Щекотливые вопросы

Одновременно мужчины откупорили пузырьки, каждый со своим зельем, изменяющим восприятие щекотки. Все, кроме одного. Лорд Эректон жарко откашлялся. С почтением, глубоко погружённый в обряд, он потянулся к кувшину, согнувшись ниже, чем требовалось, будто кланялся. За сосуд с водой, единственной «чистотой» среди эликсиров, он взялся двумя руками и принялся пить. Ящер вернул пустой бутыль на поднос, за ним повторил второй, третий мужчина. Маскулистанец последним поставил кувшин на столик. Воды оставалось ещё много, но он утёр рот, словно проделав большую работу.

— Не заставляй ждать, самец! — отчеканила госпожа, проставляя ударения, подобно барабанной палочке.

Руки уже распускали кнут. Кабинет задышал предвкушением. В волнении подрагивали мужские мантии, давя на неё, на госпожу, чьё дыхание тонуло в бульоне отвращения. Толстая шея мужчины с рубиновой спицей наливалась красными пятнами. За доли секунды её покрыл мокрый блеск.

— Ох, госпожа, слушаюсь и повинуюсь!

— Самцы! — Первый удар кнута раздался в воздухе. — Место!

Вразнобой мужчины повторили единственное, что им разрешалось сказать — «слушаюсь и повинуюсь». Зал быстро накалялся. Лапы из той же преисподней сдавливали тело через корсет, и желчный ком сворачивался в горле, но Лайони задрала голову выше. Так припавшие к ногам мужчины не видели выражение, налипшее на её лицо потной тряпкой.

Самцы в низком поклоне на четвереньках, прикрытые шёлком, превращавшим их в живое воплощение мягкой мебели, ждали, пока женщина подойдёт ко всем по очереди. Каждому она отсыпала горсть порошка в маленькое блюдечко, точно в собачью миску. Кому с белой крошкой, кому с желтоватыми рассыпчатыми хлопьями. Высокая шпилька цокала между плеч, ящеры нетерпеливо размахивали хвостами.

— Самец почувствует каблук на спине, когда можно будет лизать!

Кнут ударил в воздухе. Это точка. Нога встала на ящера, и тот дёрнулся под её шпилькой, будто его ошпарило кипящим бульоном. Хвост забегал в стороны, а лицом мужчина уткнулся в блюдо, собирая языком каждую крошку каменной породы, как если бы она была лучшим лакомством во всей его жизни. Остальные ждали, не поднимая глаз. К сопению примешивалось рычание. Вот они, представители Братства Семи — объединения королевств, в которых первым, что видела рождённая девочка, было разочарование на лицах её родителей. Здесь по команде туфли они зарывались в блюдечко. Взмах кнутом. Едва шпилька коснулась второго ящера, его мантия содрогнулась в достижении рефрактерности. Кулаки так сдавили блюдечко, что оно раскололось.

— Высыпать на пол! — приказ слетел с губ немедленно. — А теперь благодари, что я позволила тебе лизать с пола и не резать язык об осколки.

Мужчина послушался. Блюдечки опустошались. Крошка набивала рты. Что бы ни хотелось сказать самцам, кашица будущего артефакта мешалась. Чавканье стояло в ушах, вызывая мучительные позывы к рвоте. Лайони стёрла пот со лба. Оставался последний мужчина. Его спина не дрожала, не выгибалась дугой. Он возвышался ровной горкой, как пёс, сидящий возле калитки, а перед ним лежало всего несколько сухих комьев, похожих на горошины.

Со скрипом руки заматывали кнут. Ей снова придётся сделать это. Грудь вдыхала глубоко, на три счёта. Выдыхала ещё медленнее. Разматывая кнут до конца, руки вновь начинали его заматывать. Она здесь госпожа. Она может брать столько времени, сколько нужно. Никто не посмеет сказать и слова. Разве что… почувствует её слабость. Нет.

