Долиной смертной тени. Нетленное знамя

Я обернулся.

Элеон возвышался за моей спиной — огромный, мрачный, ощетинившийся стенами и башнями. Город-крепость. Островок жизни посреди моря смерти. Его стены были сложены из бетона, камня и металла — всего, что смогли найти и переплавить. Наверху, на стенах, виднелись фигурки рыцарей и паладинов в белых плащах. Они смотрели в пустоши, высматривая угрозу. Или просто делали вид, что смотрят.

Элеон был моим домом. Единственным, что у меня осталось. Но каждый раз, глядя на него со стороны, я чувствовал себя... чужим. Словно этот город-крепость был не для таких, как я. Словно он терпел меня только потому, что я приносил пользу.

Я отвернулся и зашагал к Старому тракту.

К нему я вышел через час. Когда-то это была оживлённая магистраль — шесть полос, разделительная полоса, развязки, мосты. По ней ездили грузовики, легковушки, автобусы. Люди спешили на работу, домой, в отпуск. Теперь это была просто полоса относительно ровной земли среди руин, заваленная металлоломом. В отдалении тракт перегораживала баррикада — крупная авария из не менее двадцати машин: две фуры, автобус, легковушки. Следы пожара были до сих пор отчетливо видны.

Я обошёл место стороной и вышел на открытый участок.

И тогда я их услышал.

Вдоль дороги, насколько хватало глаз, стояли ветряки. Сотни башен с длинными лопастями, уходящие к горизонту. Все как один — мёртвые. Ржавые. Заклиненные намертво. Некоторые покосились, другие потеряли лопасти и теперь напоминали скелеты гигантских птиц.

И все они звучали.

Это был скрип. Но не обычный — не тот, что издаёт ржавая петля или старая дверь. Это был рабочий скрип. Ритмичный, равномерный, с тем самым постукиванием, которое бывает, когда многотонная махина делает полный оборот.

Скрииип-тук. Скрииип-тук. Скрииип-тук.

Я подошёл к ближайшему ветряку. Лопасти застыли, сваренные ржавчиной в единый неподвижный крест. Я видел это своими глазами. Но звук шёл именно оттуда — с высоты, где ось входила в ступицу. Металлический стон вращения. Размеренный. Живой.

Я поднял руку, и тень от моей ладони легла на бетонное основание.

А рядом с ней легла другая тень. Длинная, узкая, движущаяся.

Я резко обернулся. Ничего. Только мёртвые лопасти над головой.

Но тень на бетоне двигалась. Медленно, плавно, как и положено лопасти ветряка. Она ползла по земле, пересекала трещины, наползала на мою собственную тень и уходила дальше — туда, где через несколько секунд должна была появиться следующая. И следующая. Ритмично. Равномерно.

Скрииип-тук.

Звук вращения шёл без остановки. И где-то на грани слышимости, вплетённые в этот скрип, звучали голоса. Обрывки фраз. Чей-то смех. Обрывок музыки. Словно мёртвый мир всё ещё пытался говорить.

Местные называли это место «Плачем мёртвых машин». Говорили, что в тот день, когда открылись Врата, что-то сломалось в самом времени. И теперь призраки ветряков продолжают вращаться в другом слое реальности — невидимые, но видимые в тенях. Слышимые, но неосязаемые. Говорили, что те, кто слишком долго смотрит на эти тени или слушает эти голоса, сходят с ума. А потом уходят в глубь ветряков и не возвращаются.

Я отвёл взгляд от ползущей по земле тени. Пересилил себя. И зашагал дальше.

Ветряки провожали меня своим хором. У каждого был свой голос — высокий визг, низкий стон, быстрый перестук. Тени от невидимых лопастей скользили по земле, пересекали дорогу, наползали друг на друга. Я старался не смотреть на них. Но краем глаза всё равно замечал это движение — ровное, ритмичное, неостановимое.

Я шёл по обочине тракта, внимательно глядя под ноги. Следы. Много следов. Лапы гончих — глубокие, с отпечатками когтей. Свежие. Очень свежие. Они пересекали тракт в нескольких местах, уходили в сторону ветряков, возвращались. Твари патрулировали территорию. Это была их земля.

