Кайрос

Кайрос

Глава 1. Мёртвый

Он открыл глаза.

Это было не пробуждение — скорее возвращение. Без сладости сна, без облегчения, без желания потянуться и снова закрыть веки. Просто — щёлк. И он уже смотрит в потолок.

Потолок был старым. Плитка, пожелтевшая по краям, с тёмными разводами от протечек. В одной плитке зияла дыра — ровная, будто её пробили специально, чтобы пропустить трубу. Трубы не было. Только дыра и темнота за ней.

Он лежал на спине. Холод пробирался сквозь тонкую простыню, которой было накрыто тело. Тело... он пошевелил пальцами. Сработало. Сжал кулак. Костяшки хрустнули. Звук показался чужим, будто доносился со стороны. В носу защипало. Запах. Резкий, химический, с приторно-сладкой нотой чего-то разлагающегося. Формалин.

Мысли ворочались тяжело, как камни в холодной воде.

Где я?

Он повернул голову. Слева — металлическая стойка с капельницей. Пустая. Рядом — каталка, накрытая такой же простынёй, но под ней угадывались очертания тела. Человек? Останки? Он не стал вглядываться.

Как я здесь оказался?

Память отзывалась неохотно, кусками, как разбитое зеркало.

...Выстрел. Звук громче, чем он ожидал. Короткий, сухой, без эха. Потом — темнота. И лицо. Лицо, которое смотрело на него с чем-то... с чем? Ненавистью? Страхом? Отвращением?

Лицо Хирурга.

Он убил меня.

Эта мысль не вызвала злости. Только странную, тянущую пустоту где-то в груди. Будто там, где должно быть сердце, теперь просто дыра.

Но я здесь. Я жив. Как?

Он сел. Простыня сползла, обнажив тело. На нём была только серая казённая рубаха — тонкая, короткая, с биркой на груди. Он посмотрел на свои руки. Бледные, но не мертвенно-бледные. Обычные. Пальцы дрожали. От холода? От страха? Он не знал.

Вокруг были тела. Много тел. Он сидел на секционном столе в морге. Обычное помещение — кафель на стенах, стоки в полу, ряды металлических ящиков вдоль стены. Часть из них была открыта, оттуда торчали чьи-то ноги с бирками на пальцах.

Что здесь произошло?

Он спустил ноги на пол. Босые ступни коснулись холодного кафеля, и по телу пробежала дрожь. Он встал, пошатнулся — мышцы слушались плохо, будто их долго не использовали. Схватился за край стола, переждал, пока перестанет кружиться голова.

В голове было пусто. Не в смысле — нет мыслей. В смысле — нет ничего. Ни страха, ни надежды, ни цели. Просто пустота. Как в том месте, откуда он только что вернулся.

Я должен уйти.

Мысль пришла ниоткуда и показалась единственно верной. Здесь нельзя оставаться. Это место — для мёртвых. А он... кто он теперь?

Он огляделся в поисках одежды. На соседнем столе, угадывались очертания человека в форме. Он подошёл.

Солдат. Молодой, лет двадцати, с пустым, успокоенным смертью лицом. Форма была целой, даже чистой — видимо, его привезли недавно. На груди — жетон, нашивка с фамилией. Он не стал читать.

— Прости, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, незнакомо, будто он не пользовался им очень давно.

Он раздел солдата быстро, стараясь не смотреть на лицо. Форма пришлась впору — странно, учитывая, что солдат был плотнее, но казённое обмундирование всегда шили с запасом. Берцы налезли идеально, будто ждали именно его ног.

Свою больничную рубаху он бросил на стол, и накрыл солдата простынёй.

— Прости, — повторил он и отвернулся.

Выход нашёлся сразу — тяжёлая металлическая дверь с круглым штурвалом посередине. Он повернул штурвал — механизм поддался неохотно, со скрипом, будто дверь не открывали годами. Но открылась.

Коридор встретил его гулом голосов и топотом ног. Где-то кричали, где-то гремело железо, где-то работала сирена — короткими, захлёбывающимися всхлипами.

Он вышел из морга и смешался с потоком.

Люди в форме бежали мимо, не обращая на него внимания. Кто-то тащил ящики, кто-то перекрикивался через плечо, кто-то просто стоял с растерянным видом, глядя на царящий вокруг хаос.

