Детектив Крайонов. За гранью том 6
Галерея в этом месте раскрылась, и слева, за высоким стеклом во всю стену, открылся внутренний двор, и на секунду забыл и про вопросы, и про холодок под рёбрами. Внизу, под стеклянным куполом, лежал тёмный сад с подсвеченными снизу дорожками, а над ним, ровно на уровне нашего этажа, неторопливо плыла грузовая платформа — широкая, гружённая ящиками, она держалась в воздухе сама, в полной тишине. Она прошла мимо стекла так близко, что я разглядел стяжки на ящиках, свернула за угол корпуса и исчезла.
«Так, стоп. Ящик летит сам по себе, по воздуху! — Я проводил платформу взглядом и задержался у стекла, а Чешир всё возмущался у меня в голове. — А меня, между прочим, всю дорогу домой возят в переноске, как преступника, или на торпеде вместо навигатора и трясут на каждой кочке. У них тут ящики летают по воздуху, а у кота нет приличного транспорта! Запомни эту несправедливость, мы её ещё обсудим. Кстати, а домой когда? Я уже устал тут.»
— У вас есть выбор, Роман. — Мужчина остановился у стекла и повернулся ко мне. — Сделать его нужно сегодня. Путей перед вами два. Первый: вы остаётесь здесь, на защищенной территории. Людей много, дел ещё больше. Захотите — будете учиться: рукопашному бою, оружию, магии, всему, до чего дотянется ваше любопытство, и поверьте, после арены вам будет с чем сравнить наших инструкторов. Пойдёте во внутреннюю безопасность — желающих стереть нас с лица земли всегда хватало, скучать вам не придётся. Потянет в науку — двери научных центров открыты, там вы увидите такие вещи, что учёные империи рот откроют. Это первый путь, и он целиком внутри этих границ.
— Значит, первый путь — остаться. С работой, защитой и учёбой, — я прислонился плечом к холодному стеклу и посмотрел на него в упор. — А кто в этом пути решает, куда меня ставить завтра? Те самые безымянные, что притащили меня без сознания? Вот в чём затык: у всех ваших лестниц прекрасные перила, но ведут они туда, куда решат ваши.
— Решать станете вы, но задачи ставить будем мы. — Он выслушал меня и заговорил всё тем же учтивым тоном. — Так устроена любая служба, Роман. Разница в том, что тут приказа, ведущего вас под нож, дождаться труднее: живой агент полезнее мёртвого, и мы это учитываем в отчётах, а не в надгробиях.
— Второй путь уводит обратно, в империю. Но не Романа Крайонова, — сказал мужчина и двинулся дальше по галерее. — Вы меняете внешность, берёте новое имя и возвращаетесь уже совершенно другим человеком. Скажем, неким Михаилом. И начинаете заниматься делами, в которых заинтересована Ассоциация, а заинтересована она много в чём. Империю надо держать в поле зрения, Роман. Её надо контролировать, а у тех, кому это положено по должности, возможности ограниченны. Жандармерия не справляется, закон не дотягивается, у канцелярии связаны руки или нет права голоса там, где её помощь нужнее всего. И тогда за дело берётся кто-то вроде вас — человек со стороны, под чужим именем. Вы будете работать под прикрытием и делать то, что мы вам будем говорить.
До ужаса противно было примерять чужое имя по чужому приказу.
— А если я откажусь от обоих вариантов? — спросил я и остановился. Он остановился тоже.
— Тогда ничего, — ответил он спокойно и развёл руками, словно снова показывая, что они пусты. — Вы взрослый человек, Роман, и вправе отказаться. Вы просто выйдете отсюда тем же, кем вошли в тот лабиринт, — мишенью, на которую слишком много нацелено стволов. Неделю продержитесь, может быть. Отказ — это тоже выбор, просто самый короткий из всех. Вернуться вы можете только кем-то другим: доставщиком пиццы, продавцом обуви, любым обычным лицом, которое легко затеряется в толпе. Но не собой.