Первых гончих я увидел через час.

Они лежали в тени перевёрнутого грузовика — две твари, небольшие, молодые. Спали, свернувшись клубками, как обычные собаки. Их бока мерно вздымались, из приоткрытых пастей капала едкая слюна. Рядом валялись обглоданные кости — чьи, уже не разобрать.

Я медленно отступил в тень ближайшего ветряка. Молодые гончие — не проблема. Но где двое, там и стая. И если я подниму шум сейчас, вся охота пойдёт насмарку.

Место нападения на караван я нашёл ближе к полудню.

Оно было... впечатляющим. В плохом смысле.

Повозки — три штуки — лежали на боку, разбитые, растерзанные. Ткани, соль, какие-то ящики — всё разбросано, втоптано в грязь и кровь. Кровь была везде. На асфальте, на обломках, на колёсах. Засохшая, бурая, страшная. Я насчитал пять тел. Люди. Вернее, то, что от них осталось. Гончие не брезгуют падалью. Они жрут всё.

Одного из рыцарей я узнал по остаткам разодранных доспехов. Благословлённый меч валялся рядом — сломанный пополам. Благословение не спасло. Стая была слишком большой.

Я обошёл место побоища по кругу, высматривая следы. И нашёл. Широкая полоса засохшей крови вела прочь от тракта, в сторону холмов, где стояли самые старые, самые высокие ветряки. Гончие волокли добычу в логово. Туда, где их никто не потревожит.

Я двинулся по следу.

Логово обнаружилось через полчаса. Это была старая насосная станция — приземистое бетонное здание с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Вокруг неё, словно стражи, стояли четыре ветряка — особенно старые, ржавые, скрипучие. Их лопасти почти касались друг друга, создавая над станцией подобие клетки из мёртвого металла.

Я залёг за остовом старого трактора — ржавого, разобранного на части, но всё ещё дававшего укрытие, — и стал наблюдать.

Их было много. Я насчитал восемнадцать особей, и это только те, что были снаружи. Внутри станции возможно прятались ещё. Они лежали, бродили, грызлись из-за обглоданных костей. Одна гончая, поменьше, тащила в зубах человеческую руку. Другая лениво грызла чей-то череп, хрустя костями, как собака сахарной косточкой. Обычная стая.

А в центре, на возвышении из бетонных обломков, лежала Одноглазая.

Большая, крупнее остальных почти вдвое. Морда — сплошное месиво из старых шрамов. Один глаз — пустая глазница, затянутая рубцовой тканью, с неровными краями, словно кто-то вырвал глаз грубо, крюком или когтем. Второй — горящий уголь, злой, умный, цепкий. Она не спала. Она смотрела куда-то вдаль, в сторону тракта, и её единственный глаз медленно обшаривал горизонт.

Матёрая. Опытная. Опасная.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх — нет. Скорее, уважение. Такие твари не живут долго случайно. Она выжила там, где погибли сотни её сородичей. Она научилась думать, планировать, избегать ловушек. Она была достойным противником.

И мне предстояло её убить.

Я прикинул расстояние. До неё метров семьдесят. Если я пойду в лоб, меня просто задавят числом. Нужно думать.

Я отполз назад, скрываясь за остовом трактора, и тихо выругался — церковь должна была зачистить этот тракт. Обязана была. Это её работа, её долг, её святая обязанность перед людьми, которые платят ей десятину и молятся в её храмах.

Но они не пришли.

Почему? Да потому что Старый тракт — никому не нужная дорога. Караваны ходят здесь раз в месяц, не чаще. Основные торговые пути проходят южнее. А это место... зачем рисковать ценными паладинами ради кучки купцов и развалин? Проще объявить тракт «временно опасным» и забыть о нём. А то, что здесь гибнут люди... что ж, они сами выбрали этот путь. Церковь не несёт ответственности за глупость торговцев, которые не наняли достаточно охраны.

Церковь считала жизни. И жизнь паладина стоила дороже, чем жизнь торговца средней руки. Простая арифметика. Холодная, расчётливая, лицемерная.

