Рефлекс. Начало. Дримхакеры

Вникнув в цифры, она откинулась в кресле и задумалась:

— А стоит ли? А вдруг прокол? Да не просто прокол, а дыра…

— Ладно тебе, справится наш десант, а там посмотрим, — уверенно ответила её любимая дочь, ещё раз детально обсудив с мамой проект. — Тем более мы будем не одни. Охрана круглые сутки, не заморачивайся. Если что — мы сразу улетим. Уже год рассматриваем, всё готово, ты знаешь.

— Криминальные моменты никто не отменял, — заметила Лилия Георгиевна. — Знаем, читали. Хорошо, прикинем варианты. И надолго задумалась, перебирая бумаги.

— Решено, будем делать, рискнём, — подумала она вслух. Нажав кнопку интеркома, попросила секретаря: — Напомните, пожалуйста, Катя, совету директоров, что собрание через час. Организуйте видеочат с инвесторами из списка, на проектор. И ещё: заседать будем долго, закажете потом перекус. А пока сделайте кофе. Спасибо.

Задумчиво пройдясь по солнечному холлу, она облокотилась на чёрный рояль, расположившийся в панорамном эркере сотого этажа Москва-Сити. Проведя пальцами по лакированному красному дереву, решительно села на банкетку и открыла крышку.

По этажу поплыли тревожные аккорды Лебединого Озера. Печальные и одинокие, они несли в своем ритме отголоски ее, Лили, молодости, ее жизни…

Лилия не любила вспоминать смутные 90-е, время становления олигархических капиталов и тотального обнищания великой страны, буквально разорванной на куски приватизаторами и бандитскими группировками.

Рожденная в семье коренных москвичей, которые всегда жили на Волхонке, изящная, тонконогая девушка, с музыкальным образованием, Лиля готовилась поступать в филармонию, но даже не могла представить, что прекрасное будущее закончится в одночастье. Московские мостовые загрохотали траками танков, выстрелы разносили Белый Дом, по телевизору, нагнетая тревогу, транслировали лебединый балет, именно тогда жизнь изменилась на до- и после-. Она очень хорошо запомнила, как отец, доктор исторических наук, чтобы прокормить семью, занимался извозом на своем стареньком «Москвиче», как бабушка, распродавала уникальные китайские вазы и меховые шубы за бесценок на стихийных рынках, заполонивших город.

Осенью, под проливным дождем, копались на дачном огороде, собирая в мешки картошку, свеклу и морковь. Тот год запомнился чувством постоянного голода и холода. Когда от сердечного приступа скончался отец, а следом ушла и бабушка, ей, семнадцатилетней девочке, пришлось взять ответственность за семью на себя.

Мама, резко постаревшая, седая и почерневшая от горя и безысходности, отрешилась от всего, перестала интересоваться жизнью, безучастно сидела у окна и часто плакала. Приходилось ухаживать за ней, как за малым ребенком, кормить, поить и мыть. Эпоха перемен, не каждый смог вынести эти проклятые 90-е.

Лиле пришлось таксовать, сделать права помог сосед-гаишник, правда, стоило это песцовой шубы, которую подарил ей папа из своей последней зарубежной поездки в ФРГ. Она берегла ее, как память об отце, который нежно любил ее, единственную дочку. Мой Цветочек, так всегда он ласково ее называл…

Стиснув зубы, чтобы не разрыдаться, с каменным лицом, она сунула в руки лощеному гаишнику чехол с шубой, получив заветный прямоугольник.

- Ты это, - сытно рыгнув, произнес толстый дядя в заляпанной пятнами кетчупа майке, сквозь которую обильно кучерявились волосатая сисястая грудь. – Заходи, если что, повеселимся, мужик-то есть? Голодная, небось?

И полез жирными руками ей под блузку. Лилю вырвало прямо ему в лицо. Того аж перекосило, а Лиля, вырвавшись из загребущих лап, сдерживая новые позывы, шмыгнула за дверь, закрыла дрожащими руками замок, осела на пороге и расплакалась.