— Вы очень убедительно считаете чужие недели, — сказал и посмотрел в сторону, чтобы голос держался ровно. — Только в вашу арифметику не входит то, что у меня снаружи осталось. Люди, которые меня ждут. Дело, которое обещал закончить. Вы предлагаете спрятаться хорошо — слышу. А пока считаю, чего мне такая сохранность будет стоить, и мне до бешенства не нравится, что выбирать придётся между своей шкурой и своими людьми.
— Это и называется ценой, Роман, — сказал он без нажима и дождался, пока отведу взгляд.
От этого до скрежета в зубах хотелось разбить что-нибудь из вежливого.
«Вот про доставщика — это он зря так пренебрежительно. Доставщик пиццы имеет доступ в любой подъезд, к любой двери и, что важнее, к коробкам. Я бы на твоём месте отнёсся к варианту серьёзно. Подумай о коробках, Рома.» Я прикрыл рот ладонью, сдерживая смешок, и последовал за провожатым.
Мы спустились ещё на один ярус по широкой лестнице из того же тёмного камня, мужчина толкнул ладонью высокую створку двери — и всё, о чём я думал секунду назад, вылетело у меня из головы.
За дверью открылась смотровая площадка, занимавшая целиком торец здания: широкая, просторная, с тем же чёрным мерцающим камнем под ногами и кадками зелени по углам, а вместо стены, обращённой наружу, — стекло от пола до потолка, цельное, холодное, едва ощутимо дышащее прохладой. Я сделал по этому камню несколько шагов, и тут гул в висках, копившийся всё это время, разом стянулся в тяжёлый обруч, перед глазами поплыли тёмные пятна, и меня качнуло. Пришлось упереться ладонью в стекло — оно оказалось ледяным, и от этого холода голова немного прояснилась. Выждал, дал тёмным пятнам разойтись и лишь тогда поднял взгляд. За стеклом передо мной лежала тёмная Сибирь.
У горизонта чёрная земля сливалась с ночным небом. И по этой черноте, сколько хватало глаз, горели белые длинные фонари ровными светящимися нитями, протянутыми над улицами, расчертившими ночь на правильные кварталы и длинные проспекты. Между нитями стояли здания — высокие, стеклянные, в десятки этажей, современнее всего, что знал в империи, — и в них горели окна, сотни тёплых жёлтых окон. По освещённым улицам внизу шли люди, каждый выбирал свой путь, как в обычном городе: кто-то спешил, подняв воротник, кто-то стоял у подъезда корпуса, переговариваясь, кто-то переходил дорогу.
Думал, меня держат на военной базе. На каком-нибудь засекреченном объекте за колючей проволокой. А меня привезли в целый город, которого нет ни на одной карте мира.
— Это штаб приёма, — сказал он, подойдя ко мне и окинув взглядом раскинувшийся внизу город. — Основной центр, главные ворота для всех, кто к нам попадает. Людей в нём мало, поэтому так тихо: сюда прибывают поодиночке, каждый своим путём. На первом этаже вы получите новый телефон — старый можете считать утерянным навсегда. Там же сможете поесть, в столовой вас накормят. Весь сегодняшний день в вашем распоряжении. Ходите, смотрите, привыкайте, думайте. Если захотите выйти на улицу, вам выдадут утеплённый костюм на выходе: градус может опуститься до минус пятидесяти. Вечером я найду вас сам и спрошу, что вы решили.
Вопросов у меня к нему накопилось на добрый час, и он это прекрасно знал — но уже повернулся и пошёл к двери. Ужасно бесило, что разговором распоряжается он один.
— Как прикажете называть вас до вечера? — спросил я и повернулся к двери.
— Никак, — ответил он, придержав створку. — Имена здесь не главное, вы это ещё поймёте.
Прямая спина договаривала остальное: обсуждать больше нечего.
— До встречи, Роман, — попрощался он и вышел.
