Слепак надевает колпак

Была половина восьмого утра, Инна собиралась на работу. Рита, еще не умытая, одетая в майку и шорты, сидела в зеленом дедовом кресле, перекинув ногу через подлокотник. На животе ее, как большая картонная бабочка, распласталась потрепанная библиотечная книжка.

Телефон не работал с самого утра; мобильный показывал отсутствие сети.

— По радио передавали, что идут магнитные бури. И солнечная буря какая-то еще. Летом тут часто так.Она сказала, сотовая связь восстановится. Тут Рите вспомнилось, как плохо она слышала голос матери по телефону, когда до отбытия поезда оставалось несколько минут; мрачную грозу в Автозаводске. Была та непогода связана с апрельскими грозами, или это Рита теперь «редактирует» воспоминания?

— Ладно, бабуль, — она хмурилась, — а почему не работает домашний телефон?Инна ответила, что ночью была гроза, — «А ты не слышал?», — и, скорее всего, весь июнь будет грозовой, дождливый в этом году. АТС может отключать линии, чтоб не было скачков напряжения.

— Ужасное место, бабушка. Что, если тут такое будет происходить, и мы не сможем до тебя дозвониться?

— Ну! Тогда, может, вот возьмете, наконец, да и приедете.

Инна рывками застегивала ветровку.

— Надо что-то придумать для тебя, Рита. Чтобы ты не торчала дома все время. Вечером, наверное, заработает. Позвоним матери.

С уходом бабушки дремота, наполнявшая комнаты, исчезла. Квартира насторожилась. Часы тикали невпопад, половицы в коридоре стонали. Рита вышла из комнаты, включила свет на кухне, радио.

— В пятницу, 23 июня в Апрельске по прогнозам синоптиков будет облачно, без осадков.

— Без осадков! — Рита открыла холодильник, достала сыр, масло, молоко.

— Воздух прогреется в дневные часы от +22 до +28, в ночные часы от +16 до +18 градусов. Ветер западный, атмосферное давление Влажность воздуха

— Не то чтобы жарища.

Светало быстро. Ветер дергал оконные рамы. Перед тем, как поставить чайник, Рита опять позвонила родителям. Попыталась. Ее мать работала на заводе, на окраине Старого города, и обычно отец отвозил ее, а потом уже сам ехал на работу. Рите хотелось услышать их голоса, рассказать им, наконец, о бабушке. Пусть б мама взяла хотя бы несколько дней за свой счет и приехала. Или купила билеты для Риты и бабушки — ее нужно обследовать, пока все не зашло слишком далеко. Она набирала номер, никто не брал трубку. Она набирала снова. И вдруг злость вскипела, обожгла ребра, Рита швырнула трубку старого аппарата.

— Ну и черт с вами!Трубка свесилась на шнуре, потом соскользнула с тумбочки и стукнулась об пол. Как будто в ответ на Ритин крик в гардеробе что-то проскребло по стенке и бабахнуло — свалились лыжи или что-нибудь еще. Осторожно, стараясь ступать неслышно, как последний из могикан, Рита подошла к гардеробу и прижала к двери ладонь. Дерево было теплым, и от этого как будто живым. Круглая стеклянная ручка повернулась, дверь открылась. На полу и на антресоли стояли обувные коробки, на вешалках висели куртки и пальто. Рита узнала свое малышовое пальто в сине-зеленую клетку, еще совсем хорошее; зеленая куртка дедушки, — старая, печальная, — тоже была здесь, висела на крючке. Рита раздвигала вешалки, вдыхала ароматы осени, старой шерсти, табака. Пальцы коснулись шершавого, мягкого: мамино замшевое пальто. Меховой воротник пах ее духами. Справа на полках стояли банки смородинового, клубничного варенья, темные, таящие глубокий рубиновый отблеск. Рита уже собиралась закрыть дверь, как сзади крикнула половица. Плотное тепло живого существа за ее спиной было так же ощутимо, как холод дверной ручки. Кто-то стоял позади Риты. Пахло табаком и бензином. Рита узнала, разгадала почти сразу: это был запах дедовой «Оки», которая не раз на рассвете, рассекая ледяной розовый воздух, мчала Риту с бабушкой в Москву или в Коломну. Она перестала дышать. Слушала, как дребезжит холодильник, а в животе то вспыхивал, то опадал едкий жар. Обернулась — и в коридоре уже никого не было. Рита была одна. И часы все тикали, то умирая, то воскресая опять. Она облокотилась спиной о прохладную стену, трогала кончиками пальцев шершавые обои. Горло перехватило, внутри набухала боль, большая, как река, которая поднимается над плотиной, чтобы смыть ее и затопить город.

