдёт. То, страшное, произошло в жизни Ирины в начале осени, и с тех пор её ежегодное наступление становилось для неё гнетущим, сумрачным периодом. Этой осенью солнечных дней почти не случалось, к тому же, каждую ночь где-то плакал младенец. Не выдержав, Ирина решилась справиться об этом у соседки, но та в ответ лишь недоумённо пожала плечами. Хроническая непогода, детский плач, который, как оказалось, слышит только она, и неподвижная фигурка на окне образовывали минорного звучания аккорд, лишавший Ирину покоя.

-Всё для тебя здесь не то, всё тебе чужое…Поедем-ка обратно, - сказала она кошке.

Накануне поездки позвонила Вера Петровна, дача которой располагалась на той же улице, что и дача Ирины. Узнав, что она собирается в посёлок, попросила взять её с собой. И да, не посчитает ли Ирина беспардонным, если к ним присоединится знакомый Веры Петровны? Что ж, пускай – ей, Ирине, не на себе их везти. На трассе, немного не доезжая населённого пункта «Вознесенское», на встречную полосу выехал большегруз и по словам очевидцев «буквально снёс двигавшиеся по ней автомобили». В одном из них находились Ирина и её попутчики.

Клим Югров в последнее время был, что называется, нарасхват, чему поспособствовало чужое саморазвитие. Что бы там не подразумевалось под ним другими, Клим был уверен: появись вдруг возможность узнать, что на самом деле думают те, кто решил им заняться, то мир перестал бы заблуждаться на их счёт: «Послушайте, прекратите, наконец, плакать под моим окном – вы мешаете мне наслаждаться звучанием высших сфер. Пройдите чуть дальше – окон здесь предостаточно!»

Сначала в эту воронку затянуло отца: оставив жену с двумя малолетними сыновьями он ушёл жить на лесную заимку, призрев мирскую суету, а заодно с ней и родительские обязанности. Мать взваленную на неё ношу несла, не жалуясь. В памяти у Клима осталось, как бабушка, глядя на них с братом, говорит ей: «Ничего. Смотри, какие у тебя два добра.» Бабушка оказалась права: ничего с ними не случилось, они не пропали – выросли, усвоив, что слезами горю не поможешь. Клим был студентом, когда мать как-то перед уходом на работу предупредила:

-Сегодня в вечерних новостях будет сюжет о твоём отце. И, предваряя вопрос о том, откуда ей это известно, добавила:

-Случайно увидела анонс…

Клим отреагировал единственно правильным, как считал, образом:

-Надеюсь, про то, что его волки съели!

-Ты меня огорчаешь, - она сняла очки и потёрла переносицу, словно давая окружающему миру возможность вернуться к настройкам, сбившимся на какое-то время.

В то время как обросший, в длинной рубахе навыпуск мужик, в котором с трудом можно было узнать отца, рассказывал корреспонденту о своём житье-бытье, на заднем плане появилась женщина на сносях, и, повозившись во дворе, скрылась в доме. Клим всё поглядывал на мать, но та к очкам ни разу не потянулась. «Мать моя - святая женщина,» - заключил он.

Отец перестал быть частью его жизни, когда Клим был совсем ещё мал, поэтому его отсутствие воспринималось Климом, как исходные данные задачи, и переносилось со спокойствием человека, с рождения страдающего каким-то недугом и не знавшего других дней. Следующая потеря, ставшая следствием саморазвития, причинила Климу боль: Соня, та единственная, которую перед Богом и людьми он собирался назвать женой, как раз незадолго до этого события объявила, что брачные узы станут для неё путами, и что свобода – обязательное условие для него, проклятого. Клим тогда сделался сам не свой, а Михей заметил:

-Хорошо ещё кольцо для помолвки не успел купить: в ломбардах платят только за драгметалл, а за камешек – извините…

Не то что бы Михей, с которым они дружили, сколько Клим себя помнил, был толстокожим и чересчур расчётливым, просто таким щадящим образом он хотел сказать Климу то, что тот не готов был ещё услышать: «Плюнуть и растереть. Забудь.» Клим же снова и снова пытался определить причины, по которым Соня посчитала его тупиковой ветвью своего развития, но особых несовпадений во взглядах припомнить не мог, разве что те, что касались его работы, а точнее – зарплаты. Работа была не так чтобы прибыльная, но зато обещала перспективы, хоть и далёкие.