Впрочем, если бы она сделала свою работу, я бы остался без своей. Так что... спасибо Церкви за её лицемерие.

Я сжал рукоять благословлённого старым паладином меча. Тёплое золотистое свечение держалось, ровное, спокойное, как дыхание спящего.

Варфоломей.

Он знал, что я мог благословить оружие сам. Мои молитвы работали даже сильнее, чем у него. Я знал это. Чувствовал каждый раз, когда оставался один и шептал слова, которые никогда не произносил при свидетелях. Мой свет был ярче. Мой огонь жёг демонов так, как не жёг ни у одного паладина, с которыми мне приходилось работать.

Но я всё равно приходил к нему. Каждый раз. Перед каждым выходом в пустоши.

Зачем?

Может, это была дань уважения. Варфоломей подобрал меня, сопливого мальчишку, когда весь мой мир рухнул в один день. Он не читал мне проповедей, не тащил в Церковь, не пытался сделать из меня «правильного» паладина. Он просто учил выживать. Убивать. Думать. Он был рядом, когда я учился держать меч, когда зашивал мои первые раны, когда я хоронил первых друзей. Он заменил мне отца — не потому что хотел, а потому что так вышло. Потому что больше никого не осталось.

Может, это была привязанность. Глупая, почти детская потребность знать, что где-то за стенами Элеона есть человек, который ждёт моего возвращения. Который спросит, как прошла охота, и не осудит, если я отвечу коротко и зло. Который просто нальёт кружку отвара и будет сидеть рядом, молча, не требуя разговоров.

Может, это был просто повод. Повод зайти в его старый дом, пропахший травами и временем. Увидеть, что он ещё жив. Что его сердце всё ещё бьётся, а глаза всё ещё смотрят на мир с той спокойной, усталой мудростью, которую дают только годы, проведённые в бою. Проведать старого ветерана, который научил меня всему — и теперь медленно угасал в своём маленьком саду, выращивая цветы среди пепла.

Я не знал. И, наверное, не хотел знать. Такие вещи лучше не трогать — иначе рассыплются в пыль, как всё в этом мире.

Я закрыл глаза.

Сложил руки.

Вдохнул.

— Господи...

Слово прозвучало тихо, почти неслышно. Я никогда не молился громко. Не вставал на колени в соборах, не бил поклоны перед кардиналом, не пел гимнов вместе с толпой, которая через час после службы шла обманывать, воровать и убивать. Церковь была для меня... пылью. Шелухой. Люди в белых мантиях, которые говорили правильные слова, но давно забыли, зачем их произносят.

Но Бог...

Бог был другим. Он был в пустошах, в тишине перед боем, в том странном спокойствии, которое накатывало, когда смерть стояла в двух шагах и почему-то проходила мимо. Он был в утреннем свете, пробивающемся сквозь тучи над мёртвой землёй. В скрипе старых ветряков, которые отказывались умирать. В глазах Варфоломея, когда старик смотрел на свой сад и улыбался чему-то, чего я не мог понять.

Я не верил в Церковь. Я верил в Него. И эта вера была единственным, что у меня осталось настоящего.

— Господи, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить...

Слова приходили сами. Старые, затёртые, как рукоять моего меча. Я не помнил, где услышал их впервые. Может, от Варфоломея. Может, прочитал где-то в старом мире, ещё до Вторжения. Может, они всегда были во мне — ждали, когда я научусь их произносить.

— ...мужество изменить то, что могу...

Меч в моей руке дрогнул. Тёплое золотистое свечение — ровное, спокойное — вдруг вспыхнуло. Ярко. Ослепительно. Пламя побежало по лезвию, от гарды до самого острия, чистое, белое, с едва заметной голубизной по краям. Оно не жгло — оно давало силу. Уверенность. Ясность.

— ...и мудрость отличить одно от другого.

Пламя успокоилось, осело, но не погасло. Я почувствовал, как по телу разлилось тепло — чистое, спокойное, как вода в горном ручье. Сомнения ушли. Осталась только готовность действовать.

Я открыл глаза. План в голове сложился сам.

