Аль-Калийя- Времена голодных

АББУД (на мгновение закрывает лицо ладонями) О Господь мой… мой сын Нур родился, чтобы жить в мире и безопасности. Не допусти, чтобы эта безопасность исчезла.

Сцена тринадцатая: Хаджава обнаруживает правду

На кухне Хаджава торопливо готовит скромный ужин. Входит Аббуд. Его лицо мертвенно-бледное, под мышкой он бережно несёт небольшой джутовый мешок пшеницы. Думая, что жена не видит, он приподнимает половицу и пытается спрятать его в тайном шкафу под полом кухни - там, где в скрытом помещении находится старый сухой колодец.

ХАДЖАВА (заметив его движения, удивлённо откладывает нож) Аббуд… что это ты там прячешь?

АББУД (резко оборачиваясь, пытается выдавить беззаботную улыбку) Ничего особенного, ханум… просто припас немного. На всякий случай.

ХАДЖАВА (подходит ближе, её голос слегка повышается от тревоги) На всякий случай против чего?

АББУД (мягко берёт её за руки, понижая голос до заговорщицкого шёпота) Хаджава… война приближается к нашим дверям. Армия скоро заберёт весь городской урожай. Пожалуйста… умоляю тебя, никому не говори об этом.

ХАДЖАВА (смотрит на него в полном шоке) Аббуд… и ты серьёзно веришь всему, что болтают бездельники?

АББУД Об этом уже открыто говорят старейшины цехов на рынке.

ХАДЖАВА (пренебрежительно машет рукой) Аббуд… эти старики на рынке совсем выжили из ума от скуки, не обращай на них внимания. Но если тебе от этого так тревожно - хорошо, оставь этот мешок муки в кладовой про запас. Просто чтобы успокоить твою душу.

АББУД (облегчённо вздыхает и нежно целует её в лоб) Да сохранит тебя Бог для меня. Ты никогда мне ни в чём не отказывала. Ты всегда умеешь удержать меня на земле, когда я паникую.

(Они тихо и безмятежно смеются вместе.)

Сцена четырнадцатая: Последняя мука - Болезненный отказ

Прошло время. Пшеница стала жесточайшим дефицитом, а цены на неё взлетели до стоимости золота. В доме Аббуда остался последний маленький джутовый мешок муки. Хаджава стоит перед ним, осторожно перебирая его пальцами, словно делит бесценные капли крови. Аббуд сидит рядом на стуле, его глаза глубоко запали от хронической бессонницы и недоедания.

ХАДЖАВА (шёпотом, словно боясь, что сами камни дома могут её подслушать) Аббуд… это всё, что у нас осталось. Меньше половины небольшой меры муки.

АББУД (смотрит на этот крошечный мешочек, как на собственную могилу - в нём едва ли наберётся килограмм) И на сколько нам этого хватит? На три дня еды?

ХАДЖАВА Или на два… если мы сможем максимально урезать порции. Нур… Нур съел мою долю вчера вечером, потому что горько плакал от голода. Я не могла смотреть на это.

АББУД (вдруг резко встаёт с места, меряя комнату шагами, как загнанный узник) Так не годится. Я не могу просто сидеть здесь. Я пойду к моим матери и отцу… схожу к твоей матери. Мы должны поделиться. Прожить полжизни вместе с родными лучше, чем сытыми умирать в одиночку.

ХАДЖАВА (смотрит на него с грустной осторожностью) Аббуд… сейчас голодают абсолютно все. Все без исключения. Ты же видишь, какими жестокими стали люди на улицах. Никто не поделится с нами, если сам балансирует на краю пропасти.

АББУД (резко прерывает её) Они - моя семья, моя кровь! Мой святой долг - поддержать их, даже если я сам испущу дух сразу после них.

(Хаджава ничего не отвечает. Она молча пересыпает часть муки в маленький узелок и протягивает его Аббуду. Она слишком хорошо знает, что спорить с ним, когда речь заходит о долге перед родителями, бесполезно. Аббуд берёт узелок под мышку и выходит наружу. Нур провожает его со скамьи огромными, блестящими от голода глазами.)