-И как мы будем существовать на твою зарплату? Могу вообразить: «Что на этот раз? Колготки? Я же покупал тебе одни в прошлом году! Неужели сносила?»-и она заходилась от смеха, в полном восторге от своей прозорливости. Конечно же, Клим хотел сделать Соню счастливой, и собирался подтверждать это неустанно, к тому же, хоть красота её и отличалась какой-то «нездешностью», изысканной меланхоличностью, что ли, ей, всё же, так шли все эти «земные» безделушки, эти наряды, туфли и сумочки. Клим считал, что если бы Ассоль существовала, то была бы, без сомнения, похожа на Соню, Михей же подозревал у Сони гипотонию, из-за которой той постоянно хотелось спать, чем и объяснялся её «потусторонний» вид. Клим, решив быть тем, кто станет исполнять Сонины мечты (которые Михей называл «сонными мечтами»), на пути к этому сделал несколько поспешных, как потом оказалось, шагов: уволился и продал дом, оставленный ему бабушкой.

Позже, рассматривая фотографии с пляжей и клубов, которые Соня не ленилась выкладывать, Михей заметил:

-А Ассоль-то заматерела..., - на одной из них Соня, расслабленно улыбаясь, показывала миру средний палец, отличавшийся несомненным изяществом в сравнении с пальцами окружавших её весёлых чужестранцев с дредами.

Вернуться на прежнее место работы у Клима не получилось: начальница заявила, что теперь, наконец, поверила в существование справедливости - Клим пожинает плоды своего выбора. Она так много вложила в его обучение и подготовку, а он своим уходом вонзил ей нож в спину. За полгода Клим сменил несколько мест работы – предприятие либо объявляли банкротом, либо он попадал под неожиданное сокращение. Когда заканчивалась вторая из проводимых Климом в унылой праздности недель после очередного увольнения, Михей, не терпевший ничего затяжного, вытащил его посидеть в кафе. После нескольких чашек кофе с коньяком Клим признался:

-Вместе с Соней из моей жизни ушла и удача…

-Хочешь их вернуть?

-Хочу, чтобы она пожалела о том, что меня бросила.

-Просто разжиться деньгами для этого недостаточно. Нужно, чтобы фотографий твоего успеха было в сети больше, чем у неё.

Вернувшись домой, Клим достал с антресолей одну из коробок, привезённых из бабушкиного дома: ту, в которую он сложил документы, старые письма и папку, хранящую чьи-то записи. Клим наткнулся на неё в старом комодике, выкрашенном когда-то в голубой цвет – такой точно, как и массивные, собственноручно сколоченные ещё прадедом табуреты. «А ты как думал – гарнитур,»- подбоченясь, подмигивала маленькому Климу бабушка. Верхнюю полку комодика делили кружки, в большинстве своём с отбитыми краями, заварник, на крутом боку которого пламенел дивный цветок с золотыми тычинками, такая же сахарница с остатками потемневшего сахара и стопка тарелок, среди которых не нашлось и двух одинаковых. Чтобы заглянуть на нижнюю полку, Климу пришлось встать на колени: среди старой кухонной утвари, отслужившей своё, но милой сердцу хозяйки, он обнаружил пару связанных бечевой кенег и завёрнутую в отрез толстой парусины папку. Тогда, устроившись прямо на полу рядом с комодиком, он принялся разбирать её содержимое: сверху лежало несколько вырезок из газет, издаваемых во времена, когда в употреблении ещё были «яти», а под ними – стопка исписанных мелким неразборчивым почерком листов, пожелтевших от времени. Тогда Клим успел прочесть лишь несколько из них – за день нужно было успеть вывезти вещи по договорённости с новыми владельцами дома, к тому же текст изобиловал символами, которые автор использовал для замены определённых слов, то ли ленясь писать их раз от разу, то ли по давно заведённой привычке, установившейся со времён учёбы в некоем, возможно, заведении, и это ещё больше затрудняло прочтение. Сейчас Клим не был ограничен во времени и мог ознакомиться с полным содержанием своей находки. «Выдержав полулекарский экзамен, сдаваемый после того, как студентам заканчивали читать теоретические естественнонаучные предметы, я приступил к занятиям в клинике старших курсов, куда принимались больные, давшие согласие на изучение своих болезней. Группы студентов следовали за ассистентами профессоров, те же, остановившись возле того или иного больного, сначала сообщали будущим врачам его диагноз и описывали симптомы заболевания, а после предлагали студентам осмотреть больного самостоятельно. Закончив осмотр пациента, которому вскоре предстояла операция на брюшной полости, группа, в которой был и я, двинулась дальше. Кто знает, что в лице моём привлекло внимание несчастного, только он вцепился в край моего халата, стараясь удержать. У этого не старого ещё человека диагностировали, кроме прочего, слабое сердце, и хлороформирование ему было не показано, с другой же стороны, сердце пациента могло не выдержать вмешательства «на живую». Решив, что он из-за такой неопределённости страшится исхода операции, я, не слишком-то уверенный в том, что говорю, принялся его подбадривать, но он даже не дослушал моих слов:

