Испытание для царственных особ. Остановить неизбежное

— А если я их, ну, семью зацеплю...

— Я их предупредил, чтобы встали вплотную к стене. — Я показал рукой. — Юровский с остальными встанут по этой стене перед тобой, а большая часть людей будет в дверном проёме. Всего их будет человек одиннадцать-двенадцать. Как только открою дверь, сразу открывай огонь. В соседней комнате ещё будут несколько человек из местной верхушки, их тоже нужно всех прикончить. Сейчас я уйду и вернусь. Надо ещё двоих поставить на входе, чтобы они никого не выпускали после того, как сюда заведут царскую семью.

— Глеб, — посмотрел я на него. — Сейчас всё зависит от нас. Либо мы вместе с ними уйдём, либо вместе с ними ляжем здесь. Вот возьми. — Я протянул ему кольт. — У меня ещё этот есть. — Я показал браунинг. — Всё, я пошёл. А ты пока хоронись.

Добежав до комнаты, где раньше стоял пулемёт, я гаркнул:

— Берзиен, Баранов, выйти ко мне!

Из двери вышли двое.

— Остальным оставаться!

Двери снова закрылись. Я повёл вышедших в соседнюю комнату, закрыл дверь.

— Послушайте. Вы отказались стрелять в княжон.

Оба переглянулись.

— Так вот: Юровский приказал расстрелять вас как неблагонадёжных.

У обоих отвисли челюсти.

— Вас хотят взять с собой на место захоронения тел — там вы и останетесь. Юровский превышает полномочия. Меня из Петрограда прислали следить за порядком, а тут такое Местные все за него, стеной стоят. Поэтому мне нужна ваша помощь. И только я могу вас вытащить, пока он не устроил самосуд. Вы понимаете, в каком вы положении?

Они молчали, лица застыли в растерянности.

— Вы хотите жить? — задал я прямой вопрос.

— Что мы должны сделать? — первым опомнился Баранов.

— Когда все сюда зайдут, вы встанете у дверей снаружи. Близко к ним не подходите, за ними будет стрельба. Ваша задача — никого больше из охраны в соседнюю комнату не впускать, кроме чекистов и комиссаров — им можно. Медведев или Голощёкин могут выйти и потом вернуться — их пустите. А ещё Ваганова, матроса, который с Ермаковым, ему тоже можно. — Про себя подумал: «Хорошо бы их всех здесь положить». — Вам понятно?

Они переглянулись.

— Вам понятно? — ещё раз спросил я.

— Да, — ответил Баранов за обоих.

— От ваших действий — я поглядел каждому в глаза — в том числе и от ваших действий будет очень многое зависеть. Детей царя убивать приказа не было. Юровский решил никого не слушать и всё сделать по-своему.

Берзиен с Барановым оживились, на их лицах было возмущение.

— Вам понятно?

Они кивнули.

— Да, ясно, — наконец услышал я голос Берзиена.

— Я буду там, в комнате, со своими людьми. Нам приказано остановить Юровского и взять под арест. Командовать расстрелом царя буду я. Когда всё закончится, я подойду к дверям и произнесу: «Вы двое можете войти». Вот после этих слов откройте мне дверь. Ясно?

— Ясно, — сказал Берзиен.

Оставив их снаружи, я побежал обратно в кладовую. Когда я заходил в комнату, створки дверей в кладовку были приоткрыты. Войдя в кладовку, я закрыл двери и прошептал:

— Будем ждать здесь, за закрытыми дверями. Стрекотин не очнётся?

— Нет. Я сделал, как вы сказали: связал и кляп засунул. Он не помешает.

Мы замерли. Я слышал только своё дыхание — слишком громкое, предательски громкое. Шаги приближались. Голоса. Дальше разговоры про то, что нужно сфотографироваться. Вот речь зашла о стульях, кто-то принёс два стула. Стулья двигали по полу, и этот скрип въедался в уши. Юровский просит всех встать в одну линию. Моё сердце заколотилось сильнее. Напряжение достигло апогея.

— Пора, — прошептал я и рванул створки на себя.

Я успел всех рассмотреть. Тут же раздалась пулемётная очередь. Кто-то из палачей успел выстрелить несколько раз. Слышались крики, и тут же всё оборвалось. Большая часть расстрельной команды уже лежала на полу, лишь пара человек сползали, держась за проём. Вершинин сделал ещё несколько очередей в глубь соседней комнаты, угодив то ли в светильник, то ли в выключатель — в комнате погас свет.

