Бюро страха и бытовых услуг

Пролог: «Падение с девяти до нуля»

Кофе был отвратительным. Я знала это ещё до того, как сделала первый глоток — кофемашина в нашем офисе издавала такой звук, будто внутри неё медленно умирал мелкий грызун, и жидкость, которую она производила, имела цвет и консистенцию отработанного моторного масла. Но я всё равно налила себе полную кружку, потому что в моём организме уже не осталось ни одной молекулы кофеина, а до конца рабочего дня оставалось ещё три часа, четырнадцать минут и, судя по состоянию моего мозга, примерно семь миллионов отчётов по продажам.

Я работала бизнес-аналитиком в компании «Горизонт-Консалтинг» уже пять лет. Пять лет. Это звучало как приговор. Как будто я отбывала срок за преступление, которого не совершала, а может, и совершала, но уже не помнила, потому что каждый день был неотличим от предыдущего. В понедельник я сводила таблицы. Во вторник я презентовала сводки. В среду я переделывала таблицы, потому что начальник изменил критерии оценки. В четверг я объясняла коллегам, что таблицы больше не актуальны, потому что мы переходим на новую систему. В пятницу я пила кофе и мечтала о том, чтобы кто-нибудь — любой, хоть дворник, хоть уборщица, хоть случайно забредший в офис таксист — наконец сказал мне: «Анна Сергеевна, а давайте вы больше никогда не будете работать с таблицами?»

Никто не говорил. Вместо этого они приходили ко мне с новыми запросами. «Энни, сделай анализ рыночных трендов за второй квартал». «Энни, где отчёт по эффективности отдела продаж?» «Энни, почему в твоей презентации использован шрифт Times New Roman, а мы просили Arial, это же катастрофа, Энни, это конец света, Энни, как ты вообще дожила до тридцати двух лет?»

Я дожила. Я дожила до тридцать второго года своей жизни, и каждый день мечтала, что однажды я просто не приду на работу. Что я возьму и уеду куда-нибудь, где нет компьютеров, нет проекторов для презентаций и нет людей, которые произносят слово «синергия» так, будто оно имеет какой-то реальный смысл.

Но я не уезжала. Потому что квартира не оплатится сама. Потому что мама будет звонить и спрашивать, почему я не ищу мужчину своей мечты, будто я просто забыла его в другой комнате. Потому что у меня нет другого образования. Потому что я не знаю, что ещё умею делать, кроме как превращать цифры в красивые графики и убеждать начальство, что всё идёт по плану, даже когда всё горит синим пламенем.

И вот, стоя у кофемашины с кружкой отвратительного кофе, я смотрела на пол. Там, на светло-бежевом линолеуме, красовалось тёмное пятно. Кто-то пролил кофе сегодня утром. Я знала, кто. Это был Петрович из соседнего отдела — вечно сонный, вечно в розовой рубашке, которая смотрелась на нём как приглашение на несуществующую вечеринку. Он пролил кофе ровно в 9:47 утра. Я запомнила время, потому что в тот момент смотрела на часы и думала: «Через шесть часов я смогу пойти домой». И вот прошло пять часов, пятнадцать минут, и никто — никто! — не вытер пятно. Оно так и лежало, расползаясь по линолеуму, как доказательство нашего коллективного безразличия к миру.

Я должна была обойти его. Это было бы разумно. Это было бы логично. Это сделал бы любой нормальный человек, несущий в руках кружку с горячим кофе и ноутбук, в котором хранились все отчёты за последние три месяца, включая тот самый презентационный файл, над которым я работала три ночи подряд и который назывался «Годовой_отчёт_финальная_версия_реально_финальная_теперь_точно_финальная.pptx».

Но я не обошла. Может быть, потому что у меня болела голова. Может быть, потому что я уже две недели спала по четыре часа в сутки, потому что начальник решил, что мы должны «выжать максимум из второго квартала», хотя до второго квартала оставалось ещё три дня. Может быть, потому что я смотрела на это пятно и видела в нём всю свою жизнь — скользкую, неприятную, оставленную кем-то другим и никем не убранную.

Я поскользнулась.