Каблук упёрся в мягкость спины. Первым же делом Эректон расправил плечи. Вся его поза сообщала о власти. Стоя на коленях перед священной породой, уязвимой спиной к госпоже, даже наклоняясь к полу, чтобы подобрать горошины с блюдечка, он двигался с надменной уверенностью, присущей лишь лордам. Титул был в его крови, в костях.

— Снять мантию!

— Слушаюсь и повинуюсь, — чётко, будто у него во рту не было этих горошин, отозвался мужчина.

Стоя у него за спиной, она слышала эту ядовитую улыбку. Лорд Эректон подчинялся язвительнее, чем другие огрызались. Он оголил широкие толстые плечи, покрытые густым волосом, вывернул рукав, стягивая мантию ниже, открыл нависающие складки по бокам. Желудок содрогался от его вида, и, несмотря на это, жилы продолжали дрожать, словно перед ними стоял исполин, способный решать её судьбу.

— Жуй! — В приказе звенела обида юной девушки. Это не был голос власти. Тон полнился местью. Местью за сердце — в осколках. Она занесла кнут.

Удар. Спину окрасил малиновый след. Промычав сквозь стиснутые зубы, мужчина не шелохнулся. Кнут взвизгнул в воздухе, и громкий шлепок превратил полосу в яркий крест.

— Лишь чистые чувства! — Новый удар кнутом. — Покажи святой камень! — Размах. Удар. — Через жажду и боль! Через внутренние токи! Через жидкости внутри! Без всяких примесей извне!

Малиновые полосы испещрили кожу мужчины. Его плечи заметно чаще вздымались, а дыхание шумело сильнее, чем кентавр, достигший пика. Госпожа сложила кнут в руке в последний раз. Костюм скрипел от движений, точно смеялся над ней. Кожа стала чужой, покрылась невидимой грязью. Лицо не слушалось. Его будто вымазали в сливочном масле. Хотелось соскоблить верхний слой. Обе руки обмякли по сторонам.

— Сплюнуть! — Голос её прозвучал вяло, как если бы принадлежал той самой пережёванной массе. Соберись, соберись!

Гном, эльфы, мужчины из дальних королевств сплёвывали. Ящер над разбитым блюдечком аккуратно уместил рыхлую кашицу на самом крупном осколке. Обслюнявленные остатки, не годящиеся никуда, кроме компоста. Осквернение, допинг. У всех. И вдруг в кабинете раздался звон. Камешек. Светло-коричневый, пористый, мгновенно подсохший, как только лорд Эректон его сплюнул. Самцы смотрели на него с гордостью, словно бы лично обтачивали породу несколько дней. «Лишь чистые чувства. Без примесей извне». Как бы ни багровело лицо лорда от вожделения, как бы ни горела спина от боли, волнения, в теле не было допинга. И камень безошибочно это определил. Один только образец изумрудной пробы, чистой пробы, свернулся в оральный камень.

— Встать! — В этот раз голос прогремел рыком зверя.

Эректон медленно обернулся на звук, не спеша подниматься на ноги. Из всех мужчин он повиновался последним и не сводил глаз с госпожи, как змея не сводит глаз с жертвы. Лайони уверенно шагнула к столу. Два центральных подноса она разложила рядом друг с другом. В последнем оказались лоскуты. Блестящая ткань, напоминающая металл, с сапфировой вышивкой в середине. Она разложила знамёна Феминистии на обоих подносах.

— Госпожа… — откашлявшись, шепнул Эректон и замолчал, ожидая, что этого короткого замечания самого по себе будет достаточно.

— Я ещё раз напоминаю, что Игрища проводятся на территории Феминистии, — заметила Лайони безразлично, как если бы обсуждала погоду с торговкой овощами. — Более чем естественно помечать посылки, идущие в королевство, соответствующим знаменем. Я могу оставить второй поднос непомеченным. Уверены, что желаете подавать своим чемпионкам и чемпионам артефакт без обозначения?