В этот момент распахнулась дверь, и в соседнюю комнату вбежал матрос, направляясь в комнату расстрела. Он остановился перед телами латышей, лежавших в проёме. Двери за ним закрылись. Раздалась ещё одна очередь — матрос упал. В комнате с мёртвым телом матроса кто-то медленно передвигался. По движущимся теням можно было догадаться, что там кто-то есть. Двое метнулись к закрытой двери, за которой должны были стоять Баранов и Берзиен. На середине комнаты их подкосила пулемётная очередь.

Выбежав из кладовки, я негромко прошептал, указывая рукой на неё:

— Все туда! Быстрее, быстрее! — я махал рукой, показывая на кладовую.

Сделал шаг вперёд — и почувствовал, как сапоги прилипают к полу. Пол был сплошь залит кровью.

Запах пороха и крови бил в нос, оседал в горле. Кровь бешено пульсировала в висках.

— Глеб, — я указал кивком на соседнюю комнату, целясь из пистолета через проём двери в пустоту.

Тот понял: там кто-то есть. Он сделал несколько шагов и встал у стены рядом с проёмом, держа кольт двумя руками.

— Я выключу свет, — едва слышно прошептал я, показывая рукой на светильник. — Потом заходи.

За нашими спинами началось какое-то движение и звук переминающихся на месте людей. Из кладовки выполз Стрекотин, издающий какие-то звуки, похожие на протяжное мычание.

— Ты чего ему ноги не связал? — прошипел я.

Вершинин виновато пожал плечами. В это время Стрекотин уже стоял на ногах и кинулся к двери в соседнюю комнату. Выбегая, он смотрел в сторону Вершинина. Сделав шаг, он споткнулся о чьё-то тело, лежавшее в проёме дверей, и начал падать. Раздались выстрелы. Стрекотин упал и замер. На его одежде стали проявляться пятна крови.

Я выключил свет в комнате, в которой мы находились.

Вершинин постоял перед дверью несколько секунд, потом резко нырнул в комнату, как кошка, приземляясь на руки. Совершив то ли кувырок, то ли переворот — я не успел понять — он пропал из виду. Раздался ещё один выстрел. Я тут же вбежал в комнату, перепрыгнув через тела, лежавшие в проёме. Остановившись перед телом матроса Ваганова, я направил на него свой браунинг и заорал:

— Руки вверх! Пристрелю!

— Он мёртв, — послышался голос Вершинина, стоявшего сбоку от меня и приставившего дуло к голове Павла Медведева, второго Медведева из расстрельной команды.

«Медведев, Павел, сволочь», — вырвалось у меня. «Это точно он», — пронеслось в голове.

Тот, задрав руки, трясся. Я развернулся в их сторону.

— Что мне с ним делать? — еле слышно спросил Вершинин.

— Он нам может пригодиться. Держи его на мушке. Дёрнется — стреляй, не раздумывая.

— Глеб, ты ранен? — увидел я пятна крови на рукаве его гимнастёрки.

— Задел немного, сволочь, — выругался Вершинин. — Кажется, царапина. Ерунда.

— Доктор, — позвал я шёпотом Боткина. — Перевязать поможете?

Из темноты вышли две фигуры. Боткин и Николай Второй. Я повернулся к царю. Хоть и было темно, но их лица можно было различить.

— Разбирайте оружие.

В это время Боткин пытался рассмотреть рану Вершинина.

— Не опасно, — заключил он. — Но перевязать стоит.

За дверью, которую охраняли Баранов и Берзиен, стало отчётливо слышно, как люди громко ругаются, угрожая друг другу. Я бросил взгляд на пол, оглядывая тела.

— Это Белобородов, Голощёкин и Ваганов? — спросил я, посмотрев на Медведева.

Тот нервно кивал, глядя то на меня, то на Вершинина.

— Это очень хорошо, — проговорил я вслух, размышляя, что делать дальше.

— Что теперь? — с какой-то досадой прошептал Вершинин.

— А теперь нам нужно попасть в грузовик, стоящий во дворе.

Вершинин хмыкнул:

— И как мы туда попадём?

— Как трупы, — сказал я и увидел, как расширяются его глаза. — Да, не мы с тобой, — начал я.

Вершинин с надеждой в глазах смотрел на меня.

— Если сейчас попытаемся прорваться к грузовику, попадём под шквальный огонь. А это нам не подходит. Сейчас, — я говорил едва слыша самого себя, — я выйду и объявлю, что царская семья расстреляна, а вместе с ними и заговорщики, пробравшиеся в охрану дома и пытавшиеся освободить царя и его семью. Думаю, поверят. К тому же товарищ Медведев всё подтвердит. — Я взглянул на Медведева. — А мы не только сохраним ему жизнь, но и заплатим драгоценностями за помощь. Хорошо заплатим, надолго хватит. И Николай Александрович даст ему честное слово, что будет именно так.

Царь внимательно слушал наш разговор.

— Николай Александрович, вы согласны?

— Думаю, это разумно, — согласился Николай Второй.

— Чтобы всё получилось, надо будет действовать согласно их плану. А они собирались вывезти тела убитых для захоронения за город. Поэтому вынесем вас всех как убитых. Возьмём простыни, перепачкаем их в крови этих уродов — я показал на убитых — накроем ваши тела и будем выносить и грузить в кузов как мёртвых. И на этом грузовике поедем, как будто к месту, где вас должны были захоронить. Вот такой план.

Вершинин смотрел на меня очень внимательно.

— Может сработать, — прошептал он.

В этот момент к нему подошла Мария, держа в руке оторванный лоскут ткани.

— Я умею, — глядя на Глеба, прошептала она.

— Ну, раз умеешь, делай. — Я посмотрел в сторону Вершинина. — Давай, Глеб, потом времени не будет.

— Ну — настраивая себя и собираясь с мыслями, я взглянул на Боткина и Николая Второго. — Я пошёл.

Подойдя к дверям комнаты, которую охраняли Берзиен и Баранов, я громко произнёс:

— Вы двое можете войти.

Дверь стала приоткрываться. Как только она приоткрылась, и я успел выйти, тут же увидел Клещёва и Дерябина, которые должны были стоять на постах под окнами комнат, где произошла стрельба. Да, это они. Совершенно точно, я это знал наверняка. И вообще, я как будто острее стал чувствовать ситуацию и понимать происходящее, став неотъемлемой частью этих событий. За спинами Клещёва и Дерябина было ещё несколько человек, которые целились из винтовок в нашу сторону.

— Стоять! — мой голос прозвучал как удар хлыста. — Царь с семьёй расстрелян. Предатели, пытавшиеся их спасти, тоже. Всё кончено. Если вы спешите на помощь вашим дружкам, пытавшимся организовать побег царской семьи, то поздно – они расстреляны вместе с ней. Значит вы за одно с ними? Я потянулся за браунингом – да, я вас расстреляю собственноручно!

Винтовки дрогнули, но не опустились.

Я шагнул вперёд, и они отступили на полшага. — У меня полномочия ЧК. Сейчас вы будете делать то, что я скажу, или трибунал и расстрел. Выбирайте быстрее.

Тишина повисла, тяжёлая и удушливая. Потом кто-то опустил ствол. За ним — второй. И ещё один.

—Всех пособников мы вычислим и покараем.

— Медведев, иди сюда, — позвал я Павла Медведева.

Тот появился в проёме частично. Оглянувшись, я разглядел, как Вершинин, прячась за стеной, воткнул ему в бок дуло кольта.

— Это твои? — обратился я к нему. — Можешь за них поручиться?

— Да, это мои ребята, — подтвердил он.

Я обернулся к Медведеву и намеренно с подозрением продолжил, вживаясь в роль страшного чекиста:

— А вот в тебя латыши не стреляли. Или не попали?

Злобно глядя на меня, Медведев выдавил из себя, цедя слова:

— Не попали.

— В этом мы тоже разберёмся. В сложившихся обстоятельствах, — начал я командным тоном, — я единственный, кто имеет полномочия ЧК, чтобы довести начатое до конца. К сожалению, предотвратить этот заговор удалось ценой жизни наших товарищей. И мне предстоит выяснить, кто ещё участвовал в подготовке побега. Я буду решать, что с вами, со всеми, делать. Так зачем вы сюда припёрлись? Помочь им?!

— Нет, нет, — растерянно начали раздаваться голоса.

— А мы это обязательно выясним. Или вы думаете, в ЧК идиоты служат? Обо всём мне расскажете.

Я подошёл ближе к уже не такой воинствующе настроенной группе красноармейцев, опустивших винтовки.