Дверь закрылась за ним всё так же беззвучно, и я остался у стекла один, наедине с тёмной Сибирью и её светящимися нитями. Опёрся на широкий каменный парапет под стеклом — скорее по привычке, чем по делу, — и под пальцами тут же шевельнулась чужая память. Кто-то стоял здесь до меня, у этого самого стекла, и стоял долго: усталость, тоска, тихое прощание с чем-то, что осталось за горизонтом. Тоска держалась ровно, въелась в камень. Тяжёлая до дурноты — и теперь уже во мне. Отдёрнул руку. Кого-то уже приводили сюда смотреть на чужую территорию и думать, стоит ли менять внешность. Его тоску уносил с собой.
Воздух справа от меня едва заметно дрогнул, как дрожит он над тёплым асфальтом, и на широком парапете у самого стекла из воздуха соткался Чешир. Он осторожно переставил передние лапы и двинулся вдоль стекла, заглянул вниз, на светящийся город, потрогал лапой холодное стекло и тут же отдёрнул, повёл носом, обнюхал угол парапета и наконец уселся, аккуратно обвив лапы хвостом, и окинул раскинувшийся внизу город долгим, придирчивым, оценивающим взглядом знатока.
«А что, для тюрьмы — вполне, вполне приличненько, — вынес он наконец вердикт, и жёлтые глаза с вертикальной щелью сузились на белые нити фонарей. — Освещение, во всяком случае, поставлено со вкусом, а вкус я уважаю, у меня его много. Машины вон, видишь, ездят, а воздух чистый — это одобряю, давно пора, а то Женя на своей Мазде весь воздух мне портит. Только тихие они слишком, на такую и не поорёшь толком, чтоб посторонилась. — Он повёл носом, втянул воздух, словно надеялся учуять отсюда тот самый первый этаж. — Так, теперь по существу. „Повышение квалификации“ они пусть оставят себе, у меня своя программа. Михаил из тебя, кстати, выйдет так себе, я тебе как друг говорю: лицо у тебя слишком честное, ты им всю конспирацию одним взглядом провалишь. Мне в этом смысле проще — моя-то внешность уже совершенна, а пятно на груди прошу впредь считать авторской подписью мастера. — Он легко поднялся, прошёлся вдоль стекла и вернулся, неся хвост трубой, как знамя. — Но всё это, Рома, потом. Сейчас меня интересует ровно одно. Он сказал — на первом этаже еда. Это первая по-настоящему разумная фраза за весь сегодняшний день. Идём вниз. И по дороге выясним, вписали ли в твои новые документы кота. Не вписали — устроим им такой скандал, что они ещё пожалеют, что вообще тебя спасали! Пошли, пошли! Насмотришься ещё!»
— Сначала позвоню домой, — сказал я и пошёл к лестнице.
Глава 3
Спустился по лестнице и остановился на нижней ступени. У дальнего угла светилось окошко с надписью «Дежурный». Подошёл к нему и дождался, когда сидевший за окошком человек поднимет голову.
— Мне позарез нужно позвонить. Домой, — сказал я и положил на стойку ладони. — Номер продиктую.
— Наружная линия для вас закрыта, — дежурный аккуратно отложил перо и подвинул к себе список. — Внутренние номера — сколько угодно. Хотите, столовую вызову?
— А кто закрыл? — Я упёрся локтем в стойку и подался к окошку.
— Я человек дежурный. В списке стоит запрет — я по списку работаю. — Он снова склонился над бумагой, давая понять, что вопрос исчерпан.
Пока эта связь закрыта, любая приёмная остаётся для меня мучительно тесной клеткой. Я поблагодарил и отошёл от окошка, отметив про себя и список, и то, как до обидного буднично прозвучал запрет.
Оглядел холл, прежде чем идти дальше. Просторный, светлый, с тем же чёрным мерцающим камнем на полу, но более обжитой: вдоль стен стояли скамьи, за окошком дежурный снова заскрипел пером. Под потолком тянулись неброские указатели — стрелки и короткие слова: «Медблок», «Столовая», «Выдача», «Выход». Вместо решёток — скамьи, вместо надзирателей — дежурный за своим окошком. С самого пробуждения здесь со мной держались как с гостем.