-Послушайте, возьмите его…Подержите пока у себя, чтобы он не пропал, а после – вернёте… Сделайте одолжение!

Он попросил помочь ему приподняться и сдвинуть подушку. Под ней я увидел свёрток: один Бог знает что укутано было в мужскую сорочку и перевязано полосками ткани, оторванными, судя по всему, от неё же. Мои худшие опасения по поводу исхода операции оправдались – пациент скончался. О родственниках своих он ничего не сообщил, и мне волей-неволей пришлось оставить доверенный моей заботе свёрток у себя, чтобы позже определиться, как поступить с его содержимым. Спелёнутая, подобно младенцу, то была рукопись. Почему я не избавился от неё тогда же? Причин тому нашлось несколько. Во-первых, во мне сильны были привычка учиться и стремление постигать, а это была рукопись, содержащая, возможно, чьи-то знания и опыт. Во-вторых, тогда я ещё не был защищён непробиваемым хладнокровием, обусловленной профессией «бесчувственностью», требующейся в работе врача: я помнил измождённое лицо владельца рукописи и его глаза, выдающие страдание. Наконец, мне не чуждо было любопытство. Моему негаданному обретению пришлось дожидаться своего часа: занятия в университете отнимали всё моё время, и к изучению текста я приступил только после окончания медицинского факультета, приехав в имение к тётушке – сестре матери. Попавшая ко мне по воле, надеюсь, Провидения, а вовсе не злого рока рукопись была на латыни. Бумага местами почти истлела и требовала бережного обращения, грозя превратиться в труху от малейшего неосторожного прикосновения, поэтому я не оставлял своего занятия ни на минуту из опасений лишиться попавших в мои руки записей безвозвратно. Я чувствовал, что стою перед дверью в мир, скрывающий новые для владеющего рукописью возможности, оставалось только набраться решимости открыть её и ступить через порог. Что же заставило меня побороть в конце концов свои колебания? Мой врачебный опыт на тот момент ограничивался опытом, полученным во время кураторства над больными в клинике, а их набиралось не более двух десятков. У разных болезней имелись схожие симптомы, и в силу того, что я был скорее теоретиком, чем тем, кто может действительно оказать необходимую помощь, меня охватывали страх и неуверенность – меня пугали призраки будущих неверно поставленных мною диагнозов. Совмещение знаний, содержащихся в рукописи, и тех, что я получил, обучаясь медицине, создало бы некое иное направление: я был не против, чтобы с серьёзными случаями обращались к моим опытным и зарекомендовавшим себя коллегам, в то время как ко мне шли бы с несколько иного рода проблемами. Верхние слои общества сочли бы предлагаемое мною в лучшем случае экзотикой, в народе же удивительным образом сочетались религиозные верования с язычеством: я наблюдал, как в рождественский сочельник возле каждой избы жгли костры из навоза и соломы, чтобы «погреть