Рожденные Светом

***

– Эта миссия будет очень сложной. Даже Я не знаю, справишься ли ты.

– Если Ты посылаешь меня, значит, справлюсь. Ты же будешь рядом?

– Конечно, в твоем сердце, как всегда.

– Каковы основные сложности миссии?

– Сейчас параллельно существует пять вариантов событий, именно ты выберешь тот один, который и станет судьбой. Все в твоих руках, воин.

1.

Взбегаю по ступенькам, игнорируя лифт. Сверху льется живая музыка Шопена. Ноктюрн, ах, какой великолепный ми-бемоль мажор, выбиваемый тонкими пальчиками милой мадемуазель Лиззи. Ноты звучат шагами маленьких фей, бегущих вместе со мной по лестнице. Улыбаюсь, поднимаясь выше и слушая, как нарастает музыка горной чистотой. Звуки фортепьяно разливаются по деревянным стенам, стекают ручейками на пол. Пронизанные лучами солнца и музыкой Шопена полупрозрачные двери разъезжаются в стороны, обрушив на меня потоки музыкального сияния. Мадемуазель Лиззи оглядывается, продолжая играть, улыбка светится на губах, капли звука падают с клавиш, хрустальным звоном оседая на ветках миниатюрных сосен.

Последний аккорд затихает точно в момент, когда останавливаюсь перед фортепьяно.

– Добрый день, мадмуазель Лиззи.

Она вскакивает и шутливо приседает в старинном реверансе:

– Мастер Жан! Вы опоздали!

Смотрю в ее серые глаза, такие же прозрачные как музыка Шопена, затем киваю в сторону антикварных часов:

– Я пришел на пять минут раньше!

Она лукаво смеется и показывается мне запястье с вживленным экранчиком, но на нем так же без пяти минут два.

Развожу руками:

– Я не опоздал.

– Ах, проказница, — раздается хрипловатый голос мсье Форрена, отца Лиззи. — Добрый день, мсье Жан, она сегодня всех мучает этой фразой, что мы опоздали. Поди разбери, что она хочет этим сказать, — он пожимает мою руку, — надеюсь, ваша тренировка пройдет успешно.

Лиззи смеется и прекрасным сопрано поет:

– Вы все опоздали, ах да-да, опоздали! Нет вам прощенья, мсье!

Зачарованно слушаю это чистейшее академическое исполнение знаменитой арии. Мадемуазель Лиззи восхитительна. Ей бы на сцену, а не сидеть в виртуальном офисе.

Мсье Форрен несколько секунд улыбаясь смотрит на дочь, потом говорит:

– Дорогая, сегодня вечером не забудь приготовиться, мы едем на концерт.

– Какой концерт?

– Ну вот, ты забыла! Мы идем на концерт маэстро Сяо Чина, он виртуозно играет на скрипке и…

– Скрипка?! — мы с Лиззи хором произносим это слово так, будто оно означает самую ужасную казнь на свете. Тут же переглядываемся, она фыркает от смеха, а я удивленно выдаю:

– Мадемуазель Лиззи, вы тоже не любите скрипку?

Мсье Форрен непонимающе смотрит на меня, затем на дочь:

– У вас какой-то заговор?

– Ну что ты, па! Просто скрипка — это ужасно. Ржавые двери в деревенском сарае и то лучше звучат!

На его лице шок. Он удивленно смотрит то на меня, то на дочь, потом говорит:

– Лиззи, но ты же всегда…

– Ах, па! Ну а что мне было делать, когда ты и ма водили меня на эти концерты, или приглашали скрипачей к нам. Не могла же я испортить вам вечер. Но сейчас вы можете спокойно идти без меня, не так ли? Нет ничего интересного в скрипке!

Мсье Форрен недоуменно пожимает плечами.

– Не может быть. Скрипка — королева оркестра, без нее нет музыки! Вот, послушайте! Жаннет, будь мила, мой любимый концерт…

– Я вас поняла, — откликается домашняя нейронка.

На одной из стен засветился экран с огромным симфоническим оркестром, и дом наполнился могучим звучанием сотни скрипок. Я не разбираюсь в музыке, и понятия не имею, как называется то произведение, что сейчас слышу, да и слышу я его впервые.

Мадмуазель Лиззи поджимает губки, а я тихо говорю:

– Вторая скрипка в третьем ряду фальшивит.