Запах еды поймал ещё на лестнице, а тут, в холле, он ударил в полную силу, и челюсти свело от голода. Чешир, до того деловито семенивший впереди, вскинул морду, повёл носом и прибавил шагу.
«Туда, — скомандовал он у меня в голове тоном полководца, ведущего войска на решающую битву, и распушил хвост. — Нос всегда приводит куда нужно, в отличие от некоторых любителей тащить кота в приключения. За мной, и не отставай: ты, когда голодный, делаешься медленный и тупой.»
Столовая открылась за поворотом — простая и чистая: длинные деревянные столы, раздаточная стойка вдоль стены, за которой хозяйничала немолодая женщина в белом переднике. Самая обыкновенная столовая, каких перевидал десятки и в империи, и от этой обыкновенности мне до смешного полегчало. Ели всего трое: двое мужчин за дальним столом, негромко переговаривавшихся над кружками, и молодой парень в серой форме, в одиночестве доедавший свою порцию у окна.
По привычке задержал взгляд на тех двоих, пока шёл к стойке. Оба за сорок, оба сидели спиной к стене, лицом к двери, — так садятся люди, для которых наблюдать за входом стало привычкой. Один, костлявый, с длинными нервными пальцами, держал кружку обеими руками, будто грелся, и то и дело косился на дверь. Наверное, бывший свидетель, из тех, кого долго ищут и кого каждый шорох заставляет подбирать плечи. Второй, толстый, спокойный, ел медленно и основательно, и взгляд у него был тяжёлый, выцветший, как у человека, видавшего слишком много и переставшего этому удивляться. Бывший чей-то телохранитель, или солдат, или тот, кто сам когда-то приходил за такими, как первый. Пока это были догадки, но само привычное занятие успокаивало на удивление крепко, больше еды. Снова разбирал чужую жизнь, как в прежних делах, и постепенно приходил в себя.
Женщина за стойкой улыбнулась мне так, словно небритые люди в мятых рубашках спускались к ней по этой лестнице каждый день, и собрала поднос: глубокую тарелку густого супа, хлеб, тушёные овощи с мясом, стакан крепкого чая. Сел за ближний стол и первые несколько минут просто ел. Тело требовало своё с почти злой жадностью и заглушало даже мысли. Горячее растекалось внутри, отпускало стянутые холодом и тревогой плечи, гул в висках понемногу стихал, и мир медленно возвращал себе резкость и цвет.
«Так, а мне? — Кот вспрыгнул на соседний стул и впился взглядом в мою тарелку с видом прокурора, обнаружившего нарушение закона. — Напоминаю, держал периметр полтора суток. А если по совести считать, с учётом твоей преступной забывчивости ещё дома, то почти трое. Мне полагается компенсация, и не суп. Мясо. Вон то, кусками. В суп мордой вязну, а мне ещё достоинство среди этой публики беречь.»
Женщина заметила кота и поставила рядом с моим подносом маленькое блюдце с мясом — здесь были внимательны ко всему, даже персонал. Чешир уткнулся в блюдце целиком, хвост встал торчком, и в голове наконец сделалось тихо: он ел и молчал, и эти тихие минуты я готов был поставить выше всего, что случилось со мной за день.
«Приемлемо, — снизошёл он, дочиста вылизав блюдце и придирчиво обнюхав опустевшее дно. — До куриного паштета, конечно, далеко. Но мясо честное, мягкое, жевать ужасно приятно. Запомни это место, Рома. В нашем нынешнем положении бесплатная и регулярная кормёжка — это, считай, единственное светлое пятно во всей мрачной картине. После меня, разумеется, хоть я и чёрный.»
Когда я отодвинул опустевшую тарелку, к столу подошёл тот самый парень в серой форме. Молодой, мой ровесник, может, на год старше, с коротким светлым ёжиком и чуть шелушащимся лицом человека, который много времени проводит на морозе.