— Да твою ж мать, опять эти списки! — заорал кто-то слева. — Кого переводить, кого увольнять, я не успеваю!

— А эти? — отозвался второй. — Трупы из морга кто вывозить будет? Там же десяток неопознанных!

— Не мои проблемы! Пусть новые разбираются! Я уже почти уволен.

Тёмный шёл, опустив голову, стараясь не выделяться. Сердце колотилось ровно, без паники. Странно. Он должен бояться. Должен метаться. Но внутри была только та самая пустота.

Реорганизация. Увольнения. Перетряска. Слова цеплялись за сознание, складывались в картину. На базе что-то происходило. Кто-то уходил, кто-то приходил. В этом хаосе потеряться — проще простого.

Он шёл по коридору, сворачивал наугад, пока не увидел выход. Большие металлические ворота в торец здания были распахнуты настежь. Снаружи лился серый утренний свет.

Тёмный шагнул наружу.

Воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий гарью и выхлопами. Он глубоко вдохнул, и лёгкие наполнились жизнью. Впервые за всё это время он почувствовал что-то, кроме пустоты. Облегчение? Свободу?

Он пошёл вдоль здания, держась поближе к стене, потом свернул за угол и оказался на плацу. Здесь тоже было людно — строились какие-то отряды, грузились машины, кто-то курил, прислонившись к стене, кто-то спорил, размахивая руками.

Никто не смотрел в его сторону.

Он шёл через этот хаос, как тень, и чувствовал себя невидимым. Хорошо. Так и должно быть.

У КПП образовалась пробка — несколько машин пытались выехать одновременно, водители орали друг на друга, охрана махала руками, пытаясь навести порядок. Тёмный проскользнул мимо, когда створка ворот на секунду приоткрылась, пропуская какой-то грузовик.

И вышел.

Просто вышел. На свободу.

Он отошёл метров на сто от базы, когда в кармане разгрузки что-то зашипело. Он сунул руку и вытащил маленькую рацию, затерявшаяся в складках формы.

— ...подтвердите приём... — трещало из динамика. — ...группа выдвинулась... потери... хирург...

Тёмный замер.

— Повторяю. Хирург погиб. При выполнении... связь... подтвердите...

Рация захрипела и замолчала.

Кайрос стоял посреди пустой дороги, сжимая рацию в руке, и смотрел на серое утреннее небо.

Хирург погиб.

Тот, кто его использовал. Тот, кто выстрелил ему в голову.

Мёртв.

Тёмный попытался понять, что он чувствует. Радость? Облегчение? Злорадство?

Ничего.

Только пустота. Та же самая, что была внутри с самого начала.

Он разжал пальцы. Рация упала на асфальт, разбилась, выбросив последнюю искру.

Тёмный пошёл дальше.

Впереди был город. Серый, утренний, чужой. И ни одной причины, чтобы туда идти.

Но идти больше было некуда.

Глава 2. Чужая жизнь

Он шёл по обочине, не разбирая дороги.

Ноги двигались сами, механически переставляя одна другую. Берцы ступали тяжело, оставляя в мокром асфальте отпечатки подошвы. Он смотрел на них какое-то время — следы, которые тянулись за ним, как верёвка, связывающая его с местом, которое он только что покинул.

Машины проносились мимо, обдавая его брызгами из придорожных луж. Водители не сигналили, не тормозили. Они просто не замечали его — фигуру, бредущую по краю трассы в никуда. Он был для них таким же, как столб или дерево. Часть пейзажа.

Куда я иду?

Он не знал. В голове не было ни адреса, ни направления, ни хотя бы смутного желания куда-то попасть. Только пустота и тихий шелест шин по асфальту.

Небо над головой было серым. Не утренним, не вечерним — просто серым. Без времени, без движения. Казалось, оно таким и было всегда, и таким останется навсегда.

Кто я теперь?

Вопрос повис в пустоте, не найдя ответа.

Он свернул с трассы, когда впереди показались первые дома. Частный сектор — небогатый, но ухоженный. Заборы, палисадники, собаки, лениво брешущие из-за калиток. Жизнь. Та самая, которую он никогда не знал.

Ноги привели его к тихой улочке, застроенной одноэтажными домиками. На одной из верёвок, протянутой между столбом и крыльцом, висела одежда. Простыни, полотенца, пара футболок, тёмные штаны, мешковатая кофта с капюшоном.

Он остановился. Посмотрел на свои руки — в чужой форме, с чужого солдата, с чужой кровью на рукавах? Он поднёс рукав к лицу. Нет. Кровь отстирали или её не было вообще. Просто серая, казённая ткань, пахнущая казённым мылом и чем-то ещё. Чем-то мёртвым.

Он огляделся. Улица была пуста. В домах за заборами не слышно голосов. Может, на работе. Может, спят. Может, просто не смотрят в его сторону.

Он сдёрнул штаны и кофту с верёвки одним движением. Ткань была влажной — постиранной, но не высохшей до конца. Холодные капли сорвались на землю, оставив тёмные пятна на асфальте. Он зашёл за угол дома, где его не было видно с улицы, и начал переодеваться.

Форма легла на землю, как сброшенная кожа. Он стоял босиком на холодном асфальте, натягивая чужие штаны, чужую кофту. Одежда пахла стиральным порошком и чем-то ещё — может, тем, кто её носил. Тёплым. Живым.

Берцы остались свои. Он зашнуровал их, чувствуя, как жёсткая кожа привычно обхватывает голень. Единственное, что напоминало о прошлом. О той жизни, которая кончилась выстрелом в голову.

Форму он запихнул в мусорный бак, стоящий у соседнего забора. Бросил, не оглядываясь.

Теперь я — никто.

Он пошёл дальше. Улица вывела его на окраину, к продуктовому магазину — маленькому, с выцветшей вывеской и прилавком, выходящим прямо на улицу. Продавщица — женщина лет пятидесяти с усталым, прокуренным лицом — раскладывала овощи в ящики.

Он остановился. Желудок напомнил о себе, ноющей болью.

— Эй, — окликнула она, не поднимая головы. — Чего встал? Проходи давай, не на пороге.

Он шагнул к прилавку. Взгляд скользнул по ящикам — помидоры, огурцы, яблоки. Одно яблоко лежало с краю, отдельно, чуть подгнившее с боку. Продавщица, видимо, отложила его для списания.

— Можно взять? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. Будто он не говорил очень долго.

Женщина подняла голову. Посмотрела на него. Взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах — слишком спокойных, слишком пустых, — потом опустился на одежду. Мешковатая кофта, чужие штаны, тяжёлые берцы. Одинокий парень на пустой улице. Она нахмурилась.

— Тебе сколько лет?

Он не знал. Его создали несколько недель назад? Месяцев? Он не помнил. Не считал.

— Неважно, — сказал он. — Я хочу есть.

Женщина посмотрела на яблоко, потом снова на него.

— Пятьдесят рублей.

У него не было денег. Ни копейки. Он стоял и смотрел на яблоко, чувствуя, как желудок снова сводит спазмом.

— Мне нечем заплатить.

— Тогда иди отсюда, — она махнула рукой, будто отгоняла муху. — Нечего тут шляться. Иди, иди.

Она не кричала. Не злилась. Просто... вычеркнула его. Как то яблоко на списание.

Он кивнул. Развернулся и пошёл.

Она права. У меня ничего нет.

Дорога увела его от магазина, от аккуратных домиков, от жизни. Он зашёл в переулок между двумя заборами и сел на землю, прислонившись спиной к шершавому бетону.

В переулке пахло сыростью и гнилью. Где-то рядом стоял мусорный бак — ржавый, с откинутой крышкой. Он сидел и смотрел на него, чувствуя, как голод становится тяжелее, плотнее, как он заполняет пустоту внутри.

Я же не человек. Зачем мне есть?

Он не знал. Так же, как не знал, зачем ему дышать, зачем ему сердце, зачем ему этот холод, который он чувствовал даже под чужой кофтой.

Крейд создавал меня как оружие. Оружие не ест.

Но он хотел есть. И это было самым странным — не то, что он воскрес, не то, что он идёт по чужому городу в чужой одежде, а то, что он чувствует голод. Настоящий, физический, животный голод. Будто его тело, созданное из тьмы и боли, вдруг решило, что ему нужно что-то ещё.

Он поднялся. Подошёл к баку. Заглянул внутрь.

Там были отходы. Картофельные очистки, смятые пакеты, пустые банки, что-то, что когда-то было едой, а теперь превратилось в серую, липкую массу. На самом дне — хлеб покрытый плесенью.

