Формула прощения

Цена дыхания

Солнце вставало над Городом медленно, словно нехотя. Оно цеплялось за шпили небоскребов, за стеклянные грани башен, за рекламные экраны, которые не гасли никогда. Свет был грязным. Желтым. Как старый синяк.

Я сидел в машине и курил. Окно было приоткрыто, и в щель затягивало воздух — тяжелый, влажный, пахнущий бензином и чем-то сладким, тошнотворным. Кондиционер сдох еще в прошлом месяце. В сервисе сказали — дешевле купить новую машину. Я не купил. Я вообще редко что-то покупал в последнее время. Смысл?

Передо мной на приборной панели лежал планшет. Экран светился тускло, показывая адрес и предварительные данные. Дело номер 47821-В. Убийство. Двое погибших. Мужчина сорока двух лет и его дочь. Шесть лет.

Я затянулся и посмотрел на дом через лобовое стекло. Обычный дом в обычном районе. Три этажа, серый кирпич, пожухлый газон. На подъездной дорожке стоял велосипед с розовыми ручками. Маленький велик. Детский.

Я затушил сигарету в пепельнице, которая была полна до краев. Пора.

Вылез из машины. Хлопнул дверью. Звук получился глухим, как будто я ударил подушку. Спина болела. Последнее время спина болела постоянно. Я говорил себе, что это возраст. Мне было сорок семь. Не возраст. Я просто устал.

У входа стоял полицейский — молодой парень с прыщавым лицом и слишком серьезным выражением глаз. Он узнал меня. Они всегда узнают. Моя физиономия примелькалась в полицейских сводках так же часто, как лица серийных убийц. Даже чаще.

— Оценщик, — сказал он вместо приветствия. Не вопрос. Утверждение.

Я кивнул и показал удостоверение. Биржа «Обид». Оценщик первой категории. Этан Морроу. Он отступил в сторону, пропуская меня в дом.

Внутри пахло смертью. Не разложением — тела уже увезли, — а чем-то другим. Тяжелым, застывшим. Как будто воздух впитал последний крик и никак не мог от него избавиться. Я знал этот запах. Я нюхал его десять лет.

В гостиной работали криминалисты. Они снимали отпечатки, фотографировали следы, собирали образцы. На полу, у дивана, было темное пятно. Кровь впиталась в ковер, оставив контур, похожий на карту несуществующей страны. Я подошел ближе и присел на корточки.

— Где именно? — спросил я одного из криминалистов.

— Мужчина здесь. Девочка в спальне наверху.

Я кивнул. Поднялся. Ноги хрустнули в коленях. Когда-то я занимался бегом. Давно. В другой жизни.

Я поднялся по лестнице. Ступени скрипели. На стенах висели фотографии в рамках. Семейные. Счастливые. Мужчина, женщина, девочка. На одной из фотографий они были на пляже. Девочка держала в руках ракушку и смеялась. У нее не было передних зубов.

Я остановился и посмотрел на фото. Шесть лет. У моей дочери тоже выпадали зубы. Я помнил, как она клала их под подушку и ждала зубную фею. Она верила в нее до восьми лет.

Я пошел дальше.

Спальня девочки была маленькой. Розовые обои с бабочками. Кровать в форме замка. На подушке лежал плюшевый единорог. И кровь. Много крови.

Я стоял в дверях и смотрел. Криминалисты здесь уже закончили, но запах остался. Сладковатый, металлический. Запах, который ни с чем не спутаешь.

Я достал планшет и начал делать заметки. Это было ритуальное действие. На самом деле я не нуждался в заметках. Мой мозг уже производил расчеты автоматически, как счетная машина. Десять лет тренировки.

Продолжительность страдания.

Я закрыл глаза. Попытался представить. Девочка просыпается от шума внизу. Крики отца. Она не понимает, что происходит. Ей страшно. Она зовет маму. Но мамы нет дома — по данным отчета, мать была на работе. Она слышит шаги на лестнице. Тяжелые шаги. Чужие. Дверь открывается. Она видит человека. Он ей незнаком. В его руке нож. Она хочет закричать, но голос пропадает. Она забивается в угол кровати, прижимает к себе единорога. Она плачет. Просит не трогать. А потом — удар. Сколько это длилось? Три минуты? Пять? Я открыл глаза и записал: «Ориентировочно 4 минуты 30 секунд».