— Госпожа, я говорил это на прошлой неделе и повторю на этой. И уверяю Вас, я буду настаивать на этом впредь. Для чемпионов Маскулистана присутствие враждебной символики на подносе будет равноценно оскорблению. Я прошу Вас этого не делать. На всём пути артефакт сопровождают хранители. Все и так знают, куда следует доставить посылку.

— Ваше право. — Едва заметная улыбка на мгновение проступила на её лице.

Второй лоскут остался на столе. Госпожа начала пересыпать все порошки, уже испытанные в живом эксперименте, уже показавшие безупречную работу, в два центральных подноса. Порода ссыпалась с шипением, поднимая в воздух лёгкую пыль. Крошка отдавала сыростью, мелом и лёгкой молочной ноткой. Как мука и пряности в поварском тазу, медленно все ингредиенты соединялись. Дыхание самцов замерло. Как дети, они пересыпали горстки белого песочка со всей серьёзностью. Казалось, одно неверное движение, и весь дворец взлетит в воздух. А разве не так и следует относиться к ритуалу, обеспечивающему сохранность жизни на всей земле? Тяжёлыми пальцами стыд надавил на веки. Вновь госпожа подняла подбородок выше, чтобы дрожь её губ не заметили.

— Готово, — прошептали самцы себе под нос.

Теперь самое важное.

Семь пар рук погрузились в две равные горки порошка. Лайони подняла кувшин. Мгновение трепетной тишины, и струя воды зажурчала на руки. Месили все семеро. Неторопливо, усердно, раздавливая каждый комочек. Гулко кувшин приземлился на столик. Тогда к таинству присоединилась женская пара рук. Их пальцы касались друг друга, сплетались, продавливая холодные массы наружу. Начало чавкать. Длинные рукава мантий елозили, покрываясь белым налётом. Проталкивать пальцы вглубь становилось всё трудней. Артефакт схватывался. Ждали Лайони. Как только она отлепила руки от быстрозастывающей массы, они остались чистыми. Мужчины мигом повторили за ней. Два подноса, два одинаковых камня, один лоскут для Феминистии.

Пульс настойчиво ускорялся, постукивая горячей кровью в висках.

— Бесцветный! — Женщина продемонстрировала свою спицу без наконечника. Грудь вздымалась, как после пробежки. Главный, законченный образец — замешанный камень, что выявит любой допинг, даже самый сильный: — Влюблённость.

В четырнадцать рук мужчины взялись за подносы и поднесли оба к лицу госпожи, как к чемпионке. Момент истины. Готовый артефакт. Все капюшоны склонились в почтении перед святыней, кроме одного. Лорд Эректон. Он смотрел прямо ей в лицо. Змея, выбирающая момент для нападения. Хорошо, что он смотрит! Лайони потянулась, словно собиралась поцеловать хрупкий камень, и нежно надкусила. Настоящее касание девственницы. Наблюдая за ней, лорд улыбался. Подносы медленно опустились на место. На зубах сваливались крупицы в липкую массу. В голове — в последнем танце кружились лица прошлого, голоса, её яркие глаза в отражении, большие, как у ребёнка, когда она впервые переступала порог дворца международных отношений. Её первые неловкие реплики в разгар дебатов, когда ещё никто не слушал. И лорд Эректон, когда его имя заставляло сердце биться.

Воздух с привкусом пыли наполнил лёгкие. Зубы перетирали что-то творожистое, и с каждым новым движением оно становилось всё твёрже.

Готово. Она сплюнула. Едва соскользнув с губ, камушек схватился и ударил о блюдечко. Брякнул звон. Семь голов встрепенулись. Семь ртов ахнули. Она неторопливо поставила блюдечко возле камней.

— Комитет может ставить подписи, — заключил её безучастный голос. — Артефакт готов к оценке чемпионок.

— Но госпожа?

— Как подписи?

— Камень признал Вас чистой.