– Что?! — мсье Форрен багровеет, — как вы можете такое говорить? Это одно из лучших исполнений! Жаннет, подтверди.

Нейронка отвечает:

– Подтверждаю, вторая скрипка в третьем ряду фальшивит, но это действительно лучшее исполнение Космической Сонаты Рубана на сегодняшний день.

Мсье Форрен нетерпеливо взмахивает рукой. Музыка замирает, он смотрит на меня:

– Мастер Жан, откуда вы знали, что скрипка фальшивит?

– Ммм… услышал.

– Когда?

– Вот сейчас, когда вы поставили нам эту музыку.

– Вы хотите сказать, что смогли уловить в звучании трехсот скрипок одну?!

Молча киваю. Мне никто не верит, что я различаю на слух каждый инструмент, каким бы огромным не был оркестр. Хотя не всех инструментов названия-то знаю, и понятия не имею что там с нотами, какая из них «до», какая «ля», но, если кто-то фальшивит, будьте уверены, я это услышу.

– И вы хотите сказать, что кроме фальши одной скрипки вы не заметили ни красоты, ни звучания?

– Ну почему же… когда скрипки в оркестре, то они прекрасно воспринимаются, но соло… несносно.

– Несносно? Несносно?! Скрипка — это легенда! — не унимается мсье Форрен. — Вы же слышали о великом д’Антони?

Имя легендарного скрипача откликается царапиной где-то на уровне подсознания. д’Антони знают буквально все, но при звуке его имени, во мне просыпаются странные необъяснимые эмоции.

Лиззи восклицает:

– Папа, он жил триста лет назад! Никто не слышал, как он играл на самом деле, ведь тогда не было звукозаписи! Все только и говорят о нем, но… он наверняка так же мучил уши слушателей визгами струн.

Еле сдерживаюсь, чтоб не прыснуть, пробормотав:

– Мучил уши…

Мсье Форрен раздосадовано отвечает:

– У него, конечно, был скверный характер, но д’Антони — гений, и это точно известно!

– Не был у него скверный характер, — вырывается у меня.

– То есть как? Все историки и биографы того времени…

– Извините, мсье Форрен. Я не могу объяснить, почему меня это задевает, но попросил бы вас так не говорить об д’Антони в моем присутствии.

– Ого, неожиданно. Вы полны сюрпризов, Мастер Жан. И готовы защищать честь давно умершего человека? Похвально. И соглашусь с вами, что обсуждать чужой характер нехорошо. К тому же д’Антони был слаб здоровьем, его мучили боли в суставах и сердце. А больные люди часто ворчливы. И это многое объясняет. Хорошо, не буду вас больше отвлекать, простите мою болтливость, я просто фанат д’Антони, знайте, что он был гений на все времена. Идите тренируйтесь, молодежь, — мсье Форрен чуть заметно кивает и покидает нас.

Лиззи, не скрывая смех, убегает в сторону комнаты для тренировок. Иду туда же, и вдруг электронные мозги нейроЖаннет решают со мной заговорить:

– Мастер Жан, а вы пробовали поступить в музыкальное?

– Пробовал.

– И, насколько я могу судить, не поступили.

– Да, экзаменаторы сказали, что у меня нет музыкального слуха.

Пауза от нейросети выглядит забавно. Наконец, Жаннет оживает:

– Это какая-то ошибка, Мастер Жан.

Пожимаю плечами:

– Не стоит об этом говорить, Жаннет.

– Как скажете, — нейросеть замолкает.

Босые ступни прикасаются к полу, неповторимое живое ощущение дерева под ногами. Шаг, живая сила природы понимается от пола, охватывает меня, второй шаг, и древо вселенной раскрывается сиянием звезд. Потоки жизни стекают с него струящимся водопадом. Вихрятся на ладонях, наполняя силой и легкостью одновременно. Белое широкое одеяние — ифу — развевается от движений мягкими волнами. Замедленный танец рук и ног, мир застыл в текучем совершенстве. Лиззи плавно повторяет все формы за мной, и вижу, как энергия светится вокруг нее. Кажущаяся легкость достигается месяцами упорных тренировок, растяжек, нагрузок, зазубриваний движений и контролем дыхания. Лиззи мягко приседает до земли и взмывает вверх, словно танцует под невидимую музыку Вселенной.