- Скотина, - рыдала она. – Сука, мразь, тварь, ненавижу…

Это была реакция на все, что было до того: она не позволяла себе ни единой эмоции – даже на похоронах отца и бабушки не проронила ни одной слезинки…

Они были чем-то похожи — эти люди, что с удовольствием приняли начинающийся распад империи и жадно, чавкая, наживались на всём, до чего дотягивались их загребущие пальцы.

Нарыдавшись, Лиля вышла из дома, ожесточенно вытерла следы слез на щеках, села в свой «Москвич» и со всей силы ударила ладонями по баранке.

В бардачке что-то звякнуло. Лиля открыла крышку. Там, среди салфеток и старых квитанций, лежала статуэтка. Маленький, иссечённый временем идол-нэцке — еще один подарок отца из той самой поездки в ФРГ.

— Береги, Лиля. Это Кузнец, — сказал тогда отец. — В старых курганах похожих иногда находили. Говорят, он не дорогу показывает — он меняет форму вещей. Доброе делает злым, целое — треснувшим. Держи подальше от сердца.

Сейчас, при тусклом свете уличного фонаря, она заметила, что спина фигурки дала трещину. Глубокую, чёрную, как вход в пещеру. Из трещины пахло гарью и окалиной. Фигурка дернулась в руках, как живая.

«Когда же это…», — подумала Лиля, проводя пальцем по сколу.

В этот момент радио в машине захрипело, «Маяк» пропал, побежали обрывки передач, словно кто-то крутил ручку приемника, гул и свист заполнили салон. Внезапно сквозь шум помех радио выдало чужой, холодный, металлический голос:

«Субъект Л-17-Г. Протокол коррекции исторической ветки: 1985–1991. Искажение базовой линии — 34 балла. Разрешён коллапс и …

Резкий скрежет прервал вещание, радио, мигнув, отключилось.

Лиле показалось, что из трещины пахнуло жаром, ошпарило руки. Она, зашипев от боли, выбросила фигурку на обочину, растерла обожжённые пальцы, завела машину и уехала. Но идол остался лежать на дороге, треснувшая голова смотрела прямо на Кремль.

Именно с этого момента в стране началось то, что назовут крахом Империи. Распад. Деньги испарились, законы сломались, добрые люди стали волками.

Фигурка свернутого бога треснула — и по фундаменту страны пошли трещины.

Хаос воцарился не сам собой. Его разрешили сверху…

… — Значит так, детка, на, хочешь здесь работать – придется платить, поняла, на?

Опухший от пьянки мордоворот в милицейской форме, с погонами капитана, сидя в потрепанном кресле, хмуро смотрел на нее, почесывая отвисший живот. В кабинете привокзального опорного пункта воняло, как на помойке, даже мухи летали в затхлом, душном воздухе с видимым отвращением.

- Че молчишь? Вход – 100, платишь за месяц вперед, с новых – 200, на. Депозит еб-теть. Давай. По-другому – никак, на. Ну?

- Сто чего?

- Баксов, мать, чего же еще? – удивился мент, поморщившись после сытной отрыжки. – Ты откуда такая? Пришлая, штоль, на?

- Местная. Много просишь, отец, не кажется? – дерзко ответила Лиля, привалившись к косяку двери, поигрывая брелком от машины, брезгуя зайти в пункт. – Давай так – что заработаю со смены, 10 процентов – твои? Ну?

- Гну. Ноу мани – ноу хани, поняла, на? Гони баксы и работай. Давай, не умничай, на.

- Да на, на, держи, - Лиля протянула мятые сотки с американским президентом. – Все? Больше твои нукеры гонять не будут? Задрали, сволочи.

- Так у них работа такая, на, - повизгивая, заржал мент. – Каждому это, свое, поняла? Работай иди, на. Тридцатого заносишь до обеда. 100. Свободна, на.

