Поводок на двоих

Глава 5

Утром в камеру вошел не Х-42, а двое новых хранителей с нейтральными, словно затертыми лицами. Они просто взяли под локти и мягко, но неотвратимо повели.

- Ты направлен на адаптацию, — сухо констатировал один из них, когда Э7 попытался встретить его взгляд. В этом взгляде не было ни злобы, ни сочувствия. Лишь профессиональное выполнение процедуры.

Его не повели к выходу на улицу. Вместо этого они спустились на подземный уровень, где воздух стал прохладнее и пахнул озоном, металлом и слабым отголоском чужой жизнедеятельности — шерстью, подстилкой, чем-то органическим. Белые стены сменились на панели из легко моющегося композитного материала. Это были служебные коридоры, не предназначенные для посторонних глаз.

В конце коридора стояла машина. Не транспортная капсула, а что-то среднее между фургоном и клеткой на колесах. Задняя дверь с матовым стеклом открылась автоматически, обнажив внутренность, обитую мягким пластиком, с полкой-сиденьем и ремнями безопасности необычной конфигурации. Один из хранителей бесстрастно защелкнул их на его плечах и поясе, убедившись, что фиксация надежна, но не болезненна. Ремни пахли новой синтетикой и слабым химическим очистителем.

Дверь захлопнулась с глухим звуком. Свет внутри был приглушенным, матовым. Через стекло в двери было видно лишь размытые тени коридора. Э7 сидел, закованный в тишину и мягкие путы, и чувствовал, как его внутренняя буря угасает, сменяясь ледяным, всепроникающим онемением.

Двигатель взвыл где-то внизу, и фургон плавно тронулся. Путь длился недолго. Через стекло мелькали размытые огни подземных туннелей, потом — ослепительный проблеск настоящего солнца, и снова тени. Фургон замедлил ход, свернул и остановился. Двигатель заглох.

Послышались шаги, голоса — не мужские, а звонкие, деловито-ласковые женские. Задвижки щелкнули, и дверь распахнулась. Свет, хлынувший внутрь, заставил Э7 зажмуриться.

Перед ним стояла женщина в светло-голубом халате, практичном и чистом. У нее было круглое, добродушное лицо и внимательные глаза, в которых читалась не личная заинтересованность, а профессиональная оценка состояния «единицы фонда».

- Номер Э7, адаптация, да? — сказала она, сверяясь с планшетом. Голос был ровным, теплым, как воздух в инкубаторе. — Выходи, осторожно. Добро пожаловать в «Очаг».

Он вышел, его движения были скованными, деревянными. Его окружал просторный, залитый светом атриум. Воздух здесь был другим — теплым, влажным, густым и многослойным. Он вобрал в себя десятки запахов: сладковатый аромат сена и наполнителя, терпкие ноты дезинфектанта, пряные акценты кормов, запах влажной шерсти и… чего-то еще, знакомого и чужого одновременно. Запах других людей-мужчин, смешанный с запахом животных.

Пространство было разделено на секции открытыми перегородками. Где-то вдалеке, в вольере с мягкими матами и когтеточками, лениво потягивался крупный мужчина с гладкой кожей и пустыми глазами, похожий на дорогую, ухоженную кошку. В соседнем загоне, имитирующем лужайку, двое других в простой одежде играли в мяч под наблюдением девушки в том же голубом халате. Их смех звучал неестественно высоко и свободно. В другом месте, за стеклом, плавал в бассейне еще один — сильный, мускулистый, с плавными, точными движениями профессионального пловца.

И повсюду были животные. Изящные борзые лежали на подушках рядом со своими няньками. Роскошные кошки восседали на плечах у сотрудниц. В большом аквариуме мерцали экзотические рыбы. Это было место, где стирались границы. Где «питомцы» разной природы и степени сложности содержались вместе, под одним кровом, в атмосфере контролируемой заботы и абсолютного подчинения.

- Пройдем, я покажу тебе твою временную камеру, — сказала женщина в халате, которую, как он позже узнает, звали Ирэн. — Не бойся, здесь хорошо. Тебя накормят, вымоют, обследуют. Потом будут занятия по адаптации: уроки послушания, развитие приятных привычек, эстетическая гимнастика. Мы определим твой тип и потенциал. Кто-то, возможно, захочет взять тебя на пробу. А может, ты попадешь в общий вольер для компаньонов. Главное — не сопротивляйся. Чем спокойнее и отзывчивее ты будешь, тем лучше сложится твоя жизнь здесь.

Она говорила это, ведя его мимо клетки с яркими попугаями, которые орали что-то бессвязное. Мимо загона, где крупный, похожий на медведя мужчина терпеливо позволял маленькой девочке заплетать ему в густую бороду ленточки. Мир «Очага» был полон, насыщен, лишен пустоты и тишины. В нем не было места для рефлексии, для «неуместной дезориентации». Здесь нужно было просто быть. Быть чистым, быть приятным, быть тем, чего от тебя ждут.

Ирэн открыла дверь в небольшую, но светлую комнату с мягким полом, лежанкой, поилкой и игрушкой — абстрактной деревянной фигуркой, которую, видимо, полагалось грызть или обнимать. На стене висел экран, на котором непрерывно транслировались умиротворяющие пейзажи и образцы «правильного», расслабленного поведения.

- Отдыхай. Скоро принесут обед. И не думай много, — ласково, но твердо сказала Ирэн, запирая дверь с мягким щелчком. — Думанье здесь только мешает.

Э7 остался один. Он медленно опустился на лежанку, обхватив голову руками. Выбора не было. Его привезли, оценили и поместили в стойло. Его борьба, его «ценная» реактивность теперь были просто параметрами в каталоге, который будут листать потенциальные хозяйки, выбирая между ним, обученным псом и говорящим попугаем. Он был в приюте. И это было его новым, единственно возможным миром. Осталось только научиться в нем не думать. И, если повезет, заслужит себе кличку.

*

Время в «Очаге» не текло. Оно капало. Медленно, как густой, подслащенный сироп, прилипая к коже, к векам, заливая легкие. Каждый день был отлит в одну и ту же белую, беззвучную форму.

Утро всегда начиналось с воды.

Его вводили в камеру для омовения — белую, как скорлупа изнутри. Струи были теплыми, почти телесными. Они касались его с безличной лаской, смывая не пот и грязь, а саму память о прошедшей ночи, о снах, где еще оставались тени свободы. Гели пахли то кедром, то морозной мятой. Запахи не из природы, а из каталога, призванные вызывать ассоциации со свежестью и силой. Щетки с мягкой, но неумолимой щетиной скользили по коже, стирая границу между гигиеной и лощением предмета. Он стоял, раскинув руки, как распятие, глядя в сливное отверстие на полу, куда утекала мутная пена с крупинками его старого, никому не нужного «я».

Завтрак подавали в общей зале, где воздух был густ от запаха вареного мяса, влажного зерна и чего-то сладковато-молочного. Ели молча. Каждый за своей низкой миской, сидя на табуретке, которая не позволяла откинуться, лишь согнуться. Металлическая ложка стучала по пластику. Справа от него, за невысокой перегородкой, трапезничали собаки — крупные, породистые, с умными, пустыми глазами. Звуки были одинаковые: чавканье, скрежет, тихое рычание на соседа. Разница была лишь в составе пасты в мисках. Иногда Ирэн, обходя ряды, клала на край его миски кубик сыра или дольку яблока. Не за заслуги. Просто так. Как бросают рыбке в аквариум. И этот необязательный жест милости жёг сильнее, чем удар током за неповиновение.

Потом начинались уроки.

Гимнастика. Зал с зеркалами во всю стену. В отражении двигались десятки тел — угловатых, как его, или пугающе грациозных, как у мужчины по кличке Иветт (никто уже не помнил его номера). Инструктор, женщина с телом тростинки и голосом шелестящего шелка, поправляла их указкой, не касаясь. «Линию, линию покажи. Лопатку подай. Шея — лебединая, а не буйволова. Ты не раб, ты — украшение. Создай красоту тишиной своего тела». Э7 ловил в зеркале собственный взгляд — пустой, как у рыбы на льду. Его мышцы запоминали позы, но душа отлетала куда-то в самый верхний угол зала, под потолок, где копилась пыль на вентиляционной решетке.