Думаю, что ее любимый Ноктюрн сейчас был бы очень кстати. И вдруг, обставленная в старокитайском сдержанном стиле, комната исчезает. Исчезают миниатюрные деревца-пэньцзын, утонченные картины по шелку и квадраты высоких окон. Перед глазами возник затянутый дымкой чарующий вечерний пейзаж южной Франции, томительное, щиплющее душу чувство, неожиданно затопило меня. Не справляюсь с ним. Останавливаюсь посреди выполнения формы, смотря прямо перед собой, в голове только одна мысль: «Ноктюрн на скрипке изумителен».

Что?!

Лиззи тоже останавливается:

– Мастер?

Опускаюсь в позе лотоса на пол:

– Я думаю, меня посетило воспоминание прошлого. Я видел Францию…

Лиззи усаживается рядом:

– Вы же никогда там не были, Мастер.

Отрицательно качаю головой, пастельные краски Прованса, и тающие в дымке вершины Альп все еще стоят перед взором.

– Там изумительное освещение, словно там другое солнце. Просто рай для живописцев.

Мадемуазель Лиззи вглядывается в мое лицо:

– Мастер?

– Простите, мадемуазель…

– Мастер, расскажите! Я же помню, как было интересно, когда вы рассказывали про Древний Рим! А когда вы жили во Франции? Я думала, вы после Рима сразу воплотились в китайца!

От потока ее слов мои видения исчезают.

– Ну… я только на четверть китаец, и как раз не помню своих воплощений здесь. Хотя…

– Хотя?

– Я помню степи, горячих скакунов, горные перевалы, караваны, груженые диковинами…

– Вы грабили караваны?! — озорные глаза так сверкают, что никакие мечи хуннов с ними не сравнятся.

– Наоборот, мадемуазель. Наоборот. Была такая работа: охранник караванов.

– Ооо! Расскажите! Древний Шелковый Путь?

– Великий Шелковый Путь, — поправляю ее машинально и улыбаюсь, так как перед глазами колышутся в жарком мареве пустыни горбы верблюдов. Франция исчезла. Но мысль о ее связи с… упаси боже… скрипкой, осталась. А за окнами в ярких лучах солнца сверкает вполне материальный Чжоучжуан, переливающийся отражениями фонариков в каналах, наполненный тихим шепотом плакучих ив. Романтичный мсье Форрен выбрал милое место для проживания семьи, пока сам ведет бизнес в Китае.

Мадемуазель Лиззи вздыхает:

– Я поняла, Мастер Жан, ни историй, ни тренировок сегодня не будет?

Киваю в ответ. С таким внезапным наплывом прошлых жизней не всегда удается быстро справиться. Точнее не смог справиться с тоской по Провансу, которую никогда раньше не испытывал.

2.

Нейронка даже не пытается удивиться, когда, телепортировавшись в свою квартиру, говорю:

– Жаннет, Ноктюрн на скрипке, лучшее современное исполнение, какое есть.

– Шопен, исполняет молодой виртуоз с Марса — Николо Ла Витто.

С первых же нот растворяюсь в звуках… Музыка повсюду: в сердце, душе, небе и земле. Скрипка поет, и оркестр на ее фоне чуть-чуть угадывается, словно он всего лишь часть бытия, где живет чистый как хрусталь звук … скрипки. Но почему так грустно… кого ты потерял, Ла Витто? Или Шопен? Или вы оба?

Легким движением вывожу картинку на стену… вместо привычного мне вида статичного чопорного артиста в черном, стоящего как изваяние и едва водящим смычком, предо мной танцует в обнимку со скрипкой длинноволосый музыкант. Волосы развеваются, падают на лицо, на скрипку, блики прыгают по струнам, золотому перстню, смычку… А вселенная молчит, слушая, и звезды перестали мигать от изумления.

Из головы исчезают мысли, и снова возникает пелена Прованса, такой внезапно милой мне Южной Франции. Горы в дымке, цветы. Цветы до горизонта, и жаворонок, что одной нотой дрожит в небесах. Срывающаяся с листьев роса, эхом падающая в траву, круги на воде, плеск рыбы в камышах… кромка солнца, просвечивающая сквозь облака….

Музыка затихает, чуть слышно шепчу:

– Еще раз…

И трек снова играет, оживает жаворонок, и капает роса в траву…

– Еще раз… поставь на повтор… пока не скажу «хватит».

– Как скажете, Мастер.