Интенсивность.

Я снова закрыл глаза. Боль. Ужас. Непонимание. Ребенок не понимает смерти. Для нее это просто темнота, которая вдруг приходит и забирает все. Тепло маминых рук, вкус клубничного мороженого, мультики по утрам, запах травы после дождя, первая учительница, первая любовь, выпускной, свадьба, ее собственные дети — ничего этого не будет. Интенсивность максимальная. 10 из 10 по шкале Файнберга-Ли.

Социальный статус жертвы.

Я открыл глаза и пролистал данные на планшете. Отец — инженер-строитель. Доход выше среднего. Налоговая категория В+. Дочь — несовершеннолетняя, статус определяется по родителю. Потенциальный вклад в общество — неопределен, рассчитывается по среднему показателю для детей данной социальной группы. Я внес цифры. Скучные, бездушные цифры.

Коэффициент необратимости.

Смерть необратима. Это аксиома. Коэффициент всегда равен единице, если речь идет об убийстве. Но даже здесь были нюансы. Преднамеренное убийство, совершенное с особой жестокостью, имело повышающий коэффициент. Я посмотрел на кровать. На кровь. На единорога. И добавил 0,2.

Система расчета была выверена десятилетиями судебной практики. Формула, которую вывели в 2047 году, работала безупречно. Продолжительность страдания, умноженная на интенсивность, умноженная на социальный статус, умноженная на коэффициент необратимости. Плюс судебные издержки. Плюс моральный ущерб родственникам. Получалась сумма. Чистая, объективная, справедливая цена.

Я закончил осмотр и спустился вниз. Криминалисты уже собирались уходить. Полицейский у двери зевал, прикрывая рот рукой. На улице совсем рассвело. Яркий, режущий свет заливал улицу, делая все вокруг плоским и нереальным.

— Закончили? — спросил полицейский.

— Да.

— И сколько?

Я посмотрел на него. Он был молод. Лет двадцать пять, не больше. Он еще не научился скрывать любопытство за профессиональным безразличием.

— Два миллиона восемьсот сорок тысяч, — сказал я.

Он присвистнул.

— За двоих?

— За одного. За девочку. Отец — еще миллион шестьсот.

Полицейский покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то похожее на зависть. Или disgust. Я так и не научился различать.

Я сел в машину и поехал в офис. Город проносился за окном — серый, шумный, равнодушный. По тротуарам спешили люди. Каждый из них нес в себе какую-то боль. Обиду на начальника, измену жены, предательство друга, детскую травму, несправедливость мира. Раньше они носили это в себе годами, десятилетиями. Теперь они могли конвертировать это в деньги. Прийти в суд, подать иск, получить компенсацию. И простить. Биржа «Обид» сделала прощение товаром. А я был одним из тех, кто определял его цену.

Я въехал на подземную парковку офисного центра. Лифт поднял меня на тридцать седьмой этаж. Офис «Обид» занимал три этажа. Опенспейс, стеклянные перегородки, много света и зелени. На ресепшене сидела девушка с идеальной улыбкой.

— Доброе утро, мистер Морроу.

Я кивнул и прошел в свой кабинет. Закрыл дверь. Сел в кресло. На столе стояла фотография. Мы с женой и дочерью. Восемь лет назад. Еще до развода. До всего.

Я взял фотографию и посмотрел на нее. Жена улыбалась. Дочь показывала язык в объектив. Я был моложе. У меня были глаза человека, который еще верил, что справедливость существует.

Я поставил фотографию на место. Открыл ящик стола. Внутри лежала фляжка с виски. Я сделал глоток. Потом еще один. Виски обожгло горло и провалилось в желудок теплым комком. Стало немного легче. Совсем ненамного.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Райан, мой ассистент. Молодой, энергичный, с идеальной стрижкой и безупречным костюмом. Он пришел в «Обид» полгода назад и до сих пор верил, что мы делаем мир лучше.

— Мистер Морроу, у вас назначено на десять. Дело Симмонс. Изнасилование.

— Помню, — сказал я.

— Предварительные материалы готовы. Я скинул их на планшет.

— Спасибо.

Он помялся в дверях.

— Что-то еще?

— Нет. То есть да. Я хотел спросить... Как вы это делаете? Каждый день. Смотрите на все это. И не сходите с ума?