С тех пор Лиля стала своим парнем на привокзальной площади. Встречая, провожая, отвозя людей, слушая очередную историю жизни, она мечтала о том, чтобы черная полоса в стране быстрее закончилась, ну не могут нормальные люди жить в подобном скотстве. Это не моя жизнь, решила она, это – не про меня. Так жить нельзя!

И лучик света однажды пришёл.

Как обычно, развозя поздних пассажиров, она, решив, что это — последний рейс, уже собиралась ехать домой, когда в окно машины, залитое каплями дождя, уверенно постучали:

— Свободны? Едем?

Лиля вышла из машины. Перед ней стоял высокий парень в военном комбезе. С плеча свисал брезентовый потёртый рюкзак, набитый под завязку. В руке — коричневый кейс, которым он прикрывался от ливня.

— Да вы садитесь, промокнете. Сам в багажник положу, — деловито сказал он и пошел класть вещи.

Пожав плечами, она села за руль. Хлопнула дверь. Парень, повернувшись к ней, с обезоруживающей улыбкой протянул руку:

— Артём, будем знакомы.

Его открытые синие глаза с любопытством смотрели на неё, не отрывая взгляд.

— Лилия, — буркнула она, скрывая внезапное смущение. — Куда едем?

— Пока прямо, — улыбнулся он. — Едем домой, мама ждёт. На Волхонку.

— Куда? Я там живу.

— Интересно, соседи. Вот это да! — заметил Артём. — Красный кирпичный дом за пятым знаете?

— Небольшой такой, на два подъезда?

— Точно, он самый!

— А мы в пятом и живём с мамой, — улыбнулась Лиля. — Только я вас не знаю…

— Теперь знаете. Ну что, домой? — засмеялся Артём.

— Поехали, мой поздний пассажир. Домой…

Так она, тонкая, музыкальная девушка, встретила его — воина-афганца, всего в шрамах прошлых войн. А он, возвращаясь домой, встретил её — свою судьбу.

Через два года родилась Тата.

Пентхаус в Хамовниках, вечер.

За три дня до событий на даче

Тата стояла перед зеркалом в ванной, смывая макияж. Армен возился на кухне — заказал суши, открыл бутылку белого, ставил пластинку с лаунжем.

— Милый, — позвала она. — У тебя мои серёжки? Я положила на тумбочку, а сейчас нет.

— Какие? Те, с жемчугом?

— Да, мамины. Она мне на совершеннолетие подарила.

— Не брал, клянусь. Мамой клянусь, - засмеялся он.

Тата вздохнула, открыла ящик с украшениями. Серёжки лежали на месте. Странно. Она же смотрела сюда минуту назад.

Она подняла взгляд на зеркало и… замерла.

Её отражение улыбалось. Но сама Тата не улыбалась.

— Армен, — тихо позвала она.

— Бегу!

— Армен, иди сюда. Медленно.

Он вошёл в ванную, на ходу вытирая руки полотенцем.

— Что случилось?

— Посмотри в зеркало. Ты видишь меня?

Он посмотрел. Увидел Тату. Бледную, с расширенными зрачками. И её отражение — которое стояло к нему вполоборота, а не прямо, как требовала геометрия.

— Что за чертовщина… — прошептал Армен. – Я это уже…

Отражение Таты поднесло палец к губам. Беззвучно: «Т-с-с-с». А потом шевельнуло губами ещё раз, уже отчётливее:

— Ты разбилась на гонках. Меня скопировали. Ты - дубль.

Зеркало быстро затянула пелена испарины, прорвавшейся из домашней сауны, изображение поблекло, растаяло в мути водяного пара.

Тата отшатнулась от зеркала. Схватила халат, накинула на плечи.

— Устала, наверное. Смена была тяжёлая. И вино… — она покачала головой. — Привиделось мне.

— Нет. Ты видела то же, что и я, — тихо сказал Армен. И, осторожно прикасаясь к стеклу, быстро протер его одним движением, наискось снимая испарину. Все было обычно…