Я поднялся, убрал меч в ножны и достал кистень. Тяжёлая гиря на короткой цепи привычно легла в ладонь. Благословение Варфоломея всё ещё держалось на ней — слабое, едва заметное. Но сейчас это было неважно. Сейчас важен был вес.

Я обогнул станцию. Ветер дул от стаи ко мне — хорошо, не учуют раньше времени. Подошел к ржавому остову с трещиной у основания лопасти. Отсюда стая была видна как на ладони.

Я размахнулся и с силой ударил кистенем по ржавой опоре.

ГУ-У-У-УН.

Звук разнёсся по пустоши, перекрывая даже скрип ветряков. Гулкий, низкий, вибрирующий.

Восемнадцать голов повернулись в мою сторону одновременно. Восемнадцать пар горящих глаз впились в меня. На секунду повисла тишина — та самая, что бывает перед грозой, когда воздух становится плотным и вязким.

А потом они сорвались с места.

Все разом. Лавина из костей, когтей и ярости. Они неслись на меня, не разбирая дороги, давя друг друга, захлёбываясь собственным воем. Земля дрожала под их лапами. Пыль поднималась столбом.

Я ждал. Сердце билось ровно.

Они были уже в пятидесяти метрах. В тридцати. В двадцати.

Я размахнулся и со всей силы снова ударил кистенем старому остову.

Металл взвыл. А потом раздался треск — громкий, рвущий, как выстрел. Огромная белая лопасть оторвалась от оси и полетела вниз – прямо на несущуюся стаю.

Я успел отскочить. Гончие не успели.

Лопасть рухнула, как гильотина. Удар был страшный. Земля содрогнулась, пыль взметнулась до неба. Вой захлебнулся, сменился визгом и хрипом.

Когда пыль осела, я увидел результат.

Пять тварей лежали под лопастью — мёртвые, раздавленные, вбитые в землю. Ещё четыре — придавлены, бились, визжали, пытаясь выбраться. Остальные — семь или восемь голов — рассыпались в стороны, оглушённые, дезориентированные.

А за их спинами на меня неслась она.

Одноглазая.

Единственный глаз горел уже не углём — полноценным пламенем. Из пасти капала слюна, шипя на бетонных обломках. Она была в ярости.

Я вытащил меч. Свечение разгорелось ярче — клинок словно сам рвался в бой.

Тварь прыгнула.

Я ушёл вбок, пропуская огромную тушу мимо. Меч полоснул по боку — и там, где прошло благословлённое лезвие, плоть зашипела, дымясь и сворачиваясь чёрной коркой. Гончая взвыла от боли, но не остановилась.

Развернулась мгновенно, быстрее, чем я ожидал. Тяжёлая лапа ударила наотмашь — я подставил меч, но удар был такой силы, что меня отбросило на несколько шагов. Руку прострелило болью до самого плеча. Клинок выдержал. Я — пока тоже.

Слева накатила молодая гончая избежавшая падения лопасти. Мелкая, голодная, тупая. Я встретил её кистенем, даже не глядя. Тяжёлая гиря врезалась в висок, и тварь рухнула, даже не взвизгнув.

И тут же справа — ещё одна. Меч рассёк ей горло, плоть зашипела. Минус две.

Но пока я отвлёкся на молодых, одноглазая снова прыгнула. На этот раз я не успел уйти. Её туша врезалась в меня, как таран. Я отлетел в сторону, ударился спиной о бетонный обломок, воздух вышибло из лёгких. Меч вылетел из руки и откатился на пару метров.

Она была уже надо мной.

Огромная пасть распахнулась, целясь в горло. Я успел выставить левую руку, и её челюсти сомкнулись на предплечье. Броня хрустнула. Когти впились в плечо, разрывая плоть. Боль была адская. Горячая слюна шипела на металле.

Я закричал. Правой рукой выхватил из сапога кинжал — стальной, простой, без благословения — и вогнал ей в единственный глаз по самую рукоять.

Она взвыла так, что у меня заложило уши. Разжала челюсти, отшатнулась, мотая головой и пытаясь сбросить кинжал из глазницы. Чёрная кровь хлестала по бетону.

Я вскочил. Левая рука висела плетью, но правая уже тянулась к мечу. Схватил его, развернулся и прыгнул на тварь.