Свет, густые кроны кленов и ракит бросают на асфальт теневое кружево. То, что случилось несколько минут назад, все еще мучило Риту; в сухую апрельскую жару ее пробирал озноб. Не то чтобы она поверила, что в бабушкиной квартире водятся призраки.

«Я слишком долго не приезжала в Апрельск».

Но что значит долго? Лет семь или восемь? Надо спросить у мамы. Не у бабушки. Бабушка обидится, если Рита спросит. В общем, ясно, ее не было слишком долго. Время шло, в центре города поставили новую автостанцию, каждый год меняли скульптуру центрального фонтана, достраивали и перестраивали спортшколу. Но квартире на Речной годами ничего не менялось. Если от человека, когда он уходит в мир мертвых, остаются какие-то отпечатки, отражения, почему бы им жить в месте, где все всегда по-старому? Откроешь дверь гардероба — запахнет дедушкиной "Явой". Поднимешь трубку телефона — застрекочет голос какой-нибудь старой бабулиной подругой. Дело не в призраках, конечно. Дело в оживающей памяти.

Она прошла мимо «Поплавка», маленького магазина на берегу, где бабушка Инна покупала молоко и хлеб. Почти у самой воды была припаркована машина с местными номерами, вцепился тонкими ножками в глину мангал. Две бледных женщины в ярких купальниках и девочка лет восьми плескались в воде неподалеку от берега. Время от времени купальщицы что-то кричали мужчине, сидевшему на низком складном табурете.

Зажав в губах сигарету, коренастый апрельчанин нанизывал облепленные луком куски мяса на стержни шампуров. Рита издалека ощутила запах ядреного маринада.

— Я водяной! — девочка ныряла и в воде хватала женщин за ноги, — пап! Я водяной!

Женщинам ее игра явно не нравилась, одна из них наклонилась и что-то сказала девочке. Та стояла секунду, ошарашенная, потом, визжа и разбрасывая брызги, скачками вылетела на берег. Рита как раз поравнялась с мужчиной, когда девочка, дрожа, присела на корточки около таза с шашлыком. Она что-то сказала мужчине, испуганно заглядывая в глаза.

— А нечего на глубину лезть, — он зыркнул на женщин, волосатая рука снова нырнула в тазик с мясом.

— Они сказали, она меня утащит! Кто «она»? Разве может кто-то утащить тебя под воду? Водяные же ненастоящие! И феи, и дед Мороз, они все — ненастоящие!

Рита уже прошла мимо, когда мужчина рявкнул:

— Что ты мне мозги пудришь, Катя! Хотела купаться — купайся!

Рита обернулась, замедлила шаг. Девочка вскочила.

— Сам купайся! Сам плавай в этом сраной речке! Я хочу в Геленджик! А тут вообще купаться запрещено!

— Чушь! — сказал мужик. — Мы здесь всю жизнь купаемся.

Но это была не чушь, девочка Катя показывала отцу на погнутый знак, стоящий у берега. На знаке занес руку над волной черный пловец. Он был жирно перечеркнут красной линией.

Женщины, может, девочкины мама и тетка, смеялись. Рита хорошо помнила: раньше тут никакого знака не было. Не было, и зря: дно Сороки около Поплавка илистое, с ямами. Сейчас берег был пустой, неухоженный, но, когда Рита была маленькой, тут был пляж, сюда возили песок, и ямы никого не смущали. В девяностых летом от дороги тянулась вечная очередь к Поплавку; так и стояла открытка перед глазами: улыбки, панамки, мороженое; детский визг и плеск воды не утихали с утра до вечера. Все апрельчане знали, что дно здесь подлое, но никто не обращал на это внимания.