НУР Баба… ты куда уходишь?

АББУД (наклоняется и нежно касается его исхудавшей щеки) Я ненадолго, сынок. К твоим дедушке и бабушке.

Аббуд направляется в переулок, где живут его родители. Дорога совсем короткая, привычная с детства, но сейчас его ноги словно волочат за собой две тяжелые горы. Он доходит до дома своего отца, Хаджи Фатхи, и негромко стучит в дверь. В ответ - глухая тишина. Он стучит настойчивее, сильнее. Наконец, дверь медленно, с неохотой приоткрывается.

На пороге стоит ХАДЖИ ФАТХИ. До начала голода он был статным, полным мужчиной, но теперь его измождённое тело стало похожим на сухую солому. Глаза глубоко ввалились, но в их глубине всё ещё теплится прежняя искра вековой мудрости.

ХАДЖИ ФАТХИ Аббуд… сын мой… что за отчаянный стук в такой поздний час?

АББУД (быстро входит в дом, его глаза панически ищут мать) Отец… мама жива? Она здорова?

ХАДЖИ ФАТХИ (его голос заметно дрожит) Твоя мать… твоя мать жива и будет здорова, пока ты сам в порядке. Входи скорее, не стой на пороге. У нас теперь не бывает гостей, некому ходить туда-сюда.

Аббуд проходит внутрь. МАТЬ АББУДА сидит в самом углу тусклой комнаты на обветшалом, истёртом коврике. В полной темноте она по привычке прядёт шерсть, на которую в городе уже давно нет ни единого покупателя. Её лицо пугающе бледно, но глаза вспыхивают искренней радостью, когда она узнаёт сына.

МАТЬ АББУДА (слабо протягивая к нему худые руки) Любовь моя… пришёл. Как там наш маленький Нур?

АББУД (садится рядом с ней на колени, бережно касаясь её сухой руки) Нур… Нур держится, мама. Наперекор всему этому кошмару, что творится сейчас в Мосуле.

МАТЬ АББУДА (горько и устало усмехается) Держится? «Хорошо» и «голод» - эти слова никак не сочетаются в словаре доброго Бога. Разве могут они существовать вместе?..

АББУД (торопливо достаёт узелок с мукой и силой вкладывает его в руки матери) Мама… возьми. Это всё, что у меня сейчас есть. Это очень мало, я знаю, что подвожу вас, но это для вас с отцом. Пожалуйста, возьмите.

Хаджи Фатхи смотрит на узелок с мукой, затем переводит тяжёлый взгляд на Аббуда. Несколько секунд он молчит. Его голос слегка подрагивает, но звучит непреклонно и твёрдо.

ХАДЖИ ФАТХИ Забери это немедленно. Спрячь обратно под плащ и верни туда, откуда принёс.

АББУД Отец, умоляю…

ХАДЖИ ФАТХИ (настойчиво перебивает его) Я сказал - убери! Неужели ты думаешь, что я, старик, стану отнимать последнюю еду у своего трёхлетнего внука Нура? Ты правда веришь, что я смогу проглотить хоть один кусок, зная, что мой внук засыпает в слезах от голода?

МАТЬ АББУДА (её глаза стремительно наполняются слезами, она вытирает их рукавом поношенного платья) Аббуд… мальчик мой… ты же знаешь, что ты - свет обоих моих глаз, а твой Нур - самый важный пульс моего сердца. Вы - наши дети. Моя душа разрывается на части, когда я просто представляю, что вы голодаете.

