ЗАКАТ СОЛНЦА. ВОСХОД СТАЛИ 2

— Сделаю. Или умру, пытаясь.

Монтесума кивнул и закрыл глаз

Раздел 9. «Вечер. Тишина перед бурей»

Солнце садилось. Соболев сидел на крыше дворца, глядя на огни города. Кузницы дымили, корабли стояли на якоре, воины тренировались на плацу. Никто не молился. Все работали.

Яолли подошла, села рядом.

— Ты устал.

— Да. Но это хорошая усталость.

— Ты гордишься?

— Не я построил. Мы.

— Ты — их командир. Они смотрят на тебя.

— Знаю. Иногда это тяжело.

— А иногда — нет?

Она взяла его за руку.

— Сева сегодня сказал «папа». Не членораздельно. Неосознанно. Но сказал.

Соболев замер.

— Он не знает, что говорит.

— Он знает. Дети чувствуют.

Он смотрел на звёзды. Думал о том, что когда-то они были чужими. Теперь стали своими.

— Пора спать, — сказал он. — Завтра будет трудный день.

— Завтра всегда трудный день.

— Но послезавтра — может быть, легче.

— Не надеюсь.

— А зря. Надежда — это то, что остаётся, когда всё остальное кончилось.

Она встала и ушла к сыну.

Соболев остался один.

Раздел 10. «Чималько. Голос женщины»

Чималько работала в мастерской уже семнадцатый час подряд.

Её пальцы, когда-то нежные, теперь были покрыты мозолями и микроскопическими порезами от полиамидных нитей. Она не жаловалась. Она не умела жаловаться. Её мать жаловалась — и умерла рабством. Её бабка жаловалась — и умерла от голода. Чималько решила: она будет жаловаться только тогда, когда умрёт. А пока — работа.

Рядом с ней сидела её дочь, семнадцатилетняя Тлакаль. Она училась ткать кевлар. Пальцы у неё были тоньше, но быстрее, чем у матери. Она схватывала всё на лету. Чималько смотрела на неё и чувствовала странную смесь гордости и страха. Гордость — потому что дочь была лучше неё. Страх — потому что дочь могла умереть на войне.

— Мама, — сказала Тлакаль, не отрывая глаз от станка. — Почему мы делаем это?

— Что — это?

— Броню. Для воинов. Чтобы они убивали испанцев.

— Чтобы они не умирали. Чтобы ты не умирала.

— А если я умру?

— Тогда ты умрёшь с оружием в руках. Или с броней на теле. Это лучше, чем с цепями на шее.

Тлакаль задумалась.

— А что будет после войны?

— После войны мы будем жить.

— Как?

— Как люди. Не рабы. Не жертвы. Люди.

Чималько замолчала. Она смотрела на станок, на нити, на ткань, которая могла остановить пулю. И думала: если её дочь выживет, она будет жить в мире, который построила её мать.

В мастерскую вошёл Соболев. Он остановился у двери, глядя на женщин. Чималько подняла голову.

— Что ты смотришь, Сев? — спросила она. — Не видел, как работают женщины?

— Видел. Но не так, как вы.

— А как мы?

— Вы делаете то, что не умеют мужчины.

— Мы делаем то, что должны делать. Чтобы наши дети жили.

Соболев подошёл к станку Тлакаль. Посмотрел на её пальцы, на ткань.

— Тяжело?

— Тяжело, — ответила девушка, не поднимая глаз. — Но я хочу, чтобы мой брат вернулся с войны. И я делаю для него броню.

— Он вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я построю такой мир, в котором ему не придётся воевать.

Тлакаль посмотрела на него. Долго. Потом улыбнулась — впервые с тех пор, как он вошёл.

— Тогда я буду верить тебе. Ты не врёшь.

— Откуда знаешь?

— Я вижу глаза. У лжецов глаза бегают. У тебя — нет.

Раздел 11. «Сон Соболева»

Ночью Соболев не спал.

Он лежал на койке, глядя в потолок, и слушал, как за стеной плачет Сева. Яолли укачивала его, тихо напевая старую ацтекскую песню — мелодию, которую Соболев слышал уже много раз, но никогда не запоминал.

Он закрыл глаза.

Перед ним снова встал Артём. Тот же причал. Та же чёрная вода. Те же пирамиды на том берегу. Артём стоял на краю причала, смотрел на него и молчал.

— Я не могу к тебе прийти, — сказал Соболев.

— Я знаю, — ответил Артём. — Ты там, где должен быть.

— Я хочу вернуться.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что ты нужен им. Не мне. Им.

Артём показал рукой на пирамиды, на город, на огни.

— Ты построил это. Ты не можешь уйти.

— Я не хотел строить.

— Но ты построил.

Артём улыбнулся — той же улыбкой, которую Соболев помнил с детства.

— Ты всегда делал то, что не хотел. Но делал хорошо. Иди. Они ждут.

Соболев проснулся.

За стеной Сева уже не плакал. Тишина была гулкой, как в храме.

Он встал, подошёл к окну. Город спал. Огни горели ровно, спокойно. Где-то в кузнице всё ещё стучал молот — кто-то работал в ночную смену.

Соболев посмотрел на звёзды. Потом — на свои руки. Они всё ещё были в шрамах, в мозолях. Руки строителя. Руки убийцы. Руки отца.

— Я сделаю это, — сказал он тихо. — Я построю им мир. Даже если умру.

Раздел 12. «Утро нового дня. Продолжение»

Соболев проснулся от крика петуха.

За окном уже было светло. Город просыпался — слышались голоса, стук топоров, звон металла. Сева уже не плакал — он спал на руках у Яолли, которая сидела на койке и смотрела в окно.

— Ты не спишь? — спросил Соболев.

— Нет. Смотрю на город.

— Красивый?

— Красивый. Он стал красивым.

Соболев подошёл, сел рядом. Посмотрел на сына, на жену, на город за окном.

— Мы построили это, — сказал он.

— Мы.

— А что дальше?

— Дальше мы будем защищать его. Что бы ни случилось.

Соболев кивнул.

Он встал, надел куртку, проверил «Глок». Сегодня был новый день. И впереди была война.

ГЛАВА 2

Железо и кровь

Раздел 1. «Где взять лес, чтобы строить корабли»

Проблема, о которой никто не хотел говорить вслух, встала в полный рост к концу второго года.

Лес кончался.

Кедры, которые росли в горах к западу от Теночтитлана, были хороши для озёрных судов. Лёгкие, смолистые, они не гнили в пресной воде годами. Их стволы были прямыми, как стрелы, и древесина легко поддавалась обработке — ацтекские плотники могли выстругать из неё доски за считанные дни. Но для океанских кораблей кедр не годился. Слишком мягкий, слишком пористый. Волны разбивали такой корпус за два-три сезона, разбалтывая соединения, вымывая смолу из стыков. А черви-древоточцы, которых в озере не было, в океане точили кедр за месяц, превращая днище в решето.

Нужен был дуб. Твёрдый, тяжёлый, с плотной древесиной, которая держит удар волн и не рассыпается от соли. Дуб, из которого испанцы строили свои галеоны, которые выдерживали штормы и пушечные ядра.