Женоненавистник

Крейн помолчал. Золотозубый уже открыл рот, но доктор поднял палец, и тот замолчал.

- Медицина давно обслуживает того, кто платит, - сказал Крейн. - Мне тоже это не нравилось, пока я не понял, что иначе я всю жизнь буду чистить чужие ошибки за чужие деньги.

- Тогда запиши себе в отчёт нормально, - сказал Марк. - Согласия нет. Я не хочу в Лиру-17. Я не хочу быть рабом. Я не хочу просыпаться девкой, которую ты собрал из моих же мерзких слов. Если я очнусь и смогу говорить, я буду помнить, кто это сделал.

- Если очнёшься, - поправил Крейн и притянул фиксатор обратно. - А если нет, отчёт всё равно будет чистым.

Прозрачный кожух опустился между Марком и операционной. Последние слова тела Марка уже никто не услышал. Крейн больше не спорил, а смотрел в панели и отдавал команды. Сначала к плечу прижался холодный порт, потом в вену пошёл ледяной раствор. Пальцы занемели, зубы застучали, дыхание стало рваным. Он слышал, как насосы поднимают обороты, как кто-то проверяет давление, как золотозубый переставляет ноги у стены и шепчет санитару какую-то гадость. Потом эти звуки начали проваливаться.

Крейн говорил рядом уже без насмешки, коротко и по делу:

- Охладить до восьми градусов. Давление держится. Робот к черепу. Сосуды перекрыть. Нервы резать по карте. Приготовить второе тело.

Его охлаждали, резали, вынимали из собственного черепа и пришивали к чужому телу. Он смотрел в зеркало до последнего. В отражении у него были мокрые глаза и перекошенный рот, и это бесило сильнее боли, потому что такие лица он раньше видел у других людей и считал их слабыми.

Постепенно в глазах потемнело. Робот называл числа, Крейн отвечал командами, где-то коротко пискнул монитор. На секунду вспыхнула боль, очень дальняя, будто она случилась в соседней комнате. Потом исчез вес тела, исчез холод металла под спиной, исчезло зеркало. Марк успел только повторить про себя имя, чтобы не уйти в темноту без него.

* * *

Когда сознание мелькнуло снова, первое, что он услышал, был голос Крейна:

- Мозг держится. Тело отвечает. Калибровка синапсов завершена.

Марк открыл глаза и не понял, где верх. Капсула была раскрыта, жидкость стекала с кожи холодными ручьями, воздух резал лёгкие. Тело под ним было коротким, лёгким, слишком гибким и от холода покрывалось мурашками. Он попытался вдохнуть глубоко, как раньше, закашлялся тонким сорванным голосом и сразу понял, что этот звук чужой.

- Не вставать, - сказал санитар.

Марк попытался вскочить. Новые ноги согнулись не там, где он ждал, колени дрогнули, стопы скользнули по мокрому полу, и он вывалился из капсулы, цепляясь руками за край. Боль ударила резко. Он зашипел, но услышал высокий чужой голос. Потом увидел соседнюю плиту, на которой лежало его старое тело, пустое тело.

Лицо было закрыто прозрачной плёнкой, но черты читались ясно: подбородок, нос, губы, щетина, синяк у плеча после попытки побега. Руки лежали вдоль боков, грудь с тёмными волосами больше не поднималась, место операции было закрыто аккуратной белой повязкой.

Марк пополз к нему. Ноги не слушались, бедра путали движение, грудь нового тела мешала наклоняться, тянула вперёд тяжким грузом. Он двигался на руках и коленях, поскальзываясь, уже рыдая вслух и не сразу понимая, что плачет.

Золотозубый заржал.

- Смотрите, девочка к покойнику ползет. Док, это точно в архив.

- Разумеется, - сказал Крейн.

Марк добрался до плиты и вцепился маленькими светлыми пальчиками в край. Он потянулся к старому лицу.

- Не лапай, там чистая зона, - сказал санитар.

Крейн поднял руку.

- Пусть.

Марк коснулся плёнки над щекой. Не кожи, даже этого ему не оставили, но под плёнкой угадывалась форма лица, которое было его лицом тридцать один год. Он провёл ладонью по подбородку, где должна была царапать щетина, по шее, плечу, груди, руке, которой он бил, работал, держал руль, гладил Настю, открывал двери и считал себя её вечным хозяином.

- Моё! - выкрикнул он.

Это прозвучало голосом Лиры, тонко и жалко. Марк ударил лбом о край плиты.

- Моё! Слышите? Это моё!

Борр хмыкнул.

- Поздно спохватилась.

Марк повернулся к нему так резко, что потерял равновесие и повис на плите.

- Я вас всех найду. Тебя, Крейна, золотозубого, всех, кто смеялся. Я вырежу ваши имена у себя в памяти, чтобы не забыть, даже если вы мне мозг ещё раз перевернёте.

Крейн смотрел спокойно и довольно.

- Злится и угрожает, как и в исходном теле, значит себя помнит.

- Подавись своими записями!

Марк снова прижался к старому телу, уже не угрожая, а пытаясь запомнить последнюю форму через плёнку: плечо, рёбра, живот, бедро, волосы на груди, тяжёлую мужскую плотность, которую он никогда не ценил и уже не мог вернуть.

Плита под старым телом мягко поехала к яркому зеву печи в стене.

- Нет!

Он вцепился в край, но санитар оторвал его пальцы сразу, медленно и уверенно, будто снимал с плиты тряпку. Марк понял, что в новом теле почти нет силы. Уверенность была как раньше, а руки уже не могли вцепиться и удержать металл. Он бил ногами, пытался кусаться, цеплялся за рукав санитара, но его перехватили под мышки и оттащили на два шага.

Плита вошла в печь. Плёнка на старом лице поймала свет на одну секунду, и Марк увидел подбородок, нос, закрытые глаза, щетину на щеке. Створка закрылась. Внутри щёлкнул замок, пошёл ровный гул, и через смотровую щель ударил белый жар. Никакой могилы, никакой бирки, даже мешка с прахом. Просто сжигали тело, которое ещё утром было им. Марк кричал, пока голос Лиры не сорвался в сип.

Крейн сказал:

- Сгорело.

У Марка отняли даже труп. Не осталось могилы, улики и последней глупой надежды, что тело где-то можно будет вернуть. Сознание снова сорвалось вниз, но имя на этот раз удержалось. Он повторял его про себя снова и снова, пока рядом суетились санитары и кто-то вытирал с пола розовую жидкость.

Марк. Его всё ещё звали Марк.