— Крайонов? — Парень положил передо мной телефон и развернул экраном ко мне. — Это для вас. Старый утилизировали. Этот работает только внутри периметра, наружу не дозвонитесь при всём желании, так что берегите себе нервы. Внутренние номера вбиты — столовая, медблок, дежурный. Разберётесь, тут всё просто. А дальше уже сами будете добавлять новые контакты. — Он подвинул телефон ближе и постучал ногтем по экрану. — Вот эти три — уже ваши.
— Спасибо за телефон, только поясните, что значит «не дозвонитесь»? — Взял устройство и повернул его экраном к себе. — Совсем никак? У меня там люди остались, парень. Друзья, дела, наконец. Хоть одно сообщение, хоть в одну сторону?
— Ни в какую, — он присел на край соседнего стула и покачал головой. — Не обижайся, у всех так.
Самый обыкновенный телефон, плоский, чёрный, ровно такой же, как тот, что лежал у меня в кармане в империи до приёма в усадьбе. Та же раскладка, та же иконка вызова, до щемоты знакомые кнопки до единой. Если у них точно такие же телефоны, как у нас, значит, либо Империя поставляет их сюда, либо они поставляют Империи, и кто у кого перенял, было любопытно само по себе. Мир по эту сторону периметра состоял из знакомых вещей. Те же телефоны, тот же суп, та же милая женщина с половником. Просто наглухо закрытая дверь, за которой спрятали обычный кусок обычной жизни — кроме уровня развития науки, магии и работы под прикрытием.
Чешир перебрался мне на плечо. Я отнес поднос к окошку для посуды, вышел из столовой и пошел на выход.
У выхода сидел тот парень, который дал мне телефон, — за столом у входной двери, охранником. Перед ним светился монитор, лежали журнал и телефон.
— Вы на улицу? Тогда вот. — Парень нагнулся к тумбочке, что-то оттуда достал и положил рядом с монитором плотный свёрток. — Это костюм утеплённый, поверх одежды. На улице минус сорок с лишним, к ночи будет под пятьдесят. Перед выходом обязательно надевайте: тут холод сразу за горло берёт, и спорить с ним уже поздно. Степан. — Он протянул руку и крепко сжал мою ладонь.
— Роман Крайонов, — ответил я и отпустил его руку.
— Да, да, давно в курсе. Тут на воротах штаба, вторую смену добиваю. Дико скучно, если честно, так что все про всех знаю. К нам же по одному везут, бывает, между новенькими целая неделя проходит. Сидишь, греешься, в окно на лёд смотришь. — Он отодвинул свёрток от края стола и кивнул на тёмное окно за своей спиной.
— Давно ты здесь, Степан? — Присел на свободный стул напротив и устроился поудобнее.
— Второй год пошёл. Привыкаешь быстрее, чем думаешь. Тут устроено просто: подъём, служба, учёба или работа, у кого что, питание три раза, отбой. День расписан, дела идут одно за другим, голова занята ими. Первое время на стены лез, а потом втянулся. О той жизни теперь помню толком одно: как боялся. — Он подтянул к себе журнал и перевернул страницу.
— А чего боялся? — Придвинул к себе свёрток и поддел ногтем плотную обёртку.
— Сначала просто муторно становилось, спина чесалась, будто смотрит кто. А потом стало очень даже конкретно. По мне работали плохие люди. Всерьёз. Тогда считал: мелочь, кто-то деньги из слабых выбивает, попугают и отстанут, а им, похоже, нужны были живые люди. Меня выдернули в последнюю ночь, буквально из-под носа у них. В чём был, в том и увезли сюда. До сих пор иногда снится, как открываю шкаф, а он пустой. А все вещи дома остались. — Он замолчал и уставился на журнал перед собой, водя пальцем по обложке. — Сестру не успели спасти. Настя. Младшая, на четыре года. За ней ублюдки пришли на день раньше, чем за мной. Меня вытащили, а она осталась там. Так и живу теперь с этим «на день раньше». Один день, всё решил один день.
Знал по себе, каким невыносимым бывает чужое сочувствие, и просто кивнул. Он встретил мой взгляд, и этого хватило.