АББУД (пытается крепче сжать руку матери, но отец мягко, но решительно отстраняет его) Отец, я ещё молод, я сильный, я что-нибудь придумаю, я справлюсь… мы сможем разделить это на всех…

ХАДЖИ ФАТХИ (наклоняется к самому его лицу, его шёпот звучит тяжело и несокрушимо, как скала) Аббуд, слушай меня внимательно и запомни мои слова раз и навсегда: любой голод рано или поздно заканчивается, но потерянных детей тебе никто никогда не вернёт. Ты должен думать о себе, о Нуре и о Хаджаве. А мы с матерью уже стары. Мы свою жизнь пожили, повидали мир. К тому же мы выносливее, мы справимся с этим лучше, чем ребёнок. Оставьте муку себе. Бог никогда не забывает своих верных слуг. И если нам с ней предначертан ещё хотя бы один день в этом мире, мы его проживём — никакая война и никакой голод не отнимут его у нас раньше срока.

МАТЬ АББУДА (негромко, сдавленно вскрикивает) Аббуд! Если наступит тот страшный день, когда Нур умрёт от голода, пока я ещё буду дышать на этой земле… я никогда в жизни не прощу ни тебя, ни саму себя. Уходи. И не приходи к нам больше, пока эти чёрные дни окончательно не пройдут.

АББУД (слёзы градом текут по его лицу, он отчаянно пытается что-то сказать, но пересохший язык его не слушается) Мама… но как же я… как я оставлю вас…

ХАДЖИ ФАТХИ (хватает сына за плечо и с мягкой, но необоримой силой подталкивает его к выходу) Иди. Выходи сейчас же. И больше не стучи в эту дверь, пока мы сами тебя не позовём.

Аббуд оказывается на тёмной, холодной улице. Тяжёлая деревянная дверь отца с грохотом закрывается за его спиной. В тишине ночи он отчётливо слышит сухой, глухой звук задвигаемого изнутри засова. Он слышит, как за стеной горько плачет его мать, а отец тихо, успокаивающе шепчет ей: «Не плачь, Хадиджа, не изводи себя… Наш Всевышний Господь всё видит, Он здесь».

Аббуд в бессилии прижимает ладони к закрытой двери, но вернуться обратно уже не смеет. Он крепче прижимает узелок с мукой к груди и медленно бредёт по ночному переулку с застывшим, разбитым сердцем. Густая тьма Мосула поглощает его силуэт.

Сцена пятнадцатая: Дом родителей Хаджавы - Печальное молчание

На следующий день. Хаджава так и не смогла сомкнуть глаз прошлой ночью, видя, каким раздавленным и безмолвным вернулся её муж. Она принимает твёрдое решение попытать счастья со своими родителями - Хаджи Рашидом и матерью, которые живут в маленьком квартале неподалёку от рынка. Она отсыпает небольшую горсть муки из их скудных запасов, тщательно прячет её в плотный кусок ткани и выходит из дома задолго до рассвета.

ХАДЖАВА (шёпотом говорит Аббуду перед самым выходом) В городе все ещё спят. Я быстро добегу до родителей, пока люди не начали просыпаться на утренний азан… Не жди меня у окна. Возможно, мне придётся переждать в их доме и вернуться уже после восхода солнца.

АББУД (крепко держит её за запястье) Хаджава… прошу тебя, позволь мне пойти с тобой. Ты же видишь, какими опасными стали улицы Мосула. Безопасности больше нет. Все поголовно голодают. Если кто-то из бродяг заметит, что у тебя в руках узелок с едой, они нападут на тебя прямо в темноте.

ХАДЖАВА Оставайся дома с Нуром. Я боюсь, что он проснётся среди ночи, не найдёт никого из нас рядом и сильно испугается. Я обернусь в один миг: просто заскочу к ним, проверю их здоровье, отдам долю муки и сразу обратно. Не переживай за меня…

Хаджава тихо выскальзывает из дома. Небо над Мосулом ещё подёрнуто глухой ночной синевой. Она быстро добирается до дома своего отца, останавливается перед старой, потрескавшейся деревянной дверью. На секунду прижимается к ней ладонью, словно безмолвно прося у дома разрешения войти, а затем осторожно стучит. Дверь открывает её мать.