Первый удар отсёк ей переднюю лапу. Второй рассёк горло. Она рухнула. Попыталась подняться, но это было уже невозможно.

Я занёс меч и вонзил ей в горло, проткнув его на сквозь. Судорога пробежала по телу, последний визг. Все.

Я выпрямился, тяжело дыша. Огляделся.

Три уцелевшие гончие стояли поодаль. Смотрели. Я сделал шаг в их сторону, и они развернулись и побежали прочь, в пустоши.

Левая рука висела плетью, я чувствовал, как по венам разливается холод. Некротический яд. Предплечье было разорвано в клочья, края раны чернели, плоть отмирала, расползалась, как гнилая ткань. Если не остановить — потеряю руку. А может, и жизнь. Я опустился на колени. Закрыл глаза. И прошептал несколько слов — те, что читал слишком часто в последние годы. Те, что всегда работали, даже когда я сам не верил, что достоин ответа.

Тепло разлилось от груди. Медленно, мягко. Оно поднялось к плечу, собралось вокруг раны, запульсировало. Холод отступил. Края раны перестали чернеть, начали стягиваться. Через минуту я открыл глаза. От некроза не осталось и следа. Обычная рваная рана. Обычная кровь. Обычная боль. Жить буду, но лучше зашить.

Я поднялся. Огляделся.

Четыре гончих, придавленных лопастью, всё ещё бились, визжали, пытались выбраться. Одна уже почти освободилась — передние лапы скребли по земле, разбрасывая щебень, задние ещё были зажаты бетоном. Я подошёл к ней. Она зарычала, попыталась цапнуть меня за ногу, но я просто отступил на шаг и ударом меча отсёк ей голову. Визг оборвался.

Вторая была придавлена намертво — только морда торчала из-под обломка. Она скулила, как обычная собака, и в её горящих глазах не было ничего, кроме боли и непонимания. Я убил её быстро. Кинжал в основание черепа.

Третья попыталась уползти, волоча перебитый хребет. Я догнал её в два шага. Меч рассёк позвоночник.

Четвёртая была ещё жива, но уже не двигалась — только бока вздымались, и из пасти вырывалось хриплое дыхание. Я посмотрел на неё секунду. Добил.

Осталось собрать трофеи.

Резал я дольше обычного, рана давала о себе знать. Когда голова одноглазой наконец отделилась, я поднял её за шкирку. Тяжёлая. Я завернул трофей в промасленную ткань, убрал в мешок. Потом вырезал сердце, клыки и желчный пузырь. Не бог весть что, но на рынке за них дадут ещё серебра.

Затем перешёл к придавленным. С них много не возьмёшь — молодые, клыки мелкие, желчь так себе. Но я всё равно вырезал то, что могло пригодиться. Работа есть работа.

Когда закончил, солнце уже садилось за ветряками. Их скрип стал тише, словно мёртвые машины тоже устали за день. Тени от невидимых лопастей скользили по земле — длинные, чёрные, равнодушные.

Я поднялся, выдохнул, размял затёкшую спину. Пора было возвращаться. Мешок с трофеями оттягивал правое плечо. Левое ныло, но слушалось — рана затягивалась.

До города добрался уже в темноте. Ворота закрывали на ночь, но стражники знали меня в лицо. Пропустили молча, даже не спросив про мешок. Им было плевать, что я тащу и откуда. Охотник возвращается с добычей — обычное дело.

«Сломанное Колесо» нашёл быстро. Торговый квартал даже ночью жил своей жизнью — горели факелы, гремели телеги, где-то орал пьяный мужик. Я поднялся на второй этаж, нашёл нужную дверь и постучал.

Эфраим открыл не сразу. Сначала долго возился с засовом, потом приоткрыл дверь на цепочку, вглядываясь в темноту. Увидел меня — вздрогнул. Увидел мешок в моей руке — замер.

— Открывай, — сказал я.

Он впустил меня, суетливо запер дверь и повернулся. Глаза бегали по мешку. Я молча развязал ткань и вывалил голову одноглазой на стол.