Скрипка звучит…

– Сообщение для мадемуазель Лиззи, — диктую в наручный чип, — «Если есть возможность, позвоните».

Она отвечает мгновенно:

– Что случилось, Мастер? О боже, что это у вас играет? Что это?!

– Это скрипка, мадемуазель Лиззи. Представляете, скрипка.

– Я слышу… невероятно… ноктюрн на скрипке! Скиньте ссылку.

Включается объёмная связь. Мы словно сидим рядом, смотря на один экран. Молча, не обменявшись ни единым словом, слушаем… Музыка перебирает струны души и затихает…

Мадемуазель Лиззи шепчет:

– Если есть бог музыки, то это Ла Витто. И как только волосы не мешают ему играть?

***

– И как только волосы не мешают ему? — восхищение в голосе герцогини звучит столь неприкрыто, что герцог недовольно косится на нее.

Слышу сквозь музыку: реплики, восторг, шепотки, зависть и обожание. Каждый вздох, шорохи шелка, скрип сапог, тихое позвякивание шпор, звучание чьей-то шпаги, зацепившейся за ножку стула…

Музыка поглощает, затмевает, проникает в суть вещей, и сама становится сутью… Невольно подумалось, что с таким с талантом друзей не приобретешь, а завистников и врагов — более чем. Даже лакеи замерли вдоль стен с подносами в руках. Скрипка поет, плачет, говорит, льет музыку за пределы тосканского замка, прямо на пшеничные поля, острые кипарисы, фигурки крестьян и далекие повозки, запряженные лошадками.

***

Голос Лиззи возвращает меня в реальность:

– Мастер, мастер, расскажите, вы что-то вспомнили!

Трясу головой:

– Я не понимаю того, что вижу. Но я… я слышал эту фразу, в той, другой жизни.

Рассказываю Лиззи невероятную атмосферу, рожденную музыкой, тосканским солнцем и ароматом испанской осени. Она зачарованно слушает:

– Жан, ты же понимаешь, что у тебя с ним связь, — она кивает на замершего со скрипкой в руках Ла Витто на экране.

– Да с чего бы?

– Жан, — она смотрит с укором, — от его музыки ты начинаешь вспоминать! Кармическая связь, — она почти шепчет, и ее глаза распахиваются огромными таинственными озерами. — Это безумно интересно!

Смеюсь в ответ:

– Мадемуазель Лиззи, мы пока ничего не можем сказать точно… Может быть, это просто воображение.

– А давай вспомним, когда все началось?

– Когда ваш папа упомянул д’Антони.

– Нет, когда ты услышал, как фальшивит скрипка. Жан, ну… а ты всегда слышал так хорошо?

И тут я понимаю, что перестал быть «мастером Жаном», а резко стал просто «Жаном». Молча смотрю в прозрачные глаза Лиззи:

– Да, я всегда так хорошо различал звуки. Всегда.

– И в другой жизни тоже? Может быть, ты был музыкантом?

Хмурюсь:

– Всегда был воином.

– А все-таки? Ну вот маленечко-маленечко вспомни, в самом детстве тоже хотел быть воином и мастером тайцзицюань?

Встаю с пола, на котором сидел, пока играла музыка.

– Мадемуазель Лиззи, не погружайте меня насильно в воспоминания, когда я не хочу этого.

– Простите, Мастер Жан, — чуть слышно шепчет она и отключает связь.

Стою посреди комнаты, обхватив правой рукой левую. Снова эта немыслимая боль в пальцах. Я уже забыл о ней. Как же я мучился в детстве от ломящей боли. Отец обошел всех самых знаменитых врачей Китая — тех, что учились в медицинских академиях, а потом мы обошли всех акупунктурщиков, традиционных лекарей и даже тибетских шаманов. Никто из них ничего не нашел у меня. По всем показателям я был абсолютно здоров. А потом боль просто исчезла, забылась, и вот сейчас она вспыхнула снова, когда Лиззи начала свои нетерпеливые расспросы.

«Всегда хотел быть воином» … Как бы ни так. Я помню, как трех- или четырехлетним карапузом стоял посреди нашего дворика и, прижав к плечу обломок доски, изображал игру на скрипке. Брат и сестра ухахатывались, смотря на это. А мне было обидно, что они смеются, ведь я слышал музыку, звучащую в душе. Бабушка потом удивленно спрашивала, где я видел скрипача. Я не понимал, что значит слово «скрипач», и ей пришлось объяснять, кто это такой… И тогда она рассказала об д’Антони — великом скрипаче, жившем триста лет назад, он играл так, что современники обвинили его в сговоре с дьяволом. Почему они решили, что с дьяволом? Почему не с Богом?