«Если утонешь, домой не приходи», — Рита не помнила, кто это сказал, обронил походя добрососедское напутствие.

Она ускорила шаг, пробормотала: — Ну его к черту, это купанье

Дорога свернула, река ушла далеко вправо. Впереди лежало блестящее, тихое-тихое Тихое. На противоположном берегу краснел замковый комплекс спортшколы, дугой изогнулось общежитие для спортсменов, одетое в сияние зеркальных панелей. Вдали лежали просторные квадраты футбольных полей.

Ритин берег был не такой роскошный. Слева от дороги тянулся местами повалившийся бетонный забор, к нему от дороги поднималась пирамида резиновых покрышек, выглядывавших из-под осыпающейся почвы. Над забором торчали белые остовы старых построек, бетонные сваи, ржавые прутья арматуры. Когда-то Апрельск был закрытым военным городком, и на месте развалин стоял авиастроительный институт; Ритин дедушка какое-то время работал здесь.

За институтом целилась в небо кирпичная труба котельной, где до сих пор работала бабушка Инна.

На первом повороте показалось желтое здание детского магазина. Погруженные в солнечный сон, на стенах его застыли в хороводе поблекшие медведи, волки и зайцы. Сразу за магазином Рита нашла маленький Дом творчества, сложенный из красного кирпича. Коврик газона по обеим сторонам от входа был густо укрыт мохнатыми одуванчиками.

Тут она остановилась. От стен тянуло холодом. Рита вспоминала, каково было в поезде общаться с Марком, как он упоминал мимоходом названия мест, и названия царапали слух и воображение. Как будто что-то значили. Как будто были знакомы и Рите. Вспомнила, какой отклик они вызывали: ощущение, что она сходит с ума. Летит вверх тормашками в гудящий колодец. Что, если друзья Марка – такие же? Что, если

— Это был просто фокус, — тихо сказала Рита. Она села в поезд усталая, не выспавшаяся, только после экзаменов; переживала о бабушке. Поэтому все было так странно или казалось странным.

Еще можно было пройти мимо апрельского Дома творчества, никто ее внутрь не толкал, но в Рите боролись страх и любопытство. И любопытство пересилило. Она толкнула дверь и вошла.

Дохнуло запахом влажной известки, на веки легла прохлада. Маленький холл. Серый свет, льющийся из окон, едва достигает лестницы. На широких подоконниках стоят пластиковые горшки с фиалками и разросшимся молочаем, недалеко от входа висит в раме под стеклом расписание. Рита подошла, спустилась взглядом по списку. Названия были написаны шариковой ручкой: кружок фотографии, баян, гитара, танцы, батик.

«Серьезно, столько кружков для такого маленького Апрельска?»

Изостудии в списке не было, как она ни искала, как ни перечитывала список.

Откуда-то сверху донеслись глухие щелчки. Рита пошла на звук, поднялась по широкой парадной лестнице, у ступенек были стертые, оплавленные края. На площадке между первым и вторым этажом стоял ряд бетонных кадок с засыхающими растениями. В узком прямоугольном окне, спускавшемся с первого этажа на второй, открылся вид на внутренний двор, занесенный песком. Сквозь грязное стекло виднелись настоящие дюны и островки мха, разросшегося, как подводные водоросли. Рита одолела еще один марш и оказалась на балконе. За стенкой из зеленых стеклянных блоков открылся коридор. Правый «рукав» лежал во тьме и заканчивался черной дырой. Левый коридор вывел в неожиданно просторную, светлую и гулкую рекреацию. Невесомая пылевая вуаль посверкивает в воздухе, двери кабинетов идут в ряд, ни номерков, ни других отличий. Сухой, резкий щелчок раздался совсем рядом. Рита шагнула к ближайшей двери. В кабинете кто-то разговаривал, она не могла различить слов. Потянула ручку, и голоса тут же смолкли.