— Ну, не верю я, что только латыши были куплены монархистами. Кто-то им помогал. К этому вопросу вернёмся позже. Повторяю: царская семья расстреляна, и сейчас мне нужно погрузить их тела в грузовик и вывезти к месту — я остановился, — куда надо, туда и вывезти. Поэтому слушайте мою команду. Вот ты, — показал я на Дерябина, — метнись наверх, в комнаты арестованных, и забери все простыни и одеяла. Неси их сюда. Ни с кем не разговаривать, никаких действий не предпринимать, никакой самодеятельности. Всем, кто должен быть на постах, немедленно вернуться.

— Ты, — посмотрел я на Клещёва, — сходишь в сарай и возьмёшь оглобли. Сделаем из них и одеял носилки для переноски тел. Всё понятно? Разошлись, — гаркнул я. — И никаких обсуждений на местах.

После того как все разошлись, а Вершинин утянул Медведева, я шёпотом обратился к Баранову и Берзиену:

— Княжны и слуги живы, но придётся выдать их за мёртвых и вынесем как трупы. Вы двое будете выносить княжон и с остальными поможете. Аккуратно погрузим их в кузов грузовика. Мои бойцы будут помогать. Это понятно?

— Что будет с княжнами? — спросил Баранов.

— Я должен передать их — посмотрев на Баранова, добавил: — С ними будет всё в порядке, они останутся живы. Вы поедете с нами. Во-первых, я нуждаюсь в вашей помощи и доверяю вам. А во-вторых, вы сами убедитесь, что с ними всё будет в порядке.

— Хорошо, — согласился Баранов, отвечая за двоих.

— Ждите бойцов, которых я послал за одеялами и оглоблями. Внутрь комнаты их не впускайте.

— Всё сделаем, — опять за двоих ответил Баранов.

Я вернулся в комнату, где была царская семья.

— Придётся вам сыграть роль убитых, — обратился я к ним, продолжая говорить шёпотом. — Притвориться мёртвыми. Я надеюсь, вы сможете перебороть в себе брезгливость и не выдать себя, когда вас накроют простынёй, пропитанной кровью.

Большая часть смотрела на меня испуганными глазами. Я обвёл взглядом женскую половину и постарался насколько смог спокойно сказать:

— Всё должно получиться. Как только вы окажетесь в кузове грузовика, мы сможем отсюда выехать. Но когда ваши тела будут перекладывать на пол кузова, может быть неприятно, даже больно. Но никто из вас не должен себя выдать. Постарайтесь, прошу вас, это очень важно. В кузове всех накроют полотном. Нужно потерпеть и не шевелиться под ним, пока я не скажу, когда можно будет выбираться.

— Теперь, господа, вам нужно лечь в этой комнате вместе с этими, — показал я на Юровского, Никулина, Медведева и Ермакова, — чтобы, если кто-то заглянет в дверь или в окно, он увидел вас лежащими на полу. Чем больше крови будет на одежде, тем достовернее вы будете выглядеть «мёртвыми». Все сразу же начали устраиваться на полу, принимая различные позы. Я видел, как они пытаются перебороть отвращение к тому, что придётся испачкаться в чужой крови.

— Глеб, пулемёт забираем с собой и всё оружие, которое здесь. Ты носилки нести сможешь? — поинтересовался я, взглядом указывая на повязку у него на руке.

— Не волнуйтесь.

Он не успел договорить. Послышались шаги, и раздался голос Дерябина из комнаты, где были Баранов и Берзиен:

— Куда всё?

Я поспешил к нему.

— Одеяла оставьте.

Забрав у Дерябина простыни, я отнёс их в комнату, где были трупы расстрельной команды Юровского.

— Бросай на пол пусть пропитаются кровью, — обратился я к Вершинину передавая простыни.

И успел закрыть комнату с телами, притворяющимися мёртвыми, и выйти в соседнюю, как увидел вернувшегося Клещёва вместе с оглоблями на пороге соседней комнаты.

— Делайте носилки. Привязывайте одеяла к оглоблям, быстро.

Они суетились, пальцы путались в узлах.

— Быстрее! — рявкнул я.

Дерябин и Клещёв справились довольно быстро.

— Что дальше? — задал вопрос Клещёв.

Я обратился к обоим.

— Идёте к северным воротам, к переулку. Откроете их, когда будем выезжать, и оставайтесь там, пока не вернёмся. И ни с кем не разговаривать, никаких действий не предпринимать

— И никакой самодеятельности, — закончил мою фразу Дерябин.

— Сообразительные. В ЧК со мной не хотите поработать?

Глаза у охранников загорелись.

— Выполнять, — скомандовал я.

— Да, — отозвались они одновременно и бегом удалились.

Первым на носилках вынесли Николая Второго, затем Александру Фёдоровну, потом Алексея. Когда укладывали на носилки Алексея, он нашёл меня взглядом. Я понял, что он хочет что-то сказать. Я нагнулся к нему и услышал:

— Джой, моя собака. Пожалуйста, — умоляюще он смотрел на меня.

— Постараюсь, — пришлось пообещать ему.

Хуже всех обстояло дело с горничной Демидовой. Она так тряслась, что носилки ходили ходуном, когда мы выносили её «тело» на улицу. Красноармеец на посту во дворе заметил это. Укладывая в кузов Демидову, я скомандовал Вершинину:

— Возьми винтовку и прикончи её.

Вершинин, оторопев, посмотрел на меня.

— Лезь в кузов и делай, что тебе говорят, — и я подмигнул ему.

Моё лицо мог видеть только Глеб. Он едва заметно усмехнулся.

— Дай ему винтовку, — скомандовал я, обернувшись к стоявшему у меня за спиной бойцу.

Взяв винтовку, Вершинин ловко запрыгнул в кузов машины. Прошло какое-то время. Вершинин вылез из кузова, на штыке была кровь.

«Наверняка сообразил вытереть штык о простынь, — подумал я. — Молодец».

Глеб отдал винтовку красноармейцу и посмотрел на меня очень сердито.

Демидову положили рядом с Александрой Фёдоровной. Когда Вершинин залез в кузов с винтовкой, императрица лежала на спине с открытыми глазами, повернув голову к Демидовой и Вершинину. Нащупав руку горничной, императрица несколько раз погладила её по руке. Вершинин приложил палец к губам. Царица ещё раз погладила Демидову по руке. Та начала поворачивать голову в сторону Вершинина, увидела взмах винтовки, тут же отключилась, потеряв сознание.

Затем вынесли Татьяну и Ольгу. Следующими вынесли Анастасию и Марию. Когда Берзиен и Баранов перекатили Марию с носилок на пол кузова, Вершинин, запрыгнув в кузов, обратился к ним:

— Я сам. Идите за остальными.

Те послушно пошли за следующим телом. Стоя на коленях, Глеб подхватил Марию на руки и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, также на коленях перенёс её в глубь кузова.

Когда он укладывал её рядом с Анастасией, Маша открыла глаза. Их взгляды встретились. Первой улыбнулась Маша. Глядя в её синие глаза, он тоже улыбнулся. Маша вложила свой кулачок в руку Глеба и разжала его. Он почувствовал, как в его ладонь что-то упало. Когда Маша убрала руку, он увидел в своей ладони крестик. Глеб взглянул на княжну. Маша ещё раз улыбнулась и закрыла глаза, притворяясь мёртвой.

Глеб ещё какое-то время смотрел на Марию и был уверен: он никому не позволит причинить ей что-то плохое. Он положил крестик в левый нагрудный карман гимнастёрки, застегнул пуговицу, будто прятал самое дорогое и важное, что у него есть.

Когда он выбрался из кузова, он точно знал, что поступает правильно и что готов сражаться за эту девушку хоть с самим дьяволом.

Потом выносили Боткина и Харитонова. Сначала хотели вынести камердинера, но Боткин сказал, что он мёртв. Была отчётливо видна рана в области сердца.

— Он стоял перед Анастасией и спас её, — пояснил Боткин.

В кладовке нашли полотно, похожее на брезент. Накрыли им тела.

Карликовую собачку Анастасии и бульдожку Ольги поместили в отдельные свёртки из простыней в виде узелков. Эти узелки с собаками внутри я демонстративно небрежно забросил в кузов.

— Будут вякать — приколи их, — обратился я к Вершинину.

Тот был каким-то отстранённым.

— Вершинин, — гаркнул я. — Соберись.

Красноармейцу, стоящему у двери, я приказал подняться на второй этаж, найти и притащить ещё одну собаку.

— Живой притащи. Сам её хочу прикончить. Царям и собакам — собачья смерть, — подмигнул я ему.

Тот скривил лицо и пошёл за собакой. Баранов и Берзиен пошли за телом камердинера. Когда вынесли труп Алоизия Егоровича, появилась собака Алексея. Оказалось, она бегала на улице.