— А я чиста. — Сухость гудела в её словах поминальной тяжестью. — В Феминистии любой желающий может излечиться от хво… от влюблённости. Даже женщина. Артефакт готов, он безошибочно показал моё состояние: я не влюблена. Мой разум свободен от допинга. — Вдыхая эту паузу, как самый желанный бриз в первом отпуске за шестнадцать лет, она завершила обряд: — Благодарим камень и силы природы, его создавшие! Благодарим Богов и Богинь, Солнце и Луну, небеса и землю, даровавшие нам четыре стихии и возможность населять землю жизнью среди нежизни.

Мужской шёпот вторил каждому слову. Растерянные, но верные обряду, самцы стояли с раскрытыми ладонями, возведёнными к небу до тех пор, пока госпожа их не отпустила. Вновь они кланялись. Их фигуры исчезали за дверью. Лорд Маскулистана задержался снова, но в этот раз не заговорил. Его лицо долго хмурилось. Маленькие круглые глаза буравили непроницаемую маску между ним и той, над кем больше не властвовали. Но эта игра ничем не закончилась. Молча он развернулся и вышел.

Тишина не наступала. Каждую секунду за дверью были слышны голоса, приглушённый смех, разговоры. Кто-то шёл по коридору далеко за стеной, но звук отчётливо стучал в ушах. Лайони поймала себя притаившейся в пустом кабинете. Да никто сюда не зайдёт! Разморозившись на секунду, она тут же замерла снова. Кто-то стоит за дверью? По теням в проёме ничего нельзя было разобрать. Блики прыгали на половицах. Собственное сердце мешало прислушаться. Шумы замирали, и вместе с ними замирало дыхание. Вновь гогот между кабинетами, и госпожа суетливо обтёрла лоб. Соберись же!

В горле ужасно сушило. «Двух капель достаточно» — стучало в висках в такт удаляющимся шагам. Вспотевшие пальцы выудили из бюстгальтера пузырёк. А вот и последний ингредиент. Победит сильнейшая. А сильнейшая — та, кто готова переступить больше границ. В горле затвердел ком. Ещё немного, и горячая капля со лба слетела бы прямо на стол. Она откупорила крышечку. «Богини и Боги, простите меня, я защищаю самое ценное». Ярко-синяя капля разбилась о камень. Крупные поры почти мгновенно впитали последний оттенок синевы, и тут же на них приземлилась новая капля. Женщина торопливо закрывала пузырёк и промахнулась по горлышку. Вторая попытка, ещё суетливее. С третьего раза крышечка встала на место. Бутылёк, не крупнее мизинца, юркнул в складку декольте. Испуганно женщина глянула на камни. Идентичны. Никакого намёка на вмешательство. Но никакого разоблачения в случае влюблённостей для дочерей Феминистии.

***

Поры крупные, рыхлые. Они смотрели прямо в глаза. В затылке продолжал стучать набат. Слепящие лучи бросались в глаза. Всё до последней капли Литти вывалила на блюдечко. Рассыпчатый, безнадёжно испорченный творожистый продукт. Сердце пропустило удар. Солнце над ней померкло. Ледяной призрак обезличивания вторгся в грудь и вырвал дыхание, как вдруг, будто по волшебству, кашица начала слипаться в один цельный комок. Не может быть! Ресницы взлетели, в неверии раскрывая глаза. Камень склеился за считанные секунды. Она не хворая, не под допингом! Артефакт её признал.

— Позволите нанизать на Ваши оральные бусы, госпожа?

— Да! — выпалила девушка и рассмеялась.