Она ударилась о дерево с глухим стуком. Эфраим отшатнулся, потом подошёл ближе. Наклонился. Вгляделся в мёртвую морду, в шрамы, в пустую глазницу, в запёкшуюся чёрную кровь.

Он молчал долго. Я не торопил.

Потом он выдохнул — длинно, с присвистом, словно держал этот воздух в груди все три дня с момента нападения на караван. Кивнул каким-то своим мыслям и полез в карман.

Отсчитал сотню серебром. Монеты легли на стол рядом с головой — тусклые, тяжёлые. Я сгрёб их в ладонь, пересчитал, ссыпал в свой мешочек.

— Сделка закрыта, — сказал я. — Голова твоя.

Он снова кивнул, не отрывая взгляда от твари. Я развернулся и пошёл к двери. Уже на пороге он сказал негромко:

— Спасибо, охотник.

Я не обернулся. Просто поднял руку — мол, услышал — и вышел в коридор.

К Варфоломею добрался за полночь. В окнах горел свет. Я постучал. Дверь открылась почти сразу.

Старик стоял на пороге, слегка улыбнулся.

— Справился? — спросил он.

— Справился.

Он кивнул, посторонился, пропуская внутрь. И только когда я прошёл мимо него, заметил, как я держу левую руку, а потом бурое пятно на рукаве. Ничего не сказал. Просто снял с полки коробку с нитками и иглами, поставил на стол бутылку с самогоном и чистую тряпку.

— Снимай.

Я стянул плащ, потом броню, потом рубаху. Рана на предплечье выглядела паршиво. Рваные края, запёкшаяся кровь, розовая молодая кожа там, где молитва выжгла некроз. Варфоломей налил самогона на тряпку и протёр рану. Я стиснул зубы. Потом он взял иглу и принялся шить. Руки старые, узловатые, но двигались уверенно. Стежок за стежком.

— На востоке Врата открылись, — сказал он, не поднимая глаз. — Второй уровень.

— Давно?

— Второй день. Завтра паладины выдвигаются на закрытие.

Я промолчал. Врата второго уровня — не новость. Горгульи, инферналы. Опасно, но не сильно. Паладины справляются. Не моё дело.

— Кардинал просил меня поучаствовать, — добавил Варфоломей.

Я повернул голову и посмотрел на него.

— Тебя? Зачем?

— Говорит, хочет оценить молодых. Отобрать тех, кого можно рекомендовать на третий уровень. Нужен опытный глаз.

— И ты согласился.

— Кардиналу не отказывают.

Я промолчал. Смотрел в стену, пока игла ходила в коже. Кардиналу не отказывают. Это правда. Особенно если ты старый паладин на покое, у которого нет ни чина, ни влияния, ни защиты. Но всё равно что-то царапало изнутри. С чего бы кардиналу просить пенсионера? В Ордене полно командиров, которые могут оценить молодых. Что-то здесь было не так.

Варфоломей закончил шить, затянул последний узел, обрезал нитку. Протёр рану самогоном ещё раз — я зашипел сквозь зубы. Наложил чистую повязку.

— Готово. Неделю не нагружать.

Я кивнул, но не встал. Сидел, глядя на свою перевязанную руку.

— Не ходи, — сказал я.

Он поднял бровь.

— Врата — не твоя забота. Ты своё отслужил. У паладинов полно командиров чтобы оценить молодняк.

— Кардинал просил лично.

— А ты откажись. Скажи, старый, раны болят, ноги не ходят. Найдите кого помоложе.

Он покачал головой.

— Не могу.

Я замолчал. Понял, что спорить было бесполезно.

— Составить тебе компанию?

Варфоломей посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся.

— Не строй из себя курицу-наседку, мальчик, а из меня инвалида. Справлюсь.

— Ладно, — вздохнул я, — Спасибо за швы.

Затем поднялся, натянул рубаху, броню, плащ. Пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Только будь осторожен.

— Буду, — кивнул он.

Я вышел в ночь. Улицы Элеона были пусты. Ветер гнал по мостовой пыль, где-то вдалеке лаяла собака. Я шёл к «Пьяному кабану», к своей комнате, к своей кровати, где никто не ждал.

Девку брать не хотелось.