Перевожу взгляд на застывшего на экране Ла Витто.

– Жаннет, а играл ли Ла Витто сочинения д’Антони?

– О, конечно, все скрипачи их играют.

Морщусь, вспоминая рваные звуки скрипки одного из именитых скрипачей, изображавшего великого музыканта в недавно вышедшем фильме.

– Найди запись, хотелось бы послушать. Только сначала дай отрывок из фильма «д’Антони — вампир со скрипкой».

– Где он играет «Каприз красавицы» в театре?

– Да.

За попытку проверить собственную память пришлось заплатить несколькими секундами рваных аккордов и невыносимых визгов струн. Помнится, критики говорили, что это виртуозное исполнение. Ну что ж, теперь послушаем Ла Витто!

Концерт в Филармоника-Марс. Там его знают, местная молодая звезда.

Аплодисменты, шепотки в партере, Ла Витто шагает по сцене, слегка смущаясь, залившись румянцем. Слышно, как где-то в оркестре смычок задел случайно струны альта, кто-то кашлянул в зале… Дирижёр с обожанием смотрит на Ла Витто, музыканты в первых рядах — с благоговением. Как я люблю эти живые записи с концертов! Невольно улыбаюсь, и погружаюсь в просмотр.

Игривые ноты поскакали со струн скрипки, неожиданно, дерзко, весело. Как жеребята на тосканских лугах. Задрав хвостики и топоча копытцами… А это что? Ветер сдунул с яблонь белый цвет и засыпал луг с жеребятами? И закружила весна, подхватив всех, кто был рядом.

Пальцы Ла Витто скачут по струнам, как те жеребята, смычок порхает мотыльком, музыка льется, бежит, журчит и зовет, в дальнюю даль… Никаких рваных звуков, никаких визгов, просто поток, вихрь самой вселенной, сотканный из нот.

3.

Утро застает меня сидящим над страницей Николо Ла Витто. Кажется, я пролайкал всё. И с сожалением ищу что-то, что не отметил или пропустил. И тут, ко мне в личку стучится бот его страницы. «Мы рады, что вы проявляете интерес к творчеству маэстро…» бла-бла-бла, и вдруг: «расскажите о себе». Удивленно смотрю в экран. Вот это поворот. Если все миллионы поклонников будут рассказывать о себе кумирам, кто ж это будет перечитывать?

Смеюсь. Отвечаю:

– Тренер тайцзицюань, мастер у-шу Жан Ли Бен. Один из немногих практикующий боевое цима — верховую езду.

«Ты всегда виртуозно владел шпагой, конем и скрипкой», — отвечает мне бот, и диалог закрывается.

Ошарашенно смотрю в экран. Что? Что это было?

***

– Вы же виртуозно владеете шпагой, шевалье, не так ли? — герцогиня смотрит чуть насмешливо и в то же время со скрытым любопытством.

Сколько эмоций и чувств она прячет в карих глубинах глаз? Эта женщина — одно сплошное притворство и в то же время — воплощение власти.

Чуть заметно улыбаюсь:

– Вы правы, Ваше Высочество.

Она звонко смеется и машет в мою сторону:

– Дуэли запрещены, задира вы эдакий. Ну кого вы там опять проткнули шпагой?

– Никого, на этот раз…

– Фи, какой вы скучный.

– Осмелюсь спросить, моя госпожа, вы беспокоитесь о ком-то конкретном? Скажите имя, и у него будет оберег от моей шпаги.

– Нет, — она снисходительно улыбается, — но я вам хочу поручить привести кое-кого в целости и сохранности. Мне этот человек важен. И я уверена, мой лейтенант, что вы не подведете.

Кланяюсь в ответ и вопросительно смотрю на герцогиню, ожидая имя. Она медлит. И по тому, как затягивается пауза, понимаю, что важный для нее человек еще не в курсе своей важности.

– Ему нужно доставить приглашение от вашей светлости?

– Какой вы проницательный, мой лейтенант, и вам было бы дано повышение, если бы не…, — она лукаво улыбается, — ваша несообразительность в вопросах, не касающихся шпаг и лошадей.