В прыжке она развернулась спиной к хранителям, собирая волосы на плече. «Ну, что, капитан, съел?» Быстрым взглядом, цепким, как кошачий коготь, она глянула на чемпионскую ложу противников. Среди красных и жёлтых пятен далеко на трибунах главный обидчик не выделялся. Но одно особенно сгорбленное пятно выглядело узнаваемым. Чемпионка расплылась в ехидной улыбке. Болельщицы вопили с неправильным ударением её имя. Ветер задувал пряди в глаза. В царской ложе, горящей золотом под солнцем, с места поднялась тренериня. Её фигура, через арену плохо различимая, сделала несколько шагов к краю. Радость спортсменки сдуло мгновенно. Привычный холодок, каждый раз вползающий в плечи, когда советница вонзала в неё пристальное внимание. Её взгляд нельзя увидеть с такого расстояния. Но можно почувствовать. И она чувствовала. Руки сковало желанием защититься. В один момент тренериня подалась вперёд. Присматривалась? Они всматриваются друг в друга? Секундой позже госпожа стремительно уменьшилась, и вдруг исчезла с видимой части трибуны.

Сердце забилось бешено. Глаза в панике стали искать нежно-розовый комбинезон между патриотических плакатов, в рядах скандирующей толпы. Она ничего не сделала, чтобы бояться наказания! Это нелепо! Но тревожные ужи вертелись под кожей, протирались так же, как всего минуту назад протирались на её зубах известковые крошки. А потом просто сложились в целый камень.

— Поздравляю с допуском, госпожа! Вы можете начинать.

Она неуверенно сошла с белого коврика и обернулась. Хранители уносили артефакт, магический камень, который нельзя подделать. Как тату с результатами. Или свидетельство о родителях. Или как информацию о золотых самцах. Или можно? Холодная шаль сомнений легла ей на плечи. В голове зарождался незнакомый, навязчивый шёпот.

***

Волосы ниспадали спутанным колтуном. Сколько раз за них дёрнули, как за шлейку? Голова раскалывалась. Капли пота закипали под палящими лучами прямо на её теле. Горячие липкие следы стекали к животу, и он невольно сжимался. Бардовые синяки горели на бёдрах. Рёв толпы. «Роялни, Роялни!» Всего пару дней назад они кричали имя эльфийки. Сегодня их звезда она — Литиция, девушка, которой не нужна династия и годы опыта. Нужно только щекотаться. Ведь совершенно не важно, кто она. Глубоко вдыхая триумф, она подняла подбородок. Сотни тысяч глаз, самцы, приезжие. Ураган воплей кружил голову. Одежды на ней не осталось. Тело говорило с толпой. Грудь вздымалась тяжело, будто на плечах она держала коромысла. Но руки свисали по бокам, не чувствуя себя после раунда. Ветер раздувал мокрые волосы, остужал на один миг, и вновь жар вгрызался в шею. «Кричите». Брови сдвинулись в требовательном выражении. «Кричите!» У её ног использованной салфеткой валялся кентавр. Он даже не пытался встать и гордо принять поражение. Лицо парня, будто масло на холсте, смазанное гневным рукавом художника в тёмную кляксу, говорило без слов, каким ударом для чемпиона приходится проигрыш малоизвестной девушке.

Сделай это! В груди забился маленький гневливый огонёчек. Прыткими язычками он обжигал кожу изнутри. Литти послушалась. Её шпилька воткнулась в живот проигравшего, и амфитеатр взорвался воплями. С трибун летели проклятия, восхваления, обещания расправы и признания в любви. Она задрала подбородок выше. Кричите!

***

— Госпожа, дикари могут быть опасны в пределах лагеря, если Вы… — Слугу Литти оборвала вскинутой ладонью.