— Собаку надо изловить, — скомандовал я.

Носилки поставили на землю. В этот момент собака схватила зубами простыню и стянула её с тела камердинера и побежала вместе с ней в дом по лестнице на второй этаж, бросив простынь на середине лестницы.

— Изловите её и спеленайте прямо в эту простынь.

Обойдя грузовик, я жестом показал Клещёву и Дерябину, чтобы они подошли ко мне.

— Значит так, слушайте мою команду. После того как мы уедем, труп этого, — я показал взглядом на тело камердинера, — отнесёте в сад и закопаете. Места в кузове всё равно нет. Если белые войдут в город — такое может случиться, — пусть думают, что они в саду зарыты. Пусть тут всё перекопают. Задача ясна?

— А глубоко закапывать? — спросил Дерябин.

— Решайте сами. Как только выедем, так и приступайте.

Я и Медведев стояли позади грузовика. Медведева трясло и мутило, он постоянно сглатывал, казалось, что его сейчас стошнит.

— Успокойся, Павел, — прошептал я ему на ухо дружеским тоном. — Ты будешь свободен и богат. Тебя никто не обманет.

— Вы, — обратился я к Вершинину, стараясь говорить тихо, — сядете с шофёром. Его должны видеть.

Кажется, мои слова подействовали на Медведева ободряюще. Когда он усаживался между шофёром и Вершининым, он уже не трясся.

Водитель (а я знал, что его фамилия Люханов) начал было возмущаться:

— Зачем сюда? Нет места!

Но я его одёрнул:

— Так надо. За городом боец пересядет в кузов.

Люханов изобразил неудовольствие, но перечить не стал.

Последними в кузов забрались Баранов и Берзиен вместе с пулемётом, и я с собакой.

— Открывайте ворота.

Ворота открылись, и мы выехали на Вознесенский переулок. Вывернули на проспект, дальше — по главной улице, за пределы города, по дороге к Верх-Исетскому заводу. Впереди была тьма и неизвестность. Пёс Алексея сначала визжал, а потом начал выть. Мне вдруг показалось, что мы не уезжаем спасаясь, а едем навстречу чему-то ещё более страшному.

Глава 3.

Как только мы выехали за город, я приказал Люханову остановиться.

— Глеб, давай к нам.

Когда он залез в кузов, а автомобиль тронулся, меня вдруг осенило. Глеб, Дарья и Полина Вершинины. Я всё вспомнил.

Я вспомнил, что, когда моя дочь ещё училась в школе, она участвовала в этнографической экспедиции вместе с другими школьниками и учителями истории, организованной на какой-то грант. Они ездили по деревням Уральского региона. Общались с местными жителями, собирая и проверяя информацию об интересных людях нашего края. Изучали события, происходившие на Урале в начале XX века, память о которых дошла до наших дней.

Александре было поручено интервьюировать старожилов деревни Коптяки и написать отчёт об одной интересной семье из этой деревни. Да, из её отчёта, который я так увлечённо читал, я узнал о семье Вершининых, которые жили в начале XX века в Коптяках.

Теперь я вспомнил содержание отчёта, прочитанного двенадцать лет назад.

Из него я узнал, что Вершининых в Коптяках считали особенными. Местные думали и верили, что поселились они здесь давно, скрываясь от опалы какого-то царя (никто уже не помнил какого), но почти все были уверены, что никакие они не крестьяне, что их предки — дворяне. Уж сильно выделялись среди местных. Были очень красивыми, белокожими, не такими, как местные, и почти все Вершинины были светловолосыми. Все помнили, что с тех пор как появились Вершинины на Урале, их семейство жило скромно, не выделяясь, и зарабатывало своим трудом. Сыновья тех, кто здесь когда-то скрывался, женились на местных. Так и осталось жить это семейство в этой местности.

Но у деревенских особое место в их воспоминаниях занимало семейство Вершининых, главой которого был Николай Ефимович. Вернувшийся с «японской» на костылях, с приговором врачей, что одна нога будет мёртвой и ходить на костылях придётся всю жизнь. И то, что его жена, которую звали Серафима Ивановна, вылечила его ногу, и через год он ходил уже на двух ногах, слегка прихрамывая. Что его жена Серафима была известной местной целительницей, лечившей не только местных, но и тех, кто к ней приезжал специально. Знала, как приготовить целебные порошки, мази, настойки и другие снадобья. Что вылечивала людей от разных травм, болячек и болезней.