Какая замудренная фраза с таким количеством отрицаний, что смысл более чем очевиден. Молча кланяюсь, и распрямившись бесстрастно выдаю:

– Как угодно, Ваше Высочество. Кому вести приглашение? Надеюсь, тот человек разбирается не только в шпагах и лошадях?

– Он вообще не разбирается во всем этом. Поэтому за ним и поедете вы. Я вас позову, когда приглашение будет готово.

Она смеется, складывает веер, и томно выдает:

– Подите прочь уже, мсье, — но ее глаза кричат обратное, и будь на моем месте любой другой офицер, он бы остался получать повышение.

С легким поклоном удаляюсь. Она может сколько угодно строить мне глазки, но меня вечером ждет другая, дорогая мне девушка. И к тому же я не собираюсь попадать под горячую руку императора, брата герцогини.

Не успел я закрыть дверь, как услышал за спиной:

– Мсье лейтенант, вернитесь!

Шагаю назад в покои:

– Да, Ваше Высочество?

– Как успехи у моего дорогого супруга?

– Он во всем преуспевает, но какие именно успехи вас интересуют?

– Его занятия скрипкой. Ведь вы оба посещаете уроки? Я же знаю, он просил вас об этом.

– Да, по просьбе его светлости, сопровождаю герцога каждое утро к маэстро. Его светлость музицирует по паре часов и показывает очень высокий уровень владения скрипкой. Я думаю, он мог бы сыграть вам…

– Сыграйте мне вы. Вы же тоже ходите туда. А я пока напишу приглашение.

На секунду столбенею, она склоняет голову на бок, собираясь отпустить какую-то колкость, но я отвечаю:

– Одну минуту, Ваше Высочество. Мне нужно сходить за скрипкой.

– Никуда вы не пойдете. Вон, возьмите скрипку моего супруга и сыграйте мне.

Ну что ж, по крайней мере, знаю: скрипка герцога прекрасно настроена самим маэстро. И откуда она взялась в покоях герцогини — не мое дело. Покои герцога находятся в другом крыле замка. Ну хорошо, открываю стоящий на столике футляр, прикасаюсь к струнам, и они чуть слышно звенят. Снимаю смычок с крышки, и разворачиваюсь к герцогине, уже приготовившей на столе бумагу, перо и чернила.

Не спрашиваю, чтобы она хотела услышать. Знаю ее вкус, как-никак уже пять лет служу в личной гвардии. Смычок касается струн, душный от духов и свечей воздух плавится в нежных звуках серенады Гайдна.

Герцогиня роняет перо, очаровано смотрит на меня, тихо шепча:

– Мсье лейтенант, вы светитесь, ах, мсье лейтенант…

Оторвет мне голову император… как есть оторвет. Играю дальше, заливая все вокруг потоками нежного света и легкого счастья. Скрипка замолкает с тихим выдохом, комната погружается в звенящую тишину. Слышу, как шуршит, заглядывая в замочную скважину лакей. Как тихо скребется в соседней комнате голубь, как учащенно бьется сердце герцогини. Учтиво кланяюсь:

– Надеюсь, Ваше Высочество, простит мою скверную игру… Ваш супруг играет гораздо лучше меня.

Ее вздох больше похож на всхлип:

– Супруг! Вы в монастыре росли, шевалье?

– Вы абсолютно правы, Ваше Высочество. В бенедиктинском.

Она хмыкает:

– Ну все ясно. Подите прочь, и ждите, когда вам принесут письмо.

С поклоном удаляюсь. На этот раз она не зовет меня назад.

Улыбаюсь своим мыслям и думаю, что надо предупредить Лиззи о моей скорой поездке… Лиззи…

***

Лиззи?! Ту девушку тоже звали Лиззи? И … ну конечно… у «той» Лиззи были точно такие же глаза, как….

Полутемный будуар герцогини растворяется словно сон. Обретаю себя, сидящим все так же над планшетом. Перечитываю диалог с ботом. Странно так. Откуда бот знал фразу герцогини о шпаге?

Запись удалится через 12 часов — стандартный регламент у подобных ботов. Моего голосового ответа не видно, только текстовые сообщения нейронки. Я не люблю, когда нейронки общаются со мной голосом. Уж лучше читать их ответы. Силюсь понять, что происходит, шутка от нейросети? Типичный глюк? Или… или я просто не спал всю ночь и глюки у меня.