Кабинет был совсем не похож на школьный класс. Много свободного пространства, мягкий свет. Большое прямоугольное окно разделено на секции, как коробка акварелей. Пахнет краской и пылью. Парты составлены в центре кабинета, так что получился один большой длинный стол; он накрыт чем-то, похожим на старую штору. У стен стоят облупленные стеллажи с пластиковыми контейнерами на полках, вразброс свалены стопки разноцветных плиток. Рита вспомнила, как называется стекло, из которого складывают мозаику: смальта. На полу у окна она заметила несколько больших обструганных пней с привинченными к ним кусачками.

Удивительное место; вот он, вычеркнутый из списка кружок мозаичистов.

На учительском столе в дальнем конце просторного кабинета лежала забытая кем-то вязаная шапка, а у высоченного книжного шкафа громоздились как попало вырванные из него ящики, рядом — коробки, папки для документов. Пыль стояла в воздухе прозрачными слоеными облаками, поблескивала, как невестина фата. За последней партой кто-то прятался.

Рита шагнула вперед. Что-то, похожее на черный ком, закатившийся в угол, теперь развернулся. Выпрямился. Это был человек. Девчонка, на год или два старше Риты. Бледная, густо накрашена, губы пухлые, бескровные, почти белые. Нечёсаные волосы скручены в пучок на макушке. Девчонка была одета не по погоде – в черный пуховик и зимние ботинки на высокой платформе.

— Извини, — Рита встала спиной к доске и лицом к девчонке, — это же студия мозаики?

Девчонка пинками загнала картонные коробки в угол, лежащие на полу папки бросила на ближайшую парту.

— Была, — буркнула она, вытирая лоб предплечьем, — больше нет. Прикрыли лавочку, — она наклонилась и подхватила с пола рюкзак — И правильно сделали. Ты кто? Что тебе тут надо?

— Хотела найти студию мозаичистов. Я пару дней назад приехала.

— Да ладно! Откуда? — девочка приблизилась. От нее сильно пахло мятной жвачкой и мокрой одеждой.

— Из Автозаводска.

Девчонка пару секунд смотрела молча. Потом кивнула. Взгляд ее соскочил на преподавательский стол и она, как будто о чем-то вспомнив, подскочила к нему, выдернула ящик. По дну прокатился и стукнул о стенку огрызок карандаша.

— Вот гадство

Девчонка сгребла со стола шапку и снова повернулась к Рите.

— Ты опоздала. Но считай, повезло.

То, что девочка обыскивала кабинет, было странновато, но мало ли, как у них тут, в Апрельске, как у них тут, в студии, принято; но то, как она лихо расправилась со столом учителя, залезла в ящик, покоробило Риту.

— Что ты ищешь?

Девчонка вскинула руки: — Свои картинки, что!

Она оказалась рядом, и Рита увидела: девчонке все-таки жарко, верхняя губа в росе пота.

— Хорошо, когда есть что-то, что может тебя защитить, — она смотрела Рите прямо в глаза, и взгляд ее карих глаз был пьяным, сонным. — Песня, вещь какая-то. Но лучше всего — картинка. Мои он украл!

Она затравленно огляделась, словно прощаясь с надеждой отыскать что-то в устроенном ей самой бардаке.

— Будь на стреме, как тебя там, зовут, я не знаю. Девочка, — она поморщилась. — Не ходи к Пэ-А, — она широко открывала рот, будто Рита была глухонемой, и погрешность артикуляции могла ввести ее в заблуждение. — Нельзя было показывать мозаику, — она схватила и тряхнула Риту за руку. Грубый электрический мороз продрал до костей. Рука девчонки была на ощупь как мясо из холодильника.

— Не ищи тех, кто может тебе что-то рассказать, девочка. Много будешь знать — мало будешь спать! Не ходи на Окраину! И никогда не приходи больше сюда. Эта студия больше не работает.

Тут девчонка оттолкнула Риту и выскочила из кабинета. Слышно было, как тяжело бухают по лестнице громоздкие ботинки.

Рита стояла, оцепенев. Ни одной мысли не было в голове. Посверкивали, встревоженными движением, слои пыли. Наконец, глаза заслезились, рот растянул отчаянный зевок. Рита потерла лицо руками.

«Много будешь знать — мало будешь спать».