— Поэтому отсюда не уйду. Тут многие, как осмотрятся, начинают рваться обратно, в империю, под новым лицом, дела крутить, должок свой выбивать, мстить начинают. А я насмотрелся, какое у этой империи лицо. Тут под защитой. Раньше лежал, слушал шаги под дверью, считал их. А здесь ложусь и засыпаю. Просто сплю, как человек, понимаешь? — Он встал, одёрнул форму. — Останусь насовсем. Тут спокойно. А там хоть какое лицо пришей, всё равно буду вздрагивать от каждого скрипа. Сестру-то всё равно не вернешь.
Он помолчал, потом глянул на чёрный комок, висевший у меня на шее.
— А кот не замёрзнет, если с собой возьмёте? Шерсть шерстью, а тут уши в минуту прихватывает. — Он выдвинул ящик тумбочки и заглянул внутрь.
«Передай ему, что у кота нервы и шкура крепче, чем у некоторых охранников, — буркнул Чешир и высунулся у меня из-за плеча. — Но за заботу, так и быть, огромное спасибо. Толковый мальчик. А про сестру совсем не смешно. Даже мне.»
— Найдётся, во что его закутать? — Погладил Чешира по спине и поддержал его на плече.
Степан хмыкнул, ушёл за стойку и вернулся с детской вязаной шапкой и обрезком шерстяного шарфа.
— От прежних новеньких осталось. Им новые выдали. Дети тут редкость, но случаются, кого с семьёй вытаскивают. Держите. Кот же тоже маленький, как ребёнок, о нём заботиться надо. — Он положил шапку помпоном кверху и разгладил шерстяной шарф.
Я натянул утеплённый костюм поверх одежды — плотный, на удивление лёгкий, и тёплый изнутри так, будто грел сам по себе. Потом взялся за Чешира, и тут началась возня. Шарф он стерпел, хоть и сообщил, что обматывать совершенство — всё равно что золотить золото, излишество и дурной вкус. А вот шапку принял в штыки.
«Нет. Только не это. У неё помпон!!! — Он вжал уши и попятился по стулу, который стоял у пункта охраны. — Я тебе не игрушка с ёлки! Меня в этом виде нельзя выпускать к людям, растеряю весь авторитет, который нарабатывал годами…»
Пока кот возмущался, нахлобучил на него шапку, оставив торчать наружу одну недовольную чёрную морду с прижатыми ушами и жёлтыми, полными вселенской обиды глазами. Помпон сполз набок, делая кота неприлично потешным. Степан за стойкой отвернулся, и плечи у него подрагивали.
«Я это запомню, — мрачно пообещал кот и тряхнул головой так, что помпон на его макушке дёрнулся. — Тебе это припомню в самый неподходящий момент. А теперь спрячь меня, пока этот пацан не помер со смеху...»
Сунул его за пазуху, к груди, где теплее всего. Он повозился, недовольно потоптался лапами, устроился наконец клубком и затих, выставив наружу через ворот один холодный нос.
— Спасибо, Степан, я немного осмотрюсь и вернусь, — сказал я и вышел наружу.
Холод ударил сразу, в незакрытое лицо, обжёг ноздри, мгновенно слепил ресницы инеем с первого же выдоха. Вот о чём он предупреждал. Воздух стоял такой стылый и чистый, что каждый вдох ощущался отдельно, как глоток ледяной воды, и сразу простреливал грудь насквозь. Над головой раскинулось огромное чёрное небо, всё в крупных, колючих, ярких звёздах. После тусклых точек в дыму имперских городов они казались близкими. А внизу, до самого горизонта, лежал тот самый светящийся город: белые нити фонарей, тёплые жёлтые окна, редкие бесшумные машины, скользящие по дорогам.
Пошёл вдоль здания, чтобы осмотреться и собраться с мыслями. Получалось плохо. В голове всё крутилось разом, наезжая одно на другое: телефон, с которого не дозвониться домой, выбор, который надо сделать к вечеру, мучительно чужое короткое имя «Михаил», которое пытался примерить к себе.
Остановился и принялся разбирать варианты вслух.
— Остаться, — сказал я и прижал ворот повыше, укрывая кота от ветра
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов