Грани реальности

Я оделся.

Вышел. Фонарь в руке. Снег падал всё гуще, но следы были свежими — края не осыпались, внутри — тёмные, мокрые. Они уходили в лес. Я пошёл за ними.

Яблони. Сарай. Третий ряд. Лес. Ели, которые стоят плотно, как забор. Между ними — тропа, которую летом не заметишь. Сейчас она была белой, ровной, за исключением двух чёрных линий, которые уходили вглубь.

Я шёл минут двадцать.

Или час. Время в лесу другое. Тихое. Вязкое. Снег падал сквозь ветки, и свет фонаря делал его золотым, как пыль.

Тропа кончилась у поляны.

Не большой. Размером с мой участок. Ровной. Белой. Без деревьев. Без кустов. Только снег. И посередине — яма.

Не глубокая. Метр в диаметре. Снег в ней был тёмным. Не грязным — тёмным. Как будто кто-то копал, достал оттуда что-то, и закопал обратно.

Я подошёл к краю.

В яме лежала вещь.

Маленькая. Квадратная. Завёрнутая в ткань, которую я узнал. Мою. Из моего шкафа. Из дачи. Плед, который я оставил здесь осенью.

Я не копал эту яму.

Я не закапывал плед.

Я не знаю, что лежит внутри.

Но я знаю, что завтра я должен вернуться с лопатой.

Или уехать. Пока могу.

Ипотека

Всё началось с ипотеки.

Я подписывал договор в банке, пил кофе из автомата — дешёвый, кислый, но тогда он казался терпимым. Девушка за стойкой улыбалась так солнечно, что я не мог предположить подвоха. «Ничего страшного, — сказала она, даже наклонив голову к плечу. — Обычное страхование. Все так оформляют». Я кивнул. Мне было тридцать два, я только что женился, мы с женой искали однушку на окраине. Я хотел побыстрее убрать это «только своё жильё» из головы. Поэтому не читал мелкий шрифт.

Пункт 14.3: «В случае невозможности погашения кредита банк имеет право изъять залоговое имущество, включая биоматериалы, перечисленные в приложении Б».

Я даже не открыл приложение Б. Кто вообще их открывает, честно?

Первое изъятие через два года. Я просрочил три платежа — сначала просто забыл, потом заболела мама, потом потерял подработку. Пришло уведомление на почту: «Вам назначена процедура забора. Явка обязательна». Я тогда ещё смеялся. Думал: квартиру? Машину? Ту самую машину, которой, по сути, и нет.

В кабинете было пугающе чисто. Белые стены, запах озона, кушетка, врач в весёленьких перчатках цвета лайма. «Расслабьтесь, — сказал он. — Локальная анестезия, полчаса, и свободны». Я спросил: что забираете? Он удивился так искренне, будто я спросил цвет неба. «Вы не читали? Почка. Левая. Согласно графику погашения. Приложение Б, таблица 3».

Я не кричал. Я просто замолчал. Долго. А потом подумал — ну, почка. Люди живут с одной. Может, это даже похудею. Я держался за этот жалкий самообман всю дорогу до операционной.

Через месяц я уже не мог работать физически. Грузчиком — нет, даже полы мыть стало трудно. Спина болела так, что я просыпался по ночам от собственного хрипа. Меня уволили. По собственному желанию, разумеется, чтобы не портить им отчётность. Платежи встали колом. Банк прислал новый график: теперь я должен больше. Проценты набежали, пока я лежал в больнице на больничном, который никто не оплачивал.

Через полгода — вторая операция. Доля печени. Врач сказал, что регенерирует, мол, отрастёт, не переживайте. У него даже голос был добрый. Я лежал на том же столе и почему-то вспомнил, как в детстве мама говорила: «Сынок, зубы новые вырастут, а старых уже не вернуть». Вот и печень — вернётся. А то, что два месяца я не мог есть ничего, кроме бульона, и смотрел на собственный живот с красной полосой шва, — это мелочи. Банк сказал, что проценты, увы, не регенерируют. Они растут быстрее, чем моя печень.

Я перестал выходить на улицу. Сначала стеснялся шрамов. Потом просто не хотел видеть людей. Друзья звонили — я сбрасывал. Что я им скажу? «У меня забрали почку за ипотеку»? Они сначала не поверят, потом посмеются, потом испугаются и перестанут звонить сами. Именно так и вышло.

Жена ушла после первой операции. Собрала чемодан вечером, пока я спал на диване с дренажом. Оставила записку на холодильнике: «Я не подписываюсь под этим». Под чем — под моей глупостью? Под банком? Под моей общей усталостью? Она не объяснила. Я не перезванивал. Не видел смысла.

Через год — третья. Роговица глаза. Правого. Мне сказали в отделении: «Лазерная коррекция наоборот, ничего страшного». Я тогда уже перестал верить фразе «ничего страшного». Она стала тускнеть в моём правом глазу, как пелена. Теперь я смотрю на мир левым — единственным живым, и тот вечно слезится от напряжения.

Банк прислал письмо: «В связи с частичной утратой трудоспособности ваша процентная ставка пересмотрена в сторону увеличения». Я позвонил в службу поддержки. Девушка представилась Анной, её голос был таким тёплым, как у той, первой, за стойкой. «Это стандартная практика, вы же понимаете, риск вырос. Банк несёт потери из-за вашего состояния». Я спросил: «А я не несу?» Она вежливо попросила не переходить на личности.

Я понял.

Теперь я сплю на кушетке в съёмной комнате — бывшей кладовке с окном под потолком. На столе — стопка неоплаченных квитанций и письмо. Последнее. Я перечитываю его каждую ночь, вожу пальцем по строчкам, пока не сотру краску.

«Следующий платёж — 30 апреля. В случае его отсутствия будет произведено изъятие: сердце».

Сегодня — 28 апреля.

Я смотрел в зеркало, но правым глазом уже не вижу своего отражения. Левым вижу: седой мужчина, тридцать семь лет, шрам на боку (почка), шрам на животе (печень), стеклянный глаз, который не моргает и вечно смотрит куда-то в сторону. И ещё этот тик. Когда я волнуюсь, у меня дёргается уголок рта. Сейчас дёргается так, что я еле выговариваю слова вслух. Но рядом никого, чтобы слышать.

Я ещё жив. Но на сколько? Сердце — это не почка, не доля печени, не роговица. Это конец. Я искал в интернете: «можно ли жить без сердца». Нашёл только статьи про искусственные насосы, про трансплантации. А про изъятие по договору — ни одного результата. Потому что никто не дожил до статьи.

Можно сбежать. Но в договоре пункт 19.2: «В случае уклонения клиента от процедуры банк имеет право инициировать принудительное изъятие с привлечением третьих лиц».

Третьи лица — это люди с пейджерами. Я видел их в подъезде в прошлую среду. Двое, в кожаных куртках, не скрываются. Один жевал бутерброд. На меня даже не посмотрел. Им не надо смотреть. Им просто дождаться.

Я сижу на кушетке. В руке — письмо. За окном — обычный предпраздничный день. Люди идут в кафе, смеются, покупают кофе за двести рублей теми самыми руками, которые потом подпишут такой же договор, даже не прочитав приложение Б. Они не знают, что у них внутри — всего лишь отсрочка. До первого просроченного платежа. До первой болезни. До первого пункта 14.3.

Не знаю, что будет после 30 апреля. Не знаю, выживают ли после изъятия сердца. Не знаю, есть ли там, в приложении Б, пункт про душу. Наверное, нет. Душа — неликвид.

Я посмотрел на часы. До тридцатого апреля оставалось сорок восемь часов. Я положил письмо на стол, рядом с пустым стаканом. В тишине комнаты было слышно только одно: глухой, ритмичный стук в груди. Чужой стук. Я прикрыл глаза и стал считать удары, пытаясь понять, сколько их ещё осталось.

Часы судного дня

Часы не стреляли. Они просто щёлкнули.

Как старый будильник, у которого закончилась заводная пружина. Я смотрел трансляцию. Двенадцать человек в строгих костюмах стояли у стеклянного колпака. Минутная стрелка, та самая, что двигалась назад и вперёд почти восемьдесят лет, дрогнула. И коснулась двенадцати.