Это было одновременно быстро и бесконечно медленно. Сначала моя левая нога поехала вперёд, как будто линолеум превратился в каток. Я почувствовала, как теряю равновесие, и в тот же момент мой мозг выдал гениальную мысль: спасти ноутбук. Да, именно так. Мои ноги уже летели к потолку, моя спина уже предвкушала встречу с полом, кофе уже рисовал траекторию в воздухе, напоминая коричневый метеоритный дождь, а я думала о ноутбуке. Я вытянула руки вперёд, пытаясь удержать его над головой, словно это был не серый корпоративный ноутбук с наклейками от предыдущих конференций, а мой собственный ребёнок.

Потом я поняла, что лечу не вниз. Я летела в сторону.

В сторону окна.

Окно было открыто. Кто-то — наверное, та же самая безответственная личность, что не вытерла кофе, — открыл его настежь, чтобы проветрить помещение после обеда. Это было десятое окно, десятый этаж, бизнес-центр «Горизонт» на улице Арбатской, и за окном была Москва. Москва в марте. Серая, мокрая, сосульчатая, где небо смешалось с землёй в едином сером коктейле.

Я не видела Москвы. Я видела только оконный проём, стремительно приближающийся ко мне, и свои руки, всё ещё держащие ноутбук над головой.

— Нет! — успела выкрикнуть я, хотя в этом крике было не столько отрицание смерти, сколько отрицание того факта, что я могу разбить технику.

А потом была тишина.

Нет, сначала был ветер. Ветер, который ворвался в мои лёгкие как ледяной кулак. Он выдул весь воздух из меня, и я не могла дышать. Я падала — я знала, что падаю, — но вместо того, чтобы видеть асфальт, я видела небо. Оно было серым. Оно было равнодушным. Оно не собиралось спасать меня.

Моё тело перевернулось в воздухе. Я смотрела вниз. Москва проносилась где-то далеко, слишком далеко, чтобы я успела её рассмотреть. Я видела только размытые пятна — серые дома, чёрные деревья, красные крыши машин. И асфальт. Асфальт, который становился всё ближе и ближе.

Я успела подумать о том, что это был глупый способ умереть. Поскользнуться на кофе. Упасть из окна. Это не героическая смерть, не красивая смерть, даже не трагическая — это идиотская смерть, достойная какого-нибудь анекдота. «Умерла от скуки на работе». «Умерла, пытаясь спасти корпоративный ноутбук». В моей голове пронеслась мысль о том, что будет написано в моём некрологе — и я даже не успела посмеяться над этим, потому что в следующий момент мир взорвался.

Он взорвался искрами.

Я ударилась — но не о землю. Я ударилась о что-то мягкое и шуршащее, что-то, что закружилось вокруг меня вихрем из белых и серых хлопьев. Это была бумага. Тысячи, десятки тысяч, может быть, миллионы бумажных листов. Они летали вокруг меня, как бешеные птицы, сверкая на свету своими краями. Я чувствовала, как они касаются моего лица, моих рук, моих волос, — они пахли чернилами и чем-то сладковатым, вроде старого клея.

Я не упала. Я провалилась.

Как будто асфальт подо мной исчез, превратившись в воронку из этой искрящейся бумажной массы. Она кружилась, затягивая меня вниз, вглубь, туда, где не было ни света, ни звука, только бесконечное шуршание страниц. Я пыталась ухватиться за что-нибудь — за край стола, за ножку кресла, за что угодно, — но мои руки хватали только бумагу. Она рвалась. Она осыпалась.

Я закричала, но крик утонул в этом бумажном водовороте.

А потом — всё кончилось.

Я упала. На этот раз по-настоящему.

Я ударилась о мягкую поверхность с глухим звуком и покатилась куда-то вниз, как мешок с картошкой. Мои руки разжались — ноутбук вылетел и, кажется, приземлился где-то рядом с неприятным хрустом. Я не могла видеть, потому что мои очки куда-то слетели, и мир вокруг превратился в размытое пятно.

— Ай, — сказала я.

Это было не то слово, которое я хотела сказать. Я хотела сказать что-то более выразительное, более сочное, что-то, что отражало бы весь ужас ситуации — слово с пятью-шестью буквами, которое обычно не говорят на собеседованиях. Но я сказала «ай», потому что мне было больно. И потому что я лежала непонятно где и не могла понять, жива я или нет.

— Ай-ай-ай, — раздался голос. Он был низким, рычащим и очень, очень недовольным. — Ты меня раздавила!

Я подняла голову. Или попыталась. Всё вокруг было каким-то тёплым, ворсистым и невероятно колючим. Я поняла, что лежу на чём-то, что напоминало огромный стог сена, но при этом дышало.

Я села, насколько смогла, и прищурилась. Мои очки были где-то рядом — я нащупала их рукой и надела. Мир стал резким, чётким и абсолютно безумным.

Это был стог сена. Только это был не сен. Это были сотни тысяч колючек — тонких, острых, торчащих во все стороны. И они росли на спине гигантского ёжика.

Ёжик был огромным. Размером с небольшой автомобиль. Он сидел — или стоял? — на четырёх лапах и тяжело дышал, и каждое его дыхание заставляло его колючки вибрировать, издавая противный дребезжащий звук. Его глаза горели красным огнём — два тлеющих угля в мохнатой морде, увенчанной влажным чёрным носом.

— Слезай! — прорычал ёж. — Немедленно! Ты меня раздавила своим телом! Ты хоть представляешь, как долго я добивался идеальной формы своих колючек? Я их укладывал всё утро!

Я не могла пошевелиться. Я смотрела на это существо, и мой мозг пытался найти логическое объяснение. «Я умерла, — думала я. — Упала из окна, разбилась, и теперь моё сознание порождает галлюцинации. Это предсмертное состояние. Через минуту я всё пойму».

Но ёж не исчезал. Он тряхнул своей массивной головой, и я чуть не упала с его спины.

— Документы! — рявкнул ёж. — Предъяви документ о перемещении!

— Что? — выдавила я.

— Документ! — повторил ёж, и его глаза загорелись ярче. — У тебя должен быть документ о перемещении! Как ты оказалась здесь без документа? Это нарушение! Тысяча лет бюрократических процедур! Тысяча!

Я попыталась спуститься, но мои ноги запутались в колючках. Одна из них вонзилась мне в лодыжку, и я взвизгнула.

— Больно!

— Ей больно, — фыркнул ёж. — Ей больно, а я тут лежу с тобой на спине, и у меня уже, наверное, сотрясение мозга! Мы все здесь страдаем, ты не одна такая!

— Ты — говорящий ёж, — сказала я, и это прозвучало как обвинение.

— А ты — девушка, которая свалилась на меня с неба, — парировал он. — Давай будем называть вещи своими именами! Но без документов я тебя не отпущу!

Я наконец отцепила свою лодыжку от колючки и сползла с его спины на землю. Земля была странной — серо-зелёной, сырой и мягкой, как губка. Вокруг меня клубился туман, но не такой, какой я привыкла видеть в Москве. Этот туман был густым, почти осязаемым, он имел цвет старого мха и пах одновременно чернилами, жжёными тостами и ещё чем-то сладковатым, что вызывало у меня одновременно тошноту и голод.

— Документ, — повторил ёж, спускаясь с небольшого холма (который, как я поняла, он сам и представлял). — Если у тебя нет документа, ты — нелегальная. А нелегалов мы отправляем в Зону забвения.

— Я не знаю, что такое Зона забвения, — сказала я. — И я вообще не знаю, где я. Я упала из окна. С десятого этажа. Я должна была умереть!

— Ты умерла? — Ёж моргнул своими красными глазами. — О, тогда тем более нужен документ. Свидетельство о смерти, акт о прекращении физического существования, форма № 8/15 или хотя бы справка от доктора. Без этого ты официально считаешься существующей, и это создаёт проблемы с налогообложением.

Я смотрела на него, и моё лицо, наверное, выражало полное непонимание. Я не была в шоке — шок закончился где-то между падением с десятого этажа и приземлением на гигантского ёжика. Я была в каком-то другом состоянии. В состоянии, когда реальность распадается на куски, и ты пытаешься собрать их в единую картину, но у тебя получается только какая-то сюрреалистическая аппликация.

— Меня зовут Анна Соболева, — сказала я медленно. — Я работаю бизнес-аналитиком в компании «Горизонт-Консалтинг». Я живу в Москве. Я не знаю, как я здесь оказалась. Я упала с десятого этажа, и я не должна была выжить. Я, наверное, умерла. Но я не хочу умирать. Я хочу вернуться домой.

Ёж наклонил голову. Его колючки заскрежетали, как тысячи маленьких пилочек.

— Бизнес-аналитик, — повторил он с явным презрением. — В мои времена это называлось «счетовод». Пфф. А сейчас аналитик. Красивое слово. Ничего не значит.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, и в моём голосе прозвучала обида. Профессиональная обида. «Счетовод»? Да я пять лет училась, чтобы стать бизнес-аналитиком! Я прошла три курса повышения квалификации! Я знаю, как правильно составлять SWOT-анализ!

— Я имею в виду, что вы все одинаковые, — сказал ёж. — Приходите сюда, размахиваете своими титулами, а документов у вас нет. Никто не заботится о бюрократии. А бюрократия — это основа мира! Без неё хаос! Я говорю вам, молодые люди, совсем перестали уважать процедуры!

Он подошёл ко мне ближе и ткнул меня носом в плечо. Я почувствовала, как его мокрый чёрный нос оставляет влажное пятно на моей блузке.

— Ай, — сказала я снова.

— Вот именно, — сказал ёж. — «Ай». Ты даже не знаешь, что сказать, когда тебя тыкают. Это показатель низкой культурной подготовки.

— Я впервые разговариваю с ёжиком! — выпалила я. — Прости, что я не изучила протокол общения с говорящими ежами! У нас, в Москве, таких предметов не преподают!

— В Москве, — хмыкнул ёж. — Ты думаешь, Москва — это центр вселенной? Наивная. Здесь, в Подбрюшье, всё гораздо сложнее. Здесь есть свои правила. И первое правило — не падать на ежей с неба. Это неприлично.

Я сделала глубокий вдох и поняла, что дышу. У меня не переломан позвоночник, у меня не пробиты лёгкие, у меня нет ни одной серьёзной травмы — только царапины от колючек и, судя по всему, вывихнутая лодыжка. Я была жива.

Но я не понимала, где я.

Туман вокруг меня начинал рассеиваться, и я видела очертания странного города. Это были не привычные небоскрёбы и панельные дома. Это были кривые башни, обвитые плющом, с окнами, которые светились разными цветами — красным, синим, зелёным. Над ними летали тени — я не могла разобрать, кто или что это было. Где-то вдалеке играла странная музыка, похожая на звуки шарманки, перемешанные с детским плачем.

Я повернулась к ёжику.

— Ладно, — сказала я, стараясь взять себя в руки. — Я признаю, что я не знаю, где я, и что у меня нет документов. Но ты можешь объяснить мне, что здесь происходит? Как мне вернуться домой? Мне на работу завтра, у меня презентация, я должна показать начальнику отчёт по продажам за второй квартал!

Ёж посмотрел на меня с выражением, которое я могла бы назвать усталым состраданием, если бы не была уверена, что у ежей нет эмоций.

— Второй квартал, — повторил он с иронией. — Ты думаешь, здесь кого-то волнует твой второй квартал?

— Меня волнует, — сказала я. — Меня волнует, потому что я не хочу потерять работу. А если я потеряю работу, я не смогу платить за квартиру. А если я не смогу платить за квартиру, я стану бездомной. А если я стану бездомной, я...

— Ты уже бездомная, — перебил меня ёж. — Ты в Подбрюшье. Это не Москва. Здесь нет твоей квартиры, нет твоей работы, нет твоих отчётов. Есть только ты, твоя лодыжка, моя спина, которую ты раздавила, и отсутствие документов.

Я почувствовала, как к горлу подступает истерика. Я не хотела плакать. Я никогда не плакала на работе, никогда не плакала перед незнакомцами, никогда не показывала слабость. Я была «решателем проблем». Так меня называли коллеги. «Энни — наш решатель проблем». И когда возникала проблема, я её решала. Я находила данные, я анализировала, я предлагала решения. Я не плакала. Я не поддавалась панике. Я действовала.

Но сейчас я не могла действовать. Потому что я не понимала правил игры.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос дрогнул. Я заставила себя выпрямиться, заставила себя расправить плечи. — Хорошо. Давай по порядку. Где я? Что это за место? И как мне получить этот чёртов документ?

Ёж фыркнул и ткнул носом в землю. Из его ноздрей вырвалось облачко пара.

— Ты находишься в Подбрюшье, — сказал он. — Это место между мирами. Понимаешь, когда люди умирают, они попадают сюда. Но иногда, — он покосился на меня, — иногда они попадают сюда просто по ошибке. Сбой системы. Недостаток внимания к деталям. Ты, судя по всему, одна из этих ошибок.

— Я не умерла, — сказала я. — Я упала с десятого этажа, но я жива. Я дышу. Я говорю. Я...

— Технически ты жива, — согласился ёж. — Но по документам ты мёртва. И пока кто-то не аннулирует твою запись, ты будешь считаться мёртвой. А мертвецы не могут вернуться в мир живых. Это правило.

— И кто может аннулировать запись?

— Бюро переходов, — сказал ёж. — Идём. Я тебя отведу. Иначе ты заблудишься в тумане и попадёшь в лапы теневиков. А теневики обожают нелегалов. Они делают из них лампы.

— Лампы? — переспросила я.

— Светятся в темноте. Очень популярный товар на нашем рынке. Кстати, если хочешь, можем продать твою голову — она светится особенно ярко.

Ёж издал звук, который должен был быть смехом, но напоминал скрежет по стеклу.

— Ты шутишь? — спросила я.

— В Подбрюшье никто не шутит, — сказал ёж. — Мы слишком серьёзны для шуток. У нас закон, процедуры и инструкции. А шутки — это неподобающее поведение для граждан.

Я оглянулась по сторонам. Туман снова начал сгущаться, и я с трудом различала контуры домов вдали. Внезапно я заметила движение — кто-то шёл к нам через туман. Это была высокая фигура, одетая в длинный плащ, и она двигалась неестественно плавно, как будто её ноги не касались земли.

— Это кто? — спросила я, указывая на фигуру.

Ёж повернул свою морду в ту сторону и вздохнул.

— О, — сказал он с явным раздражением. — Это Корнелий. Опять он.

Фигура приближалась, и я начинала различать детали. Это был скелет. Человеческий скелет, одетый в мятый сюртук, из-под которого виднелись белые кости. Под мышкой он держал папку с бумагами, а на его черепе сидел цилиндр, слегка сдвинутый на бок.

Скелет остановился перед нами и поклонился. Его кости издали тихий скрип.

— Добрый день, — сказал он, и его голос звучал как лёгкий шелест страниц. — Извините за беспокойство. Меня вызвали по поводу нелегального пересечения границы. Это вы?

Скелет повернул свой череп ко мне, и я увидела, что в его пустых глазницах мерцают два маленьких огонька.

— Я Анна Соболева, — сказала я. — Я упала сюда случайно. Я не знаю, как я здесь оказалась.

— Упали, — скелет что-то записал в своей папке. — Случайно. Ясно. Причина падения?

— Я поскользнулась на кофе, — сказала я, и это прозвучало так глупо, что я сама едва не засмеялась. — В офисе. На десятом этаже.

— На десятом, — повторил скелет, записывая. — Кофе. Это, знаете ли, распространённая причина. Хотя обычно люди просто падают и ломают шеи. А вы умудрились провалиться в Подбрюшье. Редкий случай. Очень редкий.

Он открыл свою папку и начал перебирать бумаги. Я заметила, что его пальцы — тонкие костяшки — двигались с удивительной ловкостью.

— Так, — сказал он, прищурившись на одну из бумаг. — Анна Сергеевна Соболева. Дата рождения: 15 мая 1994 года. Место рождения: Москва, Россия. Род занятий: бизнес-аналитик. Так... Так...

Он поднёс бумагу к своим глазницам и что-то прочитал. Его лицо (если у скелета может быть лицо) изменилось — он выглядел озадаченным.

— Хм, — сказал он. — Интересно. Очень интересно.

— Что? — спросила я. — Что там?

Скелет поднял на меня свои светящиеся глаза.

— Это некролог, — сказал он. — Ваш некролог. Он был составлен сегодня утром, сразу после вашей... гм... кончины.

— Я не умерла! — воскликнула я.

— Ну, формально вы умерли, — сказал скелет. — По крайней мере, по документам. Но вот причина смерти указана... странная.

Он прочистил горло — хотя у него не было горла, это был просто звук, похожий на шуршание — и прочитал вслух:

— «Причина смерти: хроническая скука».

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Что?! — выкрикнула я. — Скука?! Я умерла от скуки?! Я умерла, потому что мне было скучно?!

— Именно так указано в документе, — сказал скелет, пожимая плечами. — Подписано и заверено печатью. Кончина от хронической скуки на рабочем месте. Это, кстати, четвёртый случай в этом месяце. Статистика растёт.

— Да какая скука! — я чувствовала, как внутри меня закипает ярость. Профессиональная обида смешивалась с абсурдом ситуации. — У меня было выгорание четвёртой степени! Я работала по шестьдесят часов в неделю! Я не спала ночами! Я не видела друзей месяцами! Я превратилась в ходячую машину для обработки данных! Это не скука! Это профессиональное самоуничтожение!

Скелет посмотрел на меня с лёгким любопытством.

— Выгорание, говорите? — Он почесал свой череп. — Это мы записать не можем. В нашем классификаторе смертей выгорание не предусмотрено. Есть только «хроническая скука», «острая тоска» и «разрыв шаблона». Если вы хотите оспорить причину смерти, вам нужно заполнить формуляр № 3/14 и подать его в Бюро переходов. Но предупреждаю: это займёт не менее семи рабочих дней.

— Семь рабочих дней?! — закричала я. — У меня презентация завтра! Начальник меня убьёт! Вернее, он уже меня убил! Я же умерла!

— Формально, да, — сказал скелет. — Но вы всё ещё здесь. Вы — недовоплощённая. Это промежуточное состояние. Вы не живы, но и не мертвы. Вы находитесь в серой зоне. Буквально.

Ёж хмыкнул и лёг на землю, сложив лапы под собой.

— Корнелий, — сказал он с ленцой. — Не заставляй её ждать. Она раздавила меня, когда падала. У меня теперь, наверное, травма спины. Я хочу получить компенсацию. Ей нужно пройти регистрацию. Быстрее.

Скелет — Корнелий, как назвал его ёж, — вздохнул и сложил папку под мышкой.

— Хорошо, — сказал он. — Идём. Я отведу тебя в Бюро переходов. Там мы оформим твои документы, и я постараюсь найти способ, чтобы ты не оказалась в Зоне забвения.

— А что такое Зона забвения? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Там, куда попадают те, кто не может определиться с существованием, — сказал Корнелий. — Вечная темнота. Бесконечное ожидание. И очень плохой интернет.

— Там нет интернета?

— Там ничего нет, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — Поверь, ты не хочешь туда попасть.

Мы начали идти. Ёж остался позади — он сказал, что его спина болит и он будет подавать жалобу в местный суд, если я не вернусь и не извинюсь официально. Я махнула ему рукой, хотя внутри у меня всё сжималось от страха. Я потеряла всё. Я потеряла работу, я потеряла дом, я потеряла свою жизнь. А теперь я шла за скелетом в мятом сюртуке через туманное Подбрюшье, чтобы получить документы о своей собственной смерти.

Я шла и смотрела на Корнелия. Он двигался странно — его кости поскрипывали при каждом шаге, и я слышала, как он что-то бормочет себе под нос. Кажется, он пересчитывал свои позвонки.

— Слушай, — сказала я, стараясь завязать разговор, чтобы отвлечься от паники. — Ты давно работаешь в этом... ну, в Бюро переходов?

Корнелий обернулся ко мне и улыбнулся — хотя улыбка скелета выглядела зловеще.

— Двести тридцать семь лет, — сказал он. — До этого я был сборщиком податей в Средневековой Англии. Но там платили мало. А здесь — стабильность. Зато бумаг море.

— И тебе не надоело?

— Надоело? — Корнелий остановился и повернулся ко мне. — Дорогая моя, в Подбрюшье нет понятия «надоело». Есть понятие «инструкция». Если инструкция говорит тебе сидеть и заполнять формуляры, ты сидишь и заполняешь. А если тебе надоело — значит, ты заполняешь неправильно. Так что я никогда не заполняю неправильно. Я всегда следую инструкции.

— А если инструкция ошибочна?

Корнелий посмотрел на меня так, будто я спросила его, можно ли есть камни на завтрак.

— Инструкция не может быть ошибочной, — сказал он. — Она утверждена Верховным Бюрократом. А Верховный Бюрократ никогда не ошибается. Потому что если он ошибётся, то ему придётся заполнять формуляр о признании ошибки, а это очень сложный процесс. Занимает около года.

Я сглотнула. Всё это было слишком странно, слишком непонятно. Мои очки запотели — здесь было влажно и прохладно, как в старом подвале. Я сняла их, протёрла и снова надела.