Её глаза страшно опухли от постоянного недосыпа и скрываемых слёз, а ноги тяжело отекли от голодной болезни. Она смотрит на родную дочь отрешённо, словно перед ней стоит бесплотное привидение.

МАТЬ ХАДЖАВЫ Хаджава… девочка моя, что привело тебя к нам в такой опасный, глухой час?

Хаджава молча проходит внутрь комнаты, взглядом ища отца. Она находит Хаджи Рашида в дальнем углу: он сидит на старом, облезлом коврике и медленно вытирает лицо дрожащими руками. В доме царит звенящая, пустая нищета.

ХАДЖАВА (бережно кладёт узелок с тканью на колени матери) Мама… вот, посмотри, я принесла вам немного муки. Это всё, чем я могу помочь вам в эти проклятые, тёмные дни… Пожалуйста, возьмите, испеките хоть немного хлеба.

МАТЬ ХАДЖАВЫ (смотрит на узелок, а затем мягко, но решительно отодвигает его в сторону, её голос полон скрытой боли) Забери это обратно. Мне не нужен этот хлеб.

ХАДЖАВА Мама, но почему?!

МАТЬ ХАДЖАВЫ (смотрит на неё своими прежними проницательными, соколиными глазами, в которых стоят слёзы) Ты приносишь эту еду нам, старикам, когда мы прекрасно знаем, что у твоего собственного сына Нура завтра не будет ни крошки во рту? Неужели ты думаешь, что мы сможем спокойно смотреть на солнце, зная это?

ХАДЖАВА (отчаянно настаивает) Мама, умоляю тебя! С Нуром всё в порядке, он сыт, он ест! У нас есть ещё немного запасов, мы обязательно справимся, выкрутимся. Пожалуйста, не думайте о нас, позаботьтесь о себе!

ХАДЖИ РАШИД (впервые подаёт голос, его интонация низкая, глубокая и надтреснутая) Дочь моя… я прожил очень долгую, сложную жизнь. На своём веку я видел немало голодных лет и жестоких войн. Поверь мне, всё это рано или поздно проходит. Но проходит лишь для тех, у кого хватает сил выжить.

(серьёзно и пристально смотрит на неё) Единственное наше наследие в этом мире - это не деньги, не золото и не эти старые белёные стены. Наше наследие - это чтобы выжили вы: ты, Аббуд и наш маленький Нур. Вот и всё.

МАТЬ ХАДЖАВЫ (крепко обнимает Хаджаву за плечи и целует её в лоб) Дочь моя… закрой глаза, разворачивайся и уходи. И больше не возвращайся в этот дом, пока… пока я сама не пришлю за тобой кого-нибудь с вестью.

ХАДЖАВА (горько плачет, у неё перехватывает дыхание, она не в силах больше спорить; она пытается незаметно оставить узелок на краю колченогого стола, но мать замечает это, силой хватает её за руку и твёрдо возвращает муку) Мама, пожалуйста…!

МАТЬ ХАДЖАВЫ (вдруг срывается на крик) Забери, я сказала! Неужели ты хочешь, чтобы мы с твоим отцом предстали перед Всевышним в Судный день, и Он грозно спросил нас: «Почему вы отобрали последний кусок хлеба у своего голодного внука»? О Господь, смилуйся над нами, прости нас и не вменяй нам этот страшный грех!

Хаджава в слезах пятится к выходу. Она испуганно прячет узелок под плащ, толкает дверь и выходит на улицу. Мать не делает ни шагу вслед за ней. Отец даже не поднимает седой головы. Только крупные слёзы на его щеках тускло поблескивают в первых, серых лучах занимающейся зари.

Хаджава плотно закрывает за собой дверь. Некоторое время она бессильно стоит снаружи, прислонившись лбом к холодному, сырому дереву косяка. Она едва слышно шепчет в пустоту: «Простите меня… ради Бога, простите меня…» Но глухие стены старого дома ей не отвечают.