Я посмотрел на него. Он был искренен. Он действительно хотел знать.

— Я давно сошел с ума, Райан. Просто научился с этим жить.

Он кивнул, как будто понял, хотя явно не понял ничего, и вышел. Я снова взял фляжку.

В десять я сидел в переговорной. Напротив меня сидела женщина. Дело Симмонс. Ей было тридцать четыре года. На нее напали в парке три месяца назад. Она пришла с адвокатом — мужчиной в сером костюме, который говорил слишком громко и слишком уверенно. Сама она молчала.

Я задавал стандартные вопросы. Где. Когда. При каких обстоятельствах. Сколько нападавших. Были ли угрозы. Как долго продолжалось. Она отвечала тихо, глядя в стол. Ее руки дрожали. Она сжимала и разжимала пальцы, словно пыталась ухватиться за что-то невидимое.

Я смотрел на нее и считал. Продолжительность — около 40 минут. Интенсивность — высокая. Физический ущерб — средней тяжести. Психологический — требует дополнительной экспертизы. Социальный статус — С+. Коэффициент необратимости — 0,7 (психика восстанавливается частично).

Я записывал цифры, и каждая цифра была как гвоздь, который я забивал в крышку ее гроба. Потому что она уже умерла — та, прежняя женщина, которая ходила в парк по вечерам и не боялась темноты. Теперь здесь сидела другая женщина, и я должен был оценить разницу между ними.

— Сумма компенсации будет рассчитана в течение трех рабочих дней, — сказал я стандартную фразу.

Адвокат закивал. Женщина подняла на меня глаза. В них было что-то, что я не мог расшифровать. Не надежда. Не благодарность. Скорее вопрос. Как будто она спрашивала: «И это все? Мне заплатят, и я должна буду простить?»

Да, именно так. Вам заплатят, и вы будете должны простить. Таков закон. Биржа «Обид» гарантирует: после оплаты компенсации претензия считается урегулированной. Истец обязуется прекратить испытывать негативные эмоции по отношению к ответчику. Если истец нарушает обязательство — штраф до 30% от суммы компенсации плюс уголовная ответственность за мошенничество. Все просто. Все справедливо. Все по закону.

Они ушли. Я остался в переговорной один. За окном плыли облака. Я сидел и думал о том, что женщина из дела Симмонс никогда не простит. Деньги получит, распишется в документах, наденет дежурную улыбку для камер. Но прощения не будет. Оно останется где-то глубоко, как заноза, которую нельзя вытащить деньгами.

Я знал это, потому что за десять лет работы не встретил ни одного человека, который действительно простил. Они все врали. Они все притворялись. Они все ломались внутри и продолжали носить свою боль, просто теперь она была оплачена.

Я вернулся в кабинет. На планшете уже висело новое дело. Дорожная авария. Смертельный исход. Я открыл файл, пробежал глазами по строчкам. Мужчина, тридцать восемь лет, сбит на пешеходном переходе. Виновник — пьяный водитель. Двое детей остались сиротами.

Я начал расчет. Это было просто. Это было механически. Это было то, что я делал лучше всего.

Вечером я поехал в бар. Тот же самый, что и всегда. «У Джо». Маленькое заведение на углу Сорок третьей и Лексингтон. Деревянная стойка, тусклый свет, старое пианино в углу, на котором никто не играл. Джо знал мой заказ. Виски. Двойной. Без льда.

Я сел за свой обычный стул в конце стойки. Закурил. В баре было почти пусто. Какой-то старик в углу пил пиво и смотрел в стену. Молодая пара за столиком у окна о чем-то шепталась, держась за руки.

Я смотрел на них и думал о том, что они счастливы. Сейчас они счастливы. Но пройдет год, два, десять — и один из них обидит другого. И тогда они придут к таким, как я. И я посчитаю их боль.

Бармен поставил передо мной стакан.

— Тяжелый день? — спросил он.

— Обычный.

Он кивнул и отошел. Он никогда не задавал лишних вопросов. За это я его и ценил.

Я пил виски и смотрел на свое отражение в зеркале за баром. На меня смотрел уставший мужчина с мешками под глазами и сединой на висках. Мужчина, который разучился удивляться. Который разучился сочувствовать. Который превратился в живой калькулятор.