Ноги уверенно протопали в логово чёрных шатров. Пыль вместо тропинки, кривые палатки, списанные лет десять назад, не пригодные даже для тряпок, ни одного цветка. Единственным ярким пятном на весь лагерь была сфера, парящая над палатками, что стояли беспорядочно, натыканные как грибы на лесном покрове. И ни одной чемпионки или самца. Где все? Чем глубже в лагерь, тем резче становился запах въевшегося пота, смешанного с туалетной водой в пропорции, способной вызвать остановку дыхания. Девушка вышла на длинный, по-настоящему огромный шатёр. Его высота должна делать лагерь заметным ещё с амфитеатра. Купол перешивали несколько раз, облепив заплатками, которые всё равно расходились. Перед входом покачивались на ветру две полы. Ни тебе твёрдой доски для стука, ни сферы, чтобы известить о прибытии. Литти оглянулась вокруг. Ни души. Из-за полога доносились голоса. Если там команда обсуждает стратегию, то слишком поздно, учитывая, что первый раунд только что закончился, а второй начнётся буквально через несколько минут. Она отогнула штору. В лицо ударил запах кислых щей. Так же пахло дома в её раннем детстве в тот короткий период, когда папа был дома, когда мама часто кричала на него, а Литти была единственной, что вызывало на его лице улыбку. Но позже появилось проклятое слово «работа», а с ним и ароматные гуси, всегда свежий салат и булочки, что пахли выпечкой и… Воспоминание вспороло, как ланцетом. «Биологические родители неизвестны». Она стряхнула непрошенные мысли, теплоту, взращенную на лжи, и вошла под шатёр.

Её окружила просторная тёмная столовая. Тут было в два раза жарче, чем на улице. Женский высокий стол почему-то был занят самцами, а все чемпионки, подобно мраморным статуям, сидели, не шелохнувшись, перед полными тарелками, не поднимали глаз, не открывали ртов и держали ладони прижатыми к ногам неподвижно. Большая часть стола пустовала. После восьмой финала здесь освободится ещё больше места! Парни, хоть их и было не больше восьми, в это время во всю голосили. Литти оглушило выражениями, от которых уши свелись на затылке. В размашистой жестикуляции спортсмены разливали напитки, шлёпали друг друга в плечо прямо во время еды. Господствовал хаос. Но очень скоро на гостью стали указывать пальцами. Разговоры стремительно затихали. Последний возглас оборвался, как срезанный, и два длинных стола погрузились в тишину. Возле самцов запах щей смешивался с приторным мускатным экстрактом, от которого темнело в глазах. В дальнем конце поднялась плечистая фигура. Решительно перешагнув скамью, с уверенностью лучника, только что подстрелившего зайца, Бул двинулся на гостью. Тишину сменил шёпот. Спортсменки не шелохнулись. Едва Литти собралась встретить капитана едкой фразой, он схватил её за руку и вытолкал из шатра.

— Как ты смеешь!? — Она высвободила руку рывком и отпрыгнула. Возмущение ошпарило лицо. Слова застряли на губах, заставив глотать воздух в недоумении.

— Как ясмею? Это лагерь Маскулистана! — В его агрессии угадывалась театральность. Он напряжённо оглядывался к столовой, и это с потрохами выдавало его волнение. Весь этот кичливый порыв был лишь сценой.

— Это лагерь в губернии Молочных Озёр, Бул. Здесь всё — Феминистия.

Чемпион наступал мускулистой стеной, пока не упёрся вплотную. Кожаные лоскуты, в которые одели их команду, сегодня походящую на насекомых в объёмных панцирях, пахли потом. На контрасте с удушающей, едкой туалетной водой под куполом столовой, горький пот даже казался приятным. Нос втянул его глубже, чем следовало, не сумев остановиться. И ещё, и ещё. Резко Литти сбросила наваждение и задрала голову, но глаза лишь упирались самцу в подбородок.

— Мне самому тебя подвинуть?

— Самомнение своё подвинь, — без раздумий огрызнулась она. Её тело не шелохнулось. — Назначил тайное щекотание, а сам сбежал с арены. Тебя разжаловали за трусость, капитан?

Фигура пошатнулась. На секунду показалось, он ударит её, и под ногтями уже заискрила защитная магия. Но он лишь навис над ней облезлым покрывалом, скатавшимся в грубой стирке и отмокающим на столбе.

— Ты чего пришла, Роялни? — Была в его взгляде какая-то болезненность. Что-то, негласно внушающее ей власть. Её власть.

— Посмотреть тебе в глаза! Ты хотел напугать меня своим именем. Но я не испугалась. Ты понял, что тебе не победить меня. И сбежал с состязания за считанные минуты до старта. Ты знал, что у меня не будет времени подготовиться. Какие же… подлые вы, маскулистанцы!