— Чего еще? — пробормотала Рита. — Чушь какая

Надо было уходить из мастерской, хотя бы для того, чтобы ей не приписали погром, но Рита, все еще зевая, приблизилась к столу. К общему столу, не преподавательскому. Любопытно было узнать, что лежит там, под серой тканью, похожей на штору или большое серо-белое, в темных пятнах, покрывало. Хотелось увидеть мозаику, которую никому нельзя показывать.

Рита закрылась предплечьем от пыли и широко откинула край полотна. Взгляду открылась столешница полотно притиснутых парт, большой картон, на нем — набросок мозаичного ковра. «Бывший» набросок. Картон был испорчен, будто на него вылили воду из кувшина; от набора осталось только цементное крошево и, кое-где, цветные брызги смальты. Рита стояла, пока не разобрала фрагменты бывшего узора: глаз, крыло, рисунок древней стены.

Кто мог уничтожить такую большую работу, которая, по всей видимости, была едва начата? Черт их разберет, сумасшедших апрельчан

Тень и холод помещения превращали кабинет в прозекторскую. Постояв еще немного, Рита накрыла шторой разбитые глаза и города вышла из мастерской.

Дома, на Речной, все еще было неспокойно. Половицы постанывали, как будто кто прогуливался невидимкой по коридору; в потолок, — будто кто развлекался на чердаке, — раз за разом бил и долго катился шарик. Радио на кухне работало с перебоями, голос ведущего бормотал почти без пауз, будто он, устав принимать звонки, бесконечно молился в прямом эфире о чем-то своем.

Рита закрылась в комнате деда, задернула шторы так, чтобы только узкая полоса света ложилась на ковер. Забравшись на диван с ногами, она терла, грела руку, покрывшуюся «гусиной кожей», но мурашки так и не исчезали

«Сумасшедшая», — думала Рита про девчонку из Дома творчества.

В нижних тумбах книжного шкафа она нашла свои детские альбомы с рисунками. Там оставались пустые страницы и, чтобы отвлечься, Рита переместилась за письменный стол деда, разложила над альбомами найденные огрызки карандашей и цветные ручки. Жуткая щекотка в животе жужжала: рисуй, рисуй. Рита набросала шариковой ручкой бабушку, новую детскую площадку в росчерках ивовых ветвей, Марка, как тот сидит, уткнувшись в телефон. «Змейка», — подписала последний рисунок.

Она прикрепила рисунки к стене над диваном, как делала дома, в Автозаводске, если случалось нарисовать что-то стоящее. Дедушкина комната стала еще чуть больше «ее».

Около восьми вечера домашний телефон заработал. Бабушка Инна дозвонилась до Ритиных родителей, и это был очень странный разговор. Когда та сказала, что Рита ходила гулять, мать раскричалась. Рита даже не стала выходить из комнаты, подслушивала через дверь. Бабушка так же сообщила, что ни за что на свете не поедет в Автозаводск.

Мать еще что-то сказал; бабушка Инна, очевидно, в ответ на сказанное, заявила дочери, что та — тюремщица. Потом бросила трубку.

Рита после вышла к ней на кухню, Инна сидела за столом несчастная, разбитая. Уставилась в сканворд, но в упор его не видела. Рита спросила ее, почему они с матерью поссорились.

Инна подняла голову: — Она ведь нам не звонила? Ну, так позвонила я. Сказала, что у нас все хорошо. Сказала, ты погуляла немного. «Ну, и она сказала, что я — Инна утерла рот знакомым нервным жестом», — сказала, я совсем не слежу за тобой.

Инна смотрела на Риту обеспокоенно, изучающе:

— Где ты была? Куда ходила сегодня? Ты что, делала что-то плохое?

Собираясь в Апрельск, Рита знала, что мать будет против ее одиноких прогулок. Хотя они не раз это обсуждали, хотя мать сама отпустила ее.

— Мне уже не семь лет, она не может заставить меня сидеть в четырех стенах все лето.

— Ну да, да, и все-таки? Ты уходила без меня?

— Я ничего плохого не делала, бабуль. Дошла до дома творчества, чтобы посмотреть кружки.