Когда-то я был другим. Когда-то я верил в справедливость. Я пошел в эту профессию, потому что хотел помогать людям. Потому что думал: если нельзя отменить боль, можно хотя бы компенсировать ее. Дать людям что-то взамен. Дать им возможность закрыть дверь и идти дальше.

Первые несколько лет я плакал. После каждого дела. После каждого осмотра места преступления. Я приезжал домой, закрывался в ванной и рыдал, как ребенок. Жена не понимала. Она говорила: «Ты должен быть сильным». Я пытался. А потом перестал плакать. Просто в какой-то момент слезы кончились.

Я допил виски и заказал еще. Потом еще. Когда я вышел из бара, на город уже опустилась ночь. Настоящая ночь — темная, глубокая, без звезд. Звезд в городе никогда не было видно. Их забивал свет рекламных экранов.

Я поймал такси и поехал домой. Вернее, в то место, которое называл домом. Съемная квартира на пятьдесят втором этаже. Две комнаты, минимум мебели, пустой холодильник. Я там только ночевал.

В лифте пахло хлоркой и чьим-то парфюмом. Я прислонился к стене и закрыл глаза. Перед глазами встала картинка: детская спальня, розовые обои, кровать-замок, плюшевый единорог. И кровь.

Я открыл глаза. Лифт остановился. Двери открылись. Я вышел в коридор и направился к своей двери.

В кармане завибрировал телефон. Я достал его и посмотрел на экран. Сообщение от дочери. Первое за три месяца.

«Папа, привет. Мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Можно завтра встретиться?»

Я стоял в коридоре и смотрел на экран. Что-то внутри сжалось. Нехорошее предчувствие. Тяжелое, липкое, как страх.

Я написал: «Конечно. Где и когда?»

Она ответила сразу: «В кафе "Моцарт", в 11. Я буду ждать».

Я убрал телефон в карман. Открыл дверь. Вошел в квартиру. Не раздеваясь, прошел на кухню, достал из шкафа бутылку виски. Сделал глоток прямо из горла.

Завтра я увижу дочь. Мы не общались почти год после развода. Точнее, она не общалась со мной. Я пытался звонить, писать, приезжать. Она не отвечала. Я понимал. Я был плохим отцом. Я слишком много работал. Я слишком много пил. Я пропустил ее выпускной, ее день рождения, ее первый концерт. Я был занят. Всегда занят. Чужими смертями, чужой болью, чужими слезами.

А теперь она написала сама. Впервые за год. И у нее важный разговор.

Я сел на пол у окна. Закурил. За окном горели огни города. Тысячи окон. В каждом окне чья-то жизнь. Чья-то боль. Чья-то невыплаченная компенсация.

Я курил и думал о том, что завтрашний день изменит все. Я еще не знал как. Но знал точно. Что-то приближалось. Что-то страшное. Что-то, от чего я не смогу убежать.

Я докурил. Затушил сигарету прямо об пол. Лег на спину и уставился в потолок. Спать не хотелось. Думать не хотелось. Жить не хотелось.

Но я жил. Потому что это была моя работа. Потому что кто-то должен был считать чужую боль. Кто-то должен был превращать страдание в цифры. Кто-то должен был говорить людям, сколько стоит их прощение.

Это был я. Этан Морроу. Оценщик. Человек, который знал цену всему.

Кроме одного.

Кроме цены собственного прощения.

Я закрыл глаза. Уснул прямо на полу. Мне снилась девочка с плюшевым единорогом. Она сидела на облаке и смотрела на меня. И в ее глазах был тот самый вопрос. Вопрос, на который у меня не было ответа.

«Сколько? — спрашивали ее глаза. — Сколько стоит то, что ты у меня отнял?»

А я не знал. Потому что никто не платил мне за то, что я чувствовал. Потому что я сам еще не заплатил. Потому что мой счет был открыт.

И кто-то должен был его закрыть.

Утром я проснулся от того, что солнце било прямо в лицо. Голова болела. Во рту был вкус пепла и виски. Я с трудом поднялся с пола, доплелся до ванной, умылся холодной водой.

Посмотрел на себя в зеркало. Да, выглядел я паршиво. Но это было неважно. Важно было другое. Сегодня я встречался с дочерью.