— Мне жаль, Литиция, что так вышло, — вдруг сказал он. Тон потерял всякую театральность, слова шли тяжело, словно у подсудимого, дающего последнюю речь.

Литти шарахнулась от него, и тут же парень повёл их подальше от штор, куда-то вглубь сырых, шатающихся на ветру палаток. Руку она скинула. Дёрганой походкой овечки, подгоняемой пастухом, она оказалась в незнакомом лугу. Шаг в сторону, поворот кругом, и вот в спину упёрся полог чьей-то палатки, а перед лицом возникла широкая грудь. За плечами капитана развевались луга вереска, блестели белёсые озёра, но прямо перед лицом надувался кожаный панцирь, пропотевший, а металлические застёжки скрипели от каждого вдоха. Его плечи неумолимо давили с высоты его роста, прижимая к гобеленам спиной. Несколько раз она обернулась, импульсивно и бездумно, вздрагивая от прикосновения грязной палатки.

— Как ты это сделала? — Он заговорил совсем тихо. Не шёпотом, но его бас так осип, что создавалась иллюзия общения с кем-то потусторонним. По коже побежали мурашки. Его пальцы приподняли тонкую прядь её волос. Пятна, словно расплывшиеся чернила, бледно проступали по всей длине. Брови капитана нахмурились. — Ты что-то сделала, чтобы пройти артефакт?

— Это природная особенность! Ничего я не делала! — Она выхватила прядь и откинула за спину. Туфли попытались отступить ещё на шаг, но тут же вжались в гобелен. Невозмутимо она дёрнула головой и выставилась на парня. — Для того, кто привык побеждать только допингом, это странно, я понимаю. Но у нас, в Феминистии…

— Я знаю, ты почувствовала то же, что и я. Там, на озере.

Всё время его взгляд бегал по её лицу, словно бы на ней мигали огоньки, а он пытался уследить за ними. Он ловил их в её зрачках, на прядях, на губах, и лицо его хмурилось в муке.

— Я почувствовала, что ты проигрывал.

На секунду он улыбнулся.

— Издеваешься? Ты просила не отпускать тебя. Литти… — Лицо самца неожиданно прильнуло к волосам, и он жадно потянул носом, зарываясь в серебряных прядях.

Руки выставились перед ним резко, мышцы сжались. Всё тело как по команде изогнулось к нему. Ладони сами легли на мощную грудь. Та вздымалась тяжело. Взмокнув от жара касаний, его грудная клетка стучала в такт её сердца. Настойчиво. Так же, какими были движения в ту ночь. Мысли спутались. Пальцы, что всего секунду назад отталкивали капитана, теперь льнули к нему, как растения к солнцу. Его рука поднималась по талии, обжигая сквозь платье. Запрещённая магия. Он точно пользуется чем-то, что плавило тело в его руках! Его губы — растопленное масло на коже — прильнули к шее. И вдруг вспышка! Прямо в голове. Королевское знамя, сапфировый блеск, неподвижная осанка Трифти, когда её почти пленили проклятые дикари — всё ворвалось в разум одним молниеносным ударом по темечку. Острее шипа. Точнее, чем топор дровокола. Их неуместная связь раскололась внезапно. Искра, которую она сама не успела понять. Рефлекторно в пальцы ворвались внутренние токи, и с треском разряд впился в горло противнику.

Крик. Парня отбросило на метр. Зажимая изгиб подбородка, будто бы из шеи шла кровь, он таращился ошалевшими глазами на девушку и дышал громче, чем тягловая собака после погони.

— Магия? — На первом же слове он поперхнулся собственным удивлением. Литти шагнула в сторону от шатра, а Бул боялся перед ней разогнуться и никак не отнимал руку от шеи. — Откуда в тебе магия? Ты владеешь проточностью! Как!? Ты… ты же… женщина.