Послушание. Самое горькое. Комната, похожая на лабораторию Павлова. Разные звуки: свистки, колокольчики, определенные слова, сказанные особым тоном. Реакция должна была быть мгновенной. Сидеть. Лежать. Подойти. Задержать взгляд, но не более трех секунд. За правильное — кусочек сухофрукта на ладони, сухая, быстрая ласка по голове. За ошибку — резкая, обжигающая боль от браслета, сжимавшего запястье. Боль была не сильной, но унизительной в своей точности, словно тебя тыкали в самое больное место души раскаленной иглой. Его острый ум, когда-то боровшийся с поэзией Верн, теперь был направлен на одно: вычислить паттерн, угодить, избежать боли. Он стал виртуозом в этой игре. И каждый раз, идеально выполняя команду, он чувствовал, как внутри что-то маленькое и последнее тихо умирает, сгорая от стыда.

А потом была тишина. Сеансы релаксации. Их укладывали на мягкие маты, впрыскивали в вентиляцию легкий седативный газ и включали записи. Голоса женщин — бархатных, медовых, материнских — читали стихи о покое, о преданности, о радости служения. Говорили: «Ты в безопасности. Ты желанен. Ты дома». Сначала он внутренне смеялся, скрипел зубами от этой сладкой лжи. Но неделя за неделей его измотанная, одинокая психика начала цепляться за эти голоса, как утопающий за соломинку. Это был единственный источник «нежности» в его мире. И он, презирая себя, начал ждать этих сеансов. Жаждать их. Засыпать под них, как под колыбельную, которую ему никогда не пели.

Его осматривали. Врач, женщина с руками холодными, как хирургическая сталь, и глазами, как у сканера, проверяла его. Её инструменты щекотали подошвы, светили в зрачки, слушали сердце.

- Психоэмоциональный фон — стабильный. Фоновый стресс. Когнитивные способности сохранены на нежелательно высоком уровне. Рекомендуется дополнительная медикаментозная коррекция для снижения избыточной рефлексивной активности. - Она говорила о нем, как о сложном механизме, в котором заедает одна шестеренка. Её слова были диагнозом и приговором: его мысль была болезнью, которую предстояло вылечить.

А в свободные минуты, которые назывались «временем для социализации», он наблюдал. Наблюдал, как «собака» — широкоплечий мужчина с умом ребенка — лизал руку своей временной хозяйки, студентки, пришедшей пообщаться с питомцами. Наблюдал, как «кошка» — тот самый Иветт — демонстративно отворачивался от всех, вылизывая идеальные ногти, и это вызывало умиление. Наблюдал, как «птица», юноша с лицом херувима, заученно и безупречно воспроизводил сложные арии, и за это его гладили по волосам, словно попугая.

Э7 не был ни собакой, ни кошкой, ни птицей. Он был проблемой. Недостаточно диким, чтобы его сломали окончательно. Недостаточно ручным, чтобы его полюбили. Он был вещью с браком — интеллектом, который не знал, куда себя применить, кроме как грызть изнутри собственное нутро.

Он лежал ночью на своей лежанке, слушая мерное дыхание других в соседних камерах, и ощущал внутри не пустоту, а странную, тягучую тяжесть. Как будто его душу медленно, день за днем, заливали тем самым сладким сиропом, в котором тонуло время. И скоро, очень скоро, она должна была застыть окончательно — в красивой, безмолвной, удобной форме. В форме идеального питомца. Последней мыслью перед сном часто было смутное воспоминание о высказывании Илоны. Он всё еще не знал, что страшнее: быть вещью в системе… или украшением в чьей-то приватной коллекции. Но выбор, как и всё остальное, уже не принадлежал ему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.