Я надел чистую рубашку. Побрился. Почистил зубы. Посмотрел на себя еще раз. Стало немного лучше. Ненамного.

В 10:30 я вышел из дома. Поймал такси. В 10:55 был у кафе «Моцарт». Сел за столик у окна. Заказал кофе. Закурил. И стал ждать.

Она пришла ровно в одиннадцать. Моя дочь. Эмили. Ей было девятнадцать. Высокая, красивая, с мамиными глазами и моими скулами. Она была одета в темное пальто, хотя на улице было тепло. Она подошла к столику. Я встал. Мы неуклюже обнялись. От нее пахло какими-то цветами и чем-то еще. Чем-то тревожным.

— Привет, пап.

— Привет.

Она села напротив. Я смотрел на нее и не мог понять, что изменилось. Что-то было не так. Что-то в ее глазах. Что-то в том, как она сжимала руки на коленях. Как она отводила взгляд.

— Ты хотела поговорить, — сказал я.

Она кивнула. Молчала. Потом подняла на меня глаза. И я увидел. Увидел то, что видел тысячи раз в глазах других людей. Боль. Страх. И что-то еще. Что-то, от чего у меня похолодело внутри.

— Папа, — сказала она тихо. — Со мной кое-что случилось.

Она замолчала. Опустила глаза. А я уже знал. Я знал это по тому, как она сидела. Как дышала. Как дрожали ее пальцы. Я знал это лучше, чем кто-либо в мире. Потому что я видел это тысячу раз.

— Я хочу подать заявление в «Обид», — сказала она. — Но мне нужна твоя помощь. Ты же там работаешь. Ты сможешь...

Она не закончила. Потому что я покачал головой.

— Я не могу, — сказал я. — Я не могу взяться за твое дело.

— Почему?

— Конфликт интересов. Это запрещено.

Она смотрела на меня. В ее глазах была растерянность. И обида. И что-то еще, чего я не хотел видеть.

— Но ты можешь кого-то посоветовать? Хорошего оценщика?

— Да, — сказал я. — Я знаю одного. Его зовут Джамаль. Он хороший. Он... Он сделает все правильно.

Она кивнула. Замолчала. Я хотел спросить, что именно случилось. Хотел, чтобы она рассказала мне все. Но не мог. Язык не поворачивался.

— Я убью его, — сказал я тихо. Не ей. Себе.

Она услышала.

— Не надо, пап. Я просто хочу справедливости.

Справедливости. Я усмехнулся. Я знал, что такое справедливость. Это цифра в калькуляторе. Это сумма на банковском счете. Это подпись в документе. Это не справедливость. Это цена.

Но я ничего не сказал. Я взял ее за руку. Ее пальцы были холодными.

— Все будет хорошо, — сказал я. — Я обещаю.

Она кивнула. Но в ее глазах я видел то, что видел всегда. То, с чем сталкивался каждый день.

Она не верила мне.

И она была права.

Кафе «Моцарт»

Мы сидели молча. Кофе остывал в чашках. За окном шли люди — спешили, смеялись, разговаривали по телефонам. Они не знали. Никто никогда не знает. Ты сидишь в кафе, пьешь свой латте, а за соседним столиком рушится мир.

Эмили смотрела в чашку. Ее пальцы обхватывали фарфор так крепко, что побелели костяшки. Я смотрел на ее пальцы и думал о том, что когда-то эти руки были маленькими. Они держали мою ладонь, когда мы переходили дорогу. Они рисовали солнце с улыбкой в альбоме, который я до сих пор храню. Они обнимали меня за шею, когда я приходил с работы.

Теперь эти руки сжимали чашку с остывшим кофе, и я не знал, что сказать.

— Когда? — спросил я.

Голос прозвучал чужой. Хриплый. Как будто я сорвал связки.

— Три недели назад, — сказала она.

Три недели. Двадцать один день. Я жил, дышал, ходил на работу, считал чужую боль, пил виски, курил, спал на полу. А она проживала это одна.

— Почему ты не позвонила сразу?

Она подняла глаза. В них было то, что я боялся увидеть. Обвинение.

— А что бы ты сделал? Ты бы приехал? Ты бы помог?

Я молчал. Потому что ответа не было. Или был, но он не имел значения.