ножки родителям» - усопшим предкам, перед Крещением обходили скот , выпущенный из хлева с топором для защиты от нечистой силы, а на Пасху во время литургии девушки шептали: «Дай мне жениха хорошего, в сапогах да с калошами, не на корове, а на лошади», картёжники же брали с собой в церковь «винный туз», и когда первый раз произносилось «Христос воскресе!», отвечали «Карты здеся!», во второй же раз- «Хлюст здеся!», а в третий – «Тузы здеся!» для везения в карточных играх. И это только малая толика проводимых обрядов и магических действий! Но как бы это не расценивалось священнослужителями, для моих семян это была подготовленная и благодатная почва. Тётушка, узнав, что я собираюсь заниматься здесь врачебной практикой, решила выделить мне флигель, чему я был несказанно рад. Теперь мне нужен был глашатай – первый пациент, который оповестит всех о случившемся с ним чуде. Вскоре ко мне обратилась Анна Гранёнова – молодая женщина росту высокого- выше иного мужика, с молочно-белой кожей и россыпью веснушек на лице. Мать её страдала мигренью, и я спросил, становится ли большая часть головы больной красной или же белой? Получив ответ, прописал на покрасневшую часть делать холодные примочки, а ноги больной в это время ставить в таз с горячей водой. К сему назначил вдыхать смесь камфорного и нашатырного спирта в равных частях и принимать два раза в день по 10 капель очищенного скипидара на кусочке сахара. Самой Анне посоветовал протирать веснушчатую кожу водочным настоем огуречных семян, а на нос несколько дней подряд надевать кожу с яйца, что под скорлупой. Потом поинтересовался, не трудно ли ей одной управляться с хозяйством, ведь мать ей уже не помощница. Она призналась, что ещё пара рук ей не помешала бы. Тогда я предложил провести обряд плодородия, чтобы при любых превратностях погоды быть с урожаем, и Анна, смущаясь, согласилась. К тётушке приходил подлатать то одно, то другое в хозяйстве Немтырь – молодой неженатый мужик высоченного роста, молчун, из которого слова клещами было не вытянуть. Я угостил его квасом, и пока он неспеша пил, поинтересовался, как ему кажется Анна. Услышав, что она «баба хорошая – работящая, и хозяйство у неё крепкое, с урожаем они, опять же, всегда», посоветовал через два дня пробраться незамеченным к ней во двор, чтобы самому увидеть обряд, проводимый для получения прибыли во всём. Во время обряда Анна, распустив волосы и обнажившись до пояса, семь раз обошла вспаханную землю с глиняным горшком, полным молока, повторяя при этом: «Мать-кормилица родная! Семя ты в себя прими, урожаем надели!» Когда седьмой круг был завершён, женщина разбрызгала по земле молоко, олицетворявшее молоко небесное – дождь, а после легла на землю, раздвинув ноги, что должно было означать готовность к оплодотворению:

Дождь, дождь!

На бабину рожь,

На дедову пшеницу,

На девкин лён

Поливай ведром!