Рита и Инна решили, что Ритиной матери не обязательно знать об «одиноких прогулках»; решили, что Рита гуляет по Апрельску аккуратно, и только в людных местах. Даже лучше вообще не заглядывает дальше центра. Про Марка Рита все еще не говорила бабушке Инне; все еще неясно было, увидятся ли они до Ритиного отъезда хоть раз.

Той ночью Рита видела странный, тревожный сон. Видела серебряно блестящие рельсы. Свистел ветер, грохотали колеса. Сквозь белую, мертвую зиму, летел поезд. От внешней смертоносной стужи пассажиров защищали печки, которые топились в голове вагонов. Хвост поезда уже был мертв, тамошние печи замерзли и покрылись ледяной коркой. Вместе с бабушкой Рита выбралась из остывающего вагона. Они пробирались сквозь состав в поисках свободного купе в каком-нибудь из отапливаемых вагонов. Воздух наполняла дрожь железа, лязг сцепок. Дверь за их спиной распахнулась. Белый пар потек над ковровыми дорожками. Дверь тамбура лязгнула, и показался проводник, только одет он был почему-то в водолазный костюм: окошко огромного шлема треснуло, резиновый шланг тащился по полу. Он совсем окоченел и двигался с трудом. Бабушка дернула Риту вперед,та споткнулась, оглянулась снова и встретилась взглядом с Водолазом.

Бабушка тянула Риту вперед; пришлось собрать силы и бежать, нестись сквозь состав, хотя ноги подгибались от ужаса. Рита все спрашивала бабушку, закрыл Водолаз за собой дверь? Бабушка говорила, что, конечно, закрыл. Сказала так: «некоторые из нас работают там, снаружи, и одеваются в специальные костюмы, чтобы не замерзнуть». Там, снаружи, объясняла бабушка, ничего нет, а ведь нужно иногда что-то починить, подлатать обивку вагона, чтобы холод не проник внутрь.

Они задерживались у дверей купе, и бабушка Инна прикладывала ладонь к дверной створке, чтобы проверить, топится ли вагон. Водолаз, шаркая, плелся сзади. Слышно было, как он подволакивает ногу, как звенят ключи в его руке. Его лицо было покрыто инеем, но живые глаза все еще двигались в исходящих паром глазницах. Связка ключей в его правой мерно звякала. Ключом, похожим на трубочку, он отпирал двери тамбуров.

«Отравился холодом», — сказала бабушка, и они все бежали, бежали вперед.

А потом бабушка вдруг исчезла. Рита звала ее, но та не откликалась. В коридоре становилось все холоднее: видимо, проводник все-таки не закрыл за собой люк, здесь больше нельзя было оставаться. Рита толкнула ближайшую дверь в купе и оказалась в жарко натопленной комнатке. Сидя на нижней полке, там грелись женщины, с ног до головы укутанные в платки. Остальные полки были свободны. Рита села рядом с ними. От стены напротив шел жар, за ней находилась бойлерная. У женщин по лицам текло из-под платков, так им было жарко. Одна из женщин сказала непонятное: «жар костей не ломит».

Водолаз шаркал совсем рядом. Рита уже знала: если он войдет, то заразит холодом всех вокруг, и тогда и сама Рита, и эти укутанные исчезнут, изойдут белым паром. Что-то с дребезгом упало на пол: это проводник-водолаз уронил ключи. Не в силах поднять их, он мучительно царапался в последнюю запертую дверь.

Становилось все холоднее. Печь, отапливающая вагон, быстро остывала. Чтобы не сойти с ума от страха, Рита достала из кармана фломастеры, которые нашла днем в ящике дедушкиного стола. Не обращая внимания на женщин, которые уже не двигались, не бубнили, а постепенно примерзали к стене, она нарисовала на горячей белой стене: дома, реку и мост через реку, высокий холм с россыпью построек.

В купе потянулся запах цветов и чистый йодистый дух морской водоросли. Горячий ветер дунул в лицо. Рита встала коленями на сиденье и, ухватившись за гладкие перила моста, протиснулась сквозь мягкую стенку купе — в летний полдень побережья. Выбралась на каменный настил.

Победила, спаслась! Она оглянулась: дверь купе отъехала в сторону. Дыхание безрукого Водолаза заморозило самый последний вагон.