— Я не знала, что делать, — сказала она тише. — Я пошла в полицию. Они записали. Сказали — ждите. Я ждала неделю. Потом еще неделю. Потом мне позвонили и сказали, что нашли его. Он... — она запнулась. — Его отец — Роберт Донован.

Имя ударило как молоток по стеклу. Донован. Семья Донован. Инвестиционный фонд «Донован и партнеры». Состояние — девять нулей. Политические связи. Особняк в Эмеральд-Хиллз. Сын — Трэвис Донован. Двадцать два года. Золотой мальчик. Спортсмен. Красавчик. Любимец светской хроники. И насильник.

— Они сказали, что дело передадут в «Обид», — продолжила она. — Что я могу получить компенсацию. Что так будет лучше. Что суд — это долго, а так я получу деньги быстро.

— Они всегда так говорят.

— Это правда?

Я взял паузу. Закурил. Пепельница была чистой, и мне стало почему-то жалко портить ее первым пеплом. Я стряхнул пепел в пустую чашку.

— Это сложно, — сказал я. — «Обид» — это не суд. Это рынок. Ты продаешь свою боль. Они покупают твое прощение. Цену назначает оценщик. И после оплаты ты обязана простить. Юридически. Ты подписываешь документ.

— Я знаю. Я читала.

— А если не простишь — штраф. До тридцати процентов от суммы. И уголовная статья.

Она кивнула. Она уже знала. Она пришла не за информацией. Она пришла за чем-то другим. За тем, чего я не мог ей дать.

— Ты думаешь, мне это нужно? — спросила она вдруг. — Деньги?

— Я не знаю.

— Мне не нужны деньги. Я хочу, чтобы он заплатил. По-настоящему. Чтобы он понял. Чтобы ему было так же больно.

Я смотрел на нее. Она сжимала чашку. Ее глаза горели сухим, страшным огнем. Я видел этот огонь раньше. У других. У тех, кто приходил ко мне в офис и подписывал бумаги. У тех, кто получал чеки и обещал простить. Этот огонь не гасился деньгами. Он горел и горел, пока не выжигал человека изнутри.

— Эмили, — сказал я. — Послушай меня. Я знаю эту систему. Я работаю в ней десять лет. Она несправедлива. Она ужасна. Но это единственное, что у нас есть. Если ты пойдешь через «Обид», ты получишь деньги. Много денег. Ты сможешь уехать. Начать сначала. Попробовать забыть.

— Ты забыл? — спросила она.

Вопрос был простым. Но он разрезал меня пополам.

— О чем ты?

— О том, что случилось с тобой. С нами. С мамой. Ты забыл?

Я молчал. Нет, я не забыл. Я помнил каждый день. Каждую минуту. Как мы кричали друг на друга на кухне. Как она плакала. Как дочь стояла в дверях и смотрела на нас. Ей было двенадцать. Она все понимала. Она слишком рано все поняла.

— Это другое, — сказал я.

— Нет. Это то же самое. Ты не смог простить маму. А теперь учишь меня простить его.

— Я не учу.

— Тогда что ты делаешь?

Я потушил сигарету. Чашка была полна окурков. Кофе пах горелым табаком. За соседним столиком пара обсуждала отпуск. Они смеялись. Девушка говорила: «Я хочу на море». Парень отвечал: «Море — это скучно. Давай в горы». У них были простые проблемы. Простые решения. У нас были другие.

— Я пытаюсь помочь, — сказал я. — Больше ничего.

Она долго смотрела на меня. Потом отвела взгляд в окно.

— Я пойду к Джамалю, — сказала она. — Я хочу подать заявление.

— Это твое право.

— Да. Мое право.

Она встала. Я хотел обнять ее, но что-то меня остановило. Какая-то стена. Невидимая. Но прочная. Как бронированное стекло между нами.

— Я заплачу за кофе, — сказал я.

— Не надо. Я сама.

Она бросила на стол купюру. Развернулась и пошла к выходу. Я смотрел ей вслед. Ее спина была прямой. Плечи расправлены. Она шла как солдат, который идет в атаку. Она была сильной. Сильнее меня. Сильнее всех, кого я знал.

Дверь закрылась. Я остался один. Кофе остыл окончательно. Я сидел и смотрел на чашку, в которой плавали окурки. Подошла официантка — молодая девушка с брекетами и испуганными глазами.

— Убрать?

— Да. И принесите виски.