Сцена шестнадцатая: Прощай, мама

Прошло несколько дней. Аббуд и Хаджава больше не предпринимают отчаянных попыток навестить своих родителей - они прекрасно понимают, что двери перед ними захлопнутся навсегда. Хаджава лишь изредка, тайком приходит к началу переулка, где живёт её мать, и подолгу стоит там, вслушиваясь в далёкие звуки.

В один из таких дней она замечает, как из ворот дома выходят несколько хмурых соседей. В руках они несут маленькие, наспех сколоченные похоронные носилки - вернее, даже не носилки, а просто узкое скорбное ложе, покрытое потемневшей от времени тканью. Хаджава, чувствуя, как внутри всё леденеет, бросается к ним навстречу.

ХАДЖАВА (задыхаясь от бега) Умм Раед! Что случилось?! Чьи это похороны?

СОСЕДКА УММ РАЕД (испуганно оглядывается и, заметив бегущую Хаджаву, переходит на траурный шёпот) О Хаджава… Хаджава, девочка моя… держись. Твоя мать… твоя бедная мать… она ушла от нас прошлой ночью.

ХАДЖАВА (внезапно застывает на месте, словно её посреди улицы поразил удар молнии) Что ты такое говоришь?.. Что ты такое несёшь, Умм Раед?!

СОСЕДКА УММ РАЕД (опускает глаза) Я думаю… она просто тихо угасла от голода, дочка. А твой отец… Хаджи Рашид теперь совсем не может двигаться. Он наотрез отказывается принимать хоть какую-то пищу. Он лишь повторяет: «Если Всевышний хочет проявить ко мне милость… пусть Он заберёт меня отсюда вслед за матерью Хаджавы».

Хаджава издаёт страшный, сдавленный крик, который едва не душит её, прежде чем вырваться наружу. Словно безумная, она бросается к носилкам, расталкивает плачущих людей и судорожно откидывает край плотной ткани. Перед ней предстаёт лицо матери - жёлтое, исхудавшее, как воск, глаза плотно закрыты, словно она просто спит после тяжёлого дня. Но голодная смерть оставила на её чертах свои неизгладимые, страшные следы.

ХАДЖАВА (припадает к безжизненному лицу матери, захлёбываясь слезами) Мама… Мамочка моя… ну почему ты тогда отказалась от моей муки?! Ну почему?! Это же была всего одна маленькая лепёшка! Всего одной лепёшки хватило бы тебе, чтобы продержаться ещё немного! Ты была бы жива, ты стояла бы здесь со мной сегодня… Любимая моя, открой глаза, умоляю тебя…!

(Она крепко обнимает остывшее тело матери, навзрыд рыдая на глазах у всего квартала. Пожилые женщины обступают её, пытаясь мягко оттащить в сторону и успокоить, напоминая, что по закону похороны в такую жару должны состояться как можно быстрее.)

Но смерть не даёт никаких ответов. Молчит и голод. Молчит и мать, которая сознательно предпочла умереть голодной смертью, лишь бы не прикоснуться к хлебу, утаённому от маленького внука.

Спустя всего три дня в опустевшем доме скончался и Хаджи Рашид, отец Хаджавы. Он ушёл из жизни абсолютно беззвучно, лежа на том же самом облезлом коврике, с широко открытыми, устремлёнными в потолок глазами. До последней секунды он ни разу ни на что не пожаловался. Ни о чём не просил окружающих. Он лишь успел тихо сказать заглянувшей в окно соседке свои последние слова: «Передайте моей Хаджаве… пусть не плачет обо мне… мы теперь в великой милости Божьей… и пусть она во что бы то ни стало живёт».

Он до самого конца наотрез отказывался переезжать в дом дочери, чтобы не становиться для молодой семьи лишней обузой, и строго-настрого запрещал ей приходить проведывать его, что лишь сильнее разрывало душу несчастной Хаджавы.

Сцена семнадцатая: Аббуд прощается с матерью - Последнее завещание

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.