Надо ли говорить, что это оказалось надёжнее, чем в день Пасхи первой попасть на колокольню и ударить в колокол: вскорости Немтырь заслал к Анне сватов. ( далее часть листа повреждена.)… Для того, чтобы заручиться помощью и покровительством этой силы, (а возможно и стать её частью), необходимо было провести ритуал посвящения, или, если хотите, своего рода жертвоприношение, при котором «в жертву» приносилась чистота невинной девушки. Перед этим мне следовало поднести этой избранной заговорённый плод – грушу, от которого она должна была откусить. Вскоре я приметил одну юную прелестницу, и стал стараться сталкиваться с ней как можно чаще, она же при этом вся трепетала, подобно осиновому листочку на ветру, выдавая тем самым свою неискушённость. Я вожделел её, грезил ею. Представлял, как выпиваю эту её чистоту, впитываю в себя жемчужный свет, от неё исходящий, и она становится огнём, вакханкой – необузданной, искусной. Это было, как наваждение…Что ж, этот день настал - она покорилась мне, уступила моим желаниям , которые раз от разу становились всё более изощрёнными, но после прекрасная моя рабыня терзалась раскаянием, помышляя себя, как грешницу из грешниц, не заслуживающую прощения, и меня какое-то время увлекала эта игра: встречая её сопротивление, продиктованное раскаянием и сожалениями о закрытых для неё навсегда дверях рая, снова подчинять себе её волю. Но всему приходит конец, и вкус нектара на её губах был мною забыт. К тому же, стояла вторая половина осени, и тяжёлое свинцовое небо всё больше наводило на мысли о скором снеге. Новая весна должна была принести с собой цветение, за которым последует созревание новых плодов, сочных и дурманящих своим ароматом, и тогда я снова почувствую вкус нектара на чьих-то губах. Чьих? Кто знает. Теперь я мог выбирать, убедившись, что обладаю некоей властью над ними – своими «прихожанками», ищущими у меня исцеления, и тут, надо заметить, полученное мною медицинское образование нередко помогало, соединяясь с рецептами и способами из попавшей ко мне рукописи. К тому же весна была временем проведения обряда «оплодотворения земли», и я ожидал наплыва вдов и солдаток, решившихся на его проведение… (далее часть листа повреждена) …Возможно, если бы мой голод этой ночью не был утолён…Но, к несчастью для бедняжки, это было не так: моя новая пассия, эта дикая кошка Настасья, отпустила меня чуть живого, на прощанье пригрозив прирезать, вздумай я променять её на другую. После свиданий с Меланьей такая страстность была для меня, как перемена блюд на званом обеде, и я был весьма этим доволен. Увы, ни дебелое мягкое тело, ни маленькие груди с розовыми сосками и округлые бёдра моей гостьи не могли меня зажечь – я не хотел её. Я не желал её больше. На эту ночь у меня нашлась отговорка: мол, для завтрашнего лечения я должен воздерживаться от соитий и тяжёлой пищи, но всё же нужно было как можно скорее найти способ покончить с этим раз и навсегда, чтобы это бледное видение, эта утопленница, словно вызванная к жизни лунным светом, не преследовали меня больше. Я, как мог, избегал встреч с Меланьей, но в один из дней, набравшись, видно, решимости, она преградила мне дорогу: «Сударь, мне нужно сказать Вам…» «Конечно, но не здесь,» - и я увлёк её за собой. Вскоре мы уже были в нашем укромном уголке, и я начал раздевать её, закрывая рот поцелуями – так, что она не могла, а потом уже и не хотела вымолвить ни слова. Лицо её было бледным, а глаза показались мне припухшими, но зато грудь стала ещё более упругой, что и отвлекло меня от прочих мелочей. «Да ты ещё больше налилась, того и гляди сок брызнет,» - шептал я ей на ушко. Вскоре приятная часть нашего свидания закончилась, и я, предчувствуя, что за ней последуют слёзы и упрёки: «Вы погубили меня, Модест Петрович», сорвав плод, поспешил покинуть сад. В последующие дни, завидев Меланью, я начинал флиртовать с другими девушками, делая вид, что не замечаю её…» Остальные листы содержали описания неких рецептов, а также порядок проведения странных, по мнению Клима, действий и ритуалов с указанием условий, которые должны были неукоснительно соблюдаться при их выполнении: « Перед тем, как присоединиться к числу практикующих посвящённых, убедитесь, что сие занятие оправдает ваши ожидания. С этой целью отправляйтесь ночью в поле и надёргайте в нём различных трав с корнями – рвите растения, пока двенадцать раз читаете приведённый ниже заговор. Принесите растения домой, не отряхивая оставшейся на корнях земли – её нужно будет собрать в какую-нибудь ёмкость. Хороший знак, если земли наберётся с два стакана. В дальнейшем перед сбором трав для лечебных целей необходимо три дня говеть, и отправляться за травами до восхода солнца. На месте обратиться к земле с просьбой: «Земля-мати, благослови меня травы брати, и трава мне мати !» На обратном пути ни с кем не разговаривать.