Он полез в бак.

Рука погрузилась в холодную слизь. Пальцы нащупали хлеб, сжались, вытащили. Он посмотрел на него. Плесень покрыла одну часть хлеба где он был оторваный, с другой же стороны было чисто.

Это мерзко.

Он откусил.

Мякоть была сухой, с привкусом грибка и ещё чего-то — пластика? моющего средства? Он жевал, чувствуя, как желудок принимает пищу, как спазм отпускает, как пустота внутри становится чуть меньше.

Это мерзко, — повторил он про себя. — Но это еда.

Он доел ту часть хлеба, остальное выбросил обратно в бак, вытер руку о штаны. Сел обратно у стены. Обхватить колени руками. Смотреть на противоположную стену.

Никто не знал, где он. Никто не искал. Никто не ждал.

И это было... странно. Не страшно. Не грустно. Просто — странно. Будто он наконец стал тем, кем всегда был. Тенью, которая не имеет права на тело. Ошибкой, которую никто не хотел признавать.

Хирург хотел меня уничтожить. И он был прав?

Он не знал. Но сейчас, сидя в переулке, в чужой одежде, с привкусом этого хлеба во рту, он почти готов был с ним согласиться.

Солнце поднялось выше, но не согрело. Лучи скользили по стенам, не задерживаясь на его лице, будто боялись. Тени росли, удлинялись, обнимали его, делали частью этого переулка, этой грязи, этого ничего.

Он сидел так долго. Час. Два. Пять.

В переулок заходили люди. Мужчина с собакой — пёс натянул поводок, зарычал, прижал уши. Хозяин дёрнул поводок, бросил в его сторону быстрый взгляд и ускорил шаг. Женщина с пакетами — остановилась, посмотрела, прижала пакеты к груди и пошла в обход. Подростки на велосипедах — свистнули, крикнули что-то, рассмеялись, уехали.

Никто не подошёл. Никто не спросил. Его сторонились, как бездомную собаку. И он не обижался. Он просто сидел и ждал. Чего? Он не знал.

Ночь пришла неожиданно. Тени сгустились, переулок погрузился в темноту, и только где-то далеко горели жёлтые окна чужих домов, чужих жизней.

Он поднял голову. Над ним, в разрыве между крышами, висело небо — чёрное, чистое, усыпанное звёздами. Они были далёкими, холодными, равнодушными. Он смотрел на них, и впервые за этот день в груди шевельнулось что-то, похожее на мысль.

Я здесь. Я жив. Зачем — не знаю. Но я здесь.

Он поднялся. Ноги затекли, тело не слушалось, но он заставил себя встать. Отряхнул штаны. Поправил капюшон.

Нужно идти. Куда — неважно. Просто идти. Потому что если он останется здесь, в этом переулке, то так и сгниёт заживо. А он уже был мёртв.

Он вышел на улицу и пошёл туда, куда вели ноги.

Город спал. Фонари горели тусклым, жёлтым светом, выхватывая из темноты силуэты деревьев, припаркованные машины, редких прохожих. Никто не обращал на него внимания. Никто не смотрел. Он был тенью среди теней.

К утру он оказался в центре. Дома стали выше, улицы шире, людей больше. Он шёл, опустив голову, втянувшись в капюшон, стараясь быть незаметным. Это было легко — быть незаметным, когда ты никто.

На одной из улиц он увидел кофейню. Маленькую, с вывеской, на которой было написано что-то про кофе и уют. Стеклянная дверь, деревянные столики внутри, и запах. Запах, который он не мог объяснить, но который заставил его остановиться.

Кофе. Горячий, сладкий, с молоком.

Он стоял напротив витрины и смотрел внутрь. Пусто. Ни одного посетителя. Только девушка за стойкой протирала чашки.

Он хотел войти. Но не знал зачем. У него не было денег. Ему нечего было сказать. Он просто стоял и смотрел, чувствуя, как внутри, в той самой пустоте, что-то начинает шевелиться.

Девушка подняла голову. Посмотрела на него через стекло. Он ждал, что она отвернётся, как все, прогонит взглядом, как продавщица у магазина. Но она не отвернулась. Она смотрела. И в её глазах не было ни страха, ни брезгливости. Только... любопытство? Жалость? Он не мог разобрать.

Он отступил от витрины и пошёл дальше.

Но запах остался. И ощущение, что на него смотрят. Не сквозь, не мимо — а именно на него. Впервые с того момента, как он открыл глаза в морге, кто-то его заметил.

Он шёл, чувствуя этот взгляд на своей спине, и не знал, что с этим делать. Хорошо это или плохо? Нужно ему это или нет?

Но что-то внутри, в самой глубине пустоты, шевельнулось ещё раз. И он понял — он вернётся. Не сейчас. Не завтра. Но он вернётся в эту кофейню. К этому запаху. К этим глазам, которые посмотрели на него, как на человека.

Потому что больше возвращаться было некуда.

Глава 3. Кофе с Любовью

На третье утро он вернулся.

Не потому что решил. Не потому что спланировал. Просто ноги привели его к той же улице, к той же витрине, к тому же запаху, который заставил остановиться в первый раз.

Светало. Город просыпался медленно, неохотно, как человек, которому не хочется вставать. Где-то вдалеке лаяла собака, хлопнула дверь подъезда, проехала машина. Обычные звуки обычного утра.

Он стоял напротив кофейни и смотрел на вывеску. "Кофе с Любовью". Просто. Без выдумок. Ему нравилось.

Внутри горел свет. Девушка — та самая, с любопытными глазами — раскладывала стулья, поправляла салфетки на столиках, включала музыку. Она двигалась легко, будто танец, будто каждое движение доставляло ей удовольствие. Или просто она не знала, что за стеклом за ней наблюдают.

Он стоял и смотрел. Не прятался, но и не приближался. Просто был. Часть улицы, часть утра, часть этого города, в котором у него не было ничего.

Девушка подошла к двери, повернула табличку с "Closed" на "Open". И замерла. Увидела его.

Он ждал, что сейчас будет так же, как в магазине. Взгляд скользнёт мимо, брезгливо дёрнется плечо, рука махнёт — "пошёл отсюда". Он уже знал этот жест. Он понимал.

Но она не махнула. Она открыла дверь и вышла на улицу.

— Ты чего стоишь? — спросила она. Голос был звонким, чуть хрипловатым со сна, но не злым. — Заходи, если хочешь.

Он не сдвинулся с места.

— У меня нет денег, — сказал он. Голос снова прозвучал хрипло, будто он не пользовался им годами, хотя говорил всего несколько часов назад.

Девушка посмотрела на него странно. Не как на бездомного. Не как на угрозу. Как на загадку.

— Я не продаю, — сказала она. — Я угощаю.

Он молчал. Смотрел на неё. Она была маленькой — почти на голову ниже его. Тёмные волосы собраны в небрежный хвост, джинсы, белая футболка под форменным фартуком с логотипом кофейни. Простая. Обычная. И незнакомая.

— Зачем? — спросил он.

Она улыбнулась. Улыбка была не насмешливой, не жалостливой. Просто — тёплой.

— Потому что ты голодный. Я вижу. Заходи.

Она развернулась и ушла внутрь, не дожидаясь ответа. Дверь осталась открытой.

Он стоял ещё несколько секунд. Потом шагнул вперёд.

Внутри пахло кофе. Не тем растворимым порошком, который он нюхал в переулках за магазинами, а настоящим — густым, горьковатым, с оттенком корицы. Музыка звучала тихо, почти не слышно — какая-то медленная, с гитарой и женским голосом.

Кофейня была маленькой. Четыре столика, барная стойка, за ней кофемашина и витрина с пирожными. На стенах — фотографии города, старые, чёрно-белые. В углу — фикус в горшке, чуть привядший, но живой.

— Садись куда хочешь, — сказала девушка, уже стоя за стойкой. — Кофе чёрный? с молоком?

Он сел за ближайший столик, спиной к стене.

— Не знаю, — ответил он.

Она посмотрела на него поверх кофемашины. В её глазах снова мелькнуло то самое — любопытство.

— Никогда не пил кофе?

— Нет.

Это было правдой. Он не пил В той жизни — короткой, как вспышка — он был тем, кто исполняет чужие приказы. Там не было кофе. Не было утра. Не было тихой музыки.

— Тогда с молоком, — решила она. — Так вкуснее.

Она отвернулась к кофемашине, и он остался один. Смотрел на фикус в углу, на чёрно-белые фотографии, на пустые стулья. В кофейне не было никого, кроме них. Пандемия, наверное. Или просто утро.

Через минуту она поставила перед ним кружку. Белую, толстостенную, с отколотым краем. Рядом — тарелку с двумя блинчиками, свёрнутыми трубочкой.

— Ешь, — сказала она и села напротив. Свою кружку она тоже взяла с собой. — Я Катя. А тебя как зовут?

Он поднял на неё глаза. Вопрос был простым. Самым простым в мире. И самым сложным.

Как меня зовут?

У него не было имени. В той жизни он был "вторым". "Тёмным". "Копией". Инструментом. Оружием. Всё, что угодно, только не человек с именем.

— Артём, — сказал он.

Слово вышло само. Не то чтобы он выбрал — просто оно пришло первым. И осталось.

— Артём, — повторила Катя, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Давно не ел?

Он не ответил. Пододвинул тарелку, взял блинчик. Тёплый, мягкий, с чем-то внутри. Надкусил. Сладко. Слишком сладко. Но он жевал, чувствуя, как пустота внутри уступает место чему-то другому. Не сытости. Теплу.

Катя смотрела, как он ест. Не отворачивалась, не делала вид, что занята. Просто сидела напротив, обхватив кружку обеими руками, и наблюдала.

— Ты не местный, — сказала она не спрашивая.

Он покачал головой.

— Откуда?

— Не знаю.

Это была правда. Он не знал, где его создали. Не знал, где находится та база. Не знал.

Катя не стала уточнять. Она отпила кофе и сказала:

— А я здесь родилась. В этом районе. Детский сад, школа, потом техникум. Всё как у людей.

Он слушал. Ему нравилось, как она говорит — легко, без пауз, будто рассказывает старую, давно знакомую историю.

— Кофейня тёткина, — продолжала она. — Она уехала в другой город, оставила меня за главную. А тут — изоляции, толи вирус какой ходит. Люди сидят по домам, никто не ходит. Только иногда забегают, кофе с собой берут. Или вот, — она усмехнулась, — голодные бродяги заходят.

Он отставил пустую тарелку. Поднял кружку. Кофе был тёплым, сладким, с молоком. Он пил медленно, чувствуя, как тепло растекается по горлу, по груди, по пустоте внутри.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — она взяла пустую тарелку, встала. — Приходи завтра. Я ещё угощу.

Он хотел сказать, что не может. Что он не знает, где будет завтра. Что он не имеет права сидеть в чистой кофейне, есть её блинчики, пить её кофе.

— Приду, — сказал он вместо этого.

Катя улыбнулась. Поставила тарелку в мойку, вернулась к столу, села. Снова обхватила кружку руками.

— А ты чего такой грустный, Артём?

Он не знал, что ответить. Он не чувствовал грусти. Он вообще не знал, что чувствует. Внутри была пустота, а теперь ещё и это — странное, тянущее ощущение, которое он не умел назвать.

— У меня никого нет, — сказал он. Слова вышли сами, без спроса.

Катя не отвела взгляд. Не сказала "не ной", не сделала вид, что не слышит. Она просто смотрела на него, и в её глазах не было жалости. Только то самое — что-то тёплое, живое.

— Теперь есть, — сказала она.

Он замер.

— Я, — она ткнула пальцем себе в грудь. — Катя. Твой друг. Если ты не против, конечно.

Он не знал, что такое друг. В той жизни — короткой, как выстрел — у него не было друзей. Были те, кто создавал, те, кто приказывал, и тот, кто убил.

— Хорошо, — сказал он.

Катя улыбнулась шире.

— Тогда завтра в это же время. Не опаздывай, — она поднялась, собрала кружки. — А то у меня без тебя посетителей всё равно нет, буду скучать.

Он тоже встал. Не знал, что сказать. Не знал, как прощаются. В той жизни не было прощаний.

— Спасибо, — повторил он. Это было единственное слово, которое он знал точно.

— Не за что, Артём. Иди уже, — она махнула рукой, но без раздражения. Скорее — с теплом. — Завтра жду.

Он кивнул и вышел.

На улице было светлее, чем когда он заходил. Солнце поднялось выше, разогнало тени, зажгло блики на мокром асфальте. Он стоял на пороге, чувствуя